Фрунзе. Том 2. Великий перелом

Для поднятия же уровня профильной компетентности все эти «унтера» уже к началу 1927 года прошли через краткие курсы. И продолжали учиться. В том самом центре, который Фрунзе и Дзержинский уже к тому времени создали. Более того, их всех обязали получить еще и подходящее профессии профильное гражданское образование. Хотя бы средне-специальное, но лучше – высшее. И нарезали сроки «дорожной карты». Причем унтера, получившие шанс, не стали воротить носа и ответственно взялись за дело. Со всем возможным рвением.

Самым первым результатом подобного решения стало то, что по Москве посыпались старые порочные связи. Бывшие унтера, не устроившиеся в новом мире, имели свои счеты как с партийцами, так и с уголовниками. Жили-то они все эти годы не сладко.

Старые сотрудники, конечно, остались. Единично. Как раз такие вот, как сам Феликс. Идейные. Но они этим «фельдфебелям» не мешали. Отнюдь. Даже помогали. Поскольку видели их рвение по работе и отсутствие «мутных схем», то есть принимали, по сути, за своих.

Партия, конечно, на все эти игры Дзержинского и Фрунзе смотрела крайне прохладно. Почему? Так ведь эта чистка привела к тому, что у многих партийцев, в том числе высокопоставленных, оказался сломан их маленький «бизнес». Из-за чего резко упал их уровень жизни до совершенно неприличного уровня – до зарплаты. К чему они оказались морально не готовы[3]. Как и их жены. Особенно их жены.

Впрочем, пока они помалкивали, надеясь, что гроза отгремит и все вернется на круги своя. В конце концов, Дзержинский тряс только своих людей и разного рода воровские малины. Партийцев же если и привлекал к ответственности, то рядовых.

Вот они и мыслили – все люди хотят жить и жрать. Причем жить как можно дольше, а жрать как можно слаще. В партии считали, что, когда эта возня закончится, можно будет все вернуть на круги своя. А то, может, и больше отжать. И хоть и воспринимали деятельность Дзержинского очень прохладно, но открыто против нее не выступали. Тем более что он делал большое дело – чистил московские банды, которые представляли в 1920-х годах весьма нетривиальную и всеобъемлющую беду с прекрасно укрепленными малинами. И вероятность быть ограбленным, а то и убитым этими ухарями была даже у наркомов или членов Политбюро.

Да, конечно, его деятельность несколько ломала бизнес.

Их бизнес.

Ну это не беда. С мошенниками дела вести как-то проще, чем с тупыми и агрессивным мастерами гоп-стопа. И денег это приносило много больше. Так что параллельно с процессом чистки центрального аппарата ОГПУ всей верхушкой и средним звеном московской партийной организации шел поиск продуктивных мошеннических схем и исполнителей для их реализации…

К началу 1927 года первичную задачу Дзержинский решил. И готовился к чистке уже региональных аппаратов, поэтому нуждался в новых унтерах. Вот и обратился к Фрунзе, у того ведь тоже имелись определенные виды на этих ребят. Он их активно привлекал в армию. И требовалось согласовать столь щекотливый кадровый процесс. Чтобы не переругаться из-за них.

– И на заводы. Их нужно поставить на заводы, – заметил нарком.

– Так мы и так на все заводы военные поставили таких унтеров.

– Не только на военные. При каждом заводе должен быть особист, чтобы приглядывать за его работой и хищениями. Сам же уже понял, насколько все это сурово.

– С этими бы разобраться… – отмахнулся Дзержинский.

– А я и не говорю, что сейчас. Ты очень правильно поступил, что начал с центрального аппарата. Рыба, как говорится, гниет с головы. Приведешь в порядок его. Потом ключевые региональные аппараты. Потом остальные. И только потом уже можно будет создать сеть на всех более-менее крупных предприятиях и объектах. Тех же ключевых железнодорожных узлах.

– Ты представляешь, как это раздует аппарат?

– Его все равно раздувать. Люди не стальные. Их нужно умеренно нагружать, чтобы на долгой дистанции не упали как загнанные лошади. Это мы с тобой бессмертные пони, другие люди так не могут, – заметил Фрунзе, напоминая ему шутку, рассказанную уже не единожды. – Не сильно, конечно, раздувать. Но втрое – точно. Плюс отдельно группа спецназа и штат выездных бригад оперативников.

– Иногда мне кажется, что не я, а ты управляешь ОГПУ, – несколько раздраженно фыркнул Дзержинский.

– Так я просто говорю. Высказываю мнение, – пожал плечами Фрунзе. – Со стороны. И с удовольствием выслушаю твои соображения относительно армии. Все мы люди, все мы человеки. И у любого может глаз замылиться, или он от усталости что-то пропустит. Решение же принимать тебе и только тебе.

– Все верно, – покивал Феликс. – Это я так – ворчу. Устал…

Коснулись в беседе они и Тучкова[4].

Он оказался тесно связан с так называемым «ягодным делом». Через Генриха и его связи, оставшиеся еще со времен Свердлова, он реализовывал изъятые церковные ценности. Далеко не все, но весьма много. Те самые, что регулярно «пропадали» после конфискации. И Дзержинский не знал, кем его заменить, потому что он вроде как успешно занимался церковными делами.

– А успешно ли? – отхлебнув из кружки, спросил Фрунзе.

– А разве нет?

– Если хочешь, я тебе расскажу, как это все выглядит со стороны простых крестьян и обывателей. Если нет – то и помолчу. А то ты и так уже вон ворчишь.

– Ты обиделся, что ли?

– Шутишь? С чего? Ты просто устал, и я не хочу тебя пустой болтовней перегружать. Сам я в церковных делах не силен. И могу только пересказать, что слышал краем уха. Ты ведь знаешь, я с простым людом охочий поболтать.

– Знаю-знаю, – расплылся в улыбке Феликс Эдмундович. – Иной раз подойдешь к заводу и с каким-нибудь слесарем языками зацепишься. А у директора местного семь потов сойдет, пока он стоит и наблюдает за тобой в окошко. Мой человек думал, что у того сердечный приступ случится за время разговора.

– И ведь не зря беседовал.

– А кто говорит, что зря? Очень даже дельно. Да и этот «жучок» себя выдал с головой…

Немного пошутили. Посмеялись, вспоминая тот забавный эпизод. После чего Фрунзе перешел к куда более серьезной теме. К деятельности Тучкова.

– Если очень кратко, то его усилия ведут к тому, что РПЦ теряет централизацию.

– А это плохо?

– Это катастрофа. Смотри сам. Пока у церкви есть единый центр, она является единым телом, единой структурой. С ней можно как-то адекватно взаимодействовать. Через ее руководство. Если добиться ее системного раскола, то потребуется договариваться уже с каждым из осколков. А это уже намного больше усилий и проблем. Посмотри на старообрядцев. Ты хоть представляешь себе объем усилий, который нужен для того, чтобы с ними о чем-то договориться? У них, по сути, в каждом селе своя церковь. И соседи им не указ. Я утрирую. Но лишь для того, чтобы подчеркнуть катастрофичность этого пути.

– А зачем с ними договариваться? – нахмурился Дзержинский.

– А как вы мыслили с ними вообще взаимодействовать?

– Расчленить и извести, построив атеистическое общество.

– У нас около 80–90 % населения или верующие, или как-то ассоциирующие себя с религией. Но на долю РПЦ порядка 70 % верующих, а может, и больше.

– Много. Согласен. Образование и просвещение позволит им перейти в атеизм.

– Брось. Если человек верующий, то, скорее всего, это с ним будет всю жизнь, так как это форма его мировоззрения. Часть его бытия. Даже если он станет на людях утверждать обратное. А теперь представь: церковь разбивается на массу не связанных между собой осколков и уходит в подполье. Ведь она находится под ударом, и уход в подполье, согласись, вполне естественный для нее шаг в сложившихся обстоятельствах. И делает она это все, имея вот ТАКУЮ монументальную среду поддержки у населения. Представил? Спешу тебе напомнить, что у нее опыта существования в подполье куда больше, чем у всего революционного движения, вместе взятого. И в куда более суровых, жестких условиях.

– Мрачная картина получается… – раздраженно потерев лицо, прошептал Феликс Эдмундович.

– Как несложно догадаться, оказавшись в таком положении по нашей вине, церковь вряд ли станет выступать нашим союзником. И начнет вести очень мощную подрывную деятельность. Ты что-нибудь читал о Кавказской войне? Вот ее мы и получим. Когда при формальном доминировании у нас земля под ногами гореть будет из-за того, что буквально каждый имам, то есть священник, станет вести проповеди, призывающие с нами бороться.

– Ты нагнетаешь.

– Даже не начинал. А могу. Хочешь расскажу тебе о том, чью сторону займет церковь, загнанная нами в подполье, если Союз ввяжется в большую войну? А вместе с ней и люди, для которых эти священники будут авторитетом. Или, быть может, ты сам догадаешься?

Дзержинский грязно выругался.

– Тучков с компанией не действовали эффективно. Нет. Они вредили. Да так сильно, что не пересказать. Строго говоря, принести Союзу больше вреда на этом поприще попросту невозможно.

– Но… Черт!

– А теперь еще один момент. Я его тоже не раз слышал. У нас в Союзе юридически свобода совести и церковь отделены от государства. Так?

– Так.

– Свобода совести говорит о том, что каждый волен верить в то, во что пожелает, то есть правовой основы преследования собственно церквей у нас и нет. Отделение же церкви от государства говорит о том, что ни одна религия в Союзе не может быть государственной. Так?

– И что?

– А то, что современное движение воинствующих безбожников, которых породил Тучков совместно с Луначарским, соорудило некую форму религии, основанную на отрицании православия. Атеист получается у них не человеком, который живет вне парадигмы веры. В рамках научного мышления. Он у них получается человеком, который верит в то, что Бога нет. Верит, понимаешь? А это верный признак религии. Они продвигают атеизм как религию. Быть может, ты уже обратил внимание на то, как Луначарский трудится над созданием культа почитания Владимира Ильича Ленина? Человек он, безусловно, заслуженный. Был. Но Луначарский создает его культ. По сути, новое божество. Как это воспринимается верующими?

– Как сотворение себе кумира, – хмуро произнес Дзержинский, который мечтал в детстве стать католическим священником. И уж что-что, а заповеди знал назубок.

– А если почитать отдельные высказывания этих деятелей, то они заходят куда дальше и утверждают, что они ведут с Богом борьбу. А ведь богоборчество и атеизм – разные вещи. Ребята явно заигрались. Или, быть может, они это делали осознанно? Так или иначе, но для простых верующих это все очень сильно отдает банальным сатанизмом. Ведь богоборчество в сути своей что? Восстание против Бога. А кто у нас главный небесный бунтарь? Правильно. И как следствие, поддержки советской власти на селе это никак не добавляет. Особенно из-за неудачных параллелей с нами. Мы ведь получаемся богоборческой властью. Со всеми, как говорится, вытекающими последствиями.

– Сатанистов ты зря привел.

– За что купил, за то и продал.

– Так уж сатанистами и называют? – подавшись вперед, спросил Феликс.

– А то и похлеще. Люди-то куда более щедрые в таких оценках. Да и основания, вероятно, есть, отличные от простых умозаключений.

– Какие еще основания?

В свое время, работая в УБОП, Михаил Васильевич слышал о «доме Жемчугова» в Курске. Где в 1990-е нашли в подвале своего рода гекатомбы с замурованными и явно принесенными в жертву подростками. Анализ останков показал, что они относились к периоду от начала XIX века до конца 1930-х, то есть их там около века убивали и замуровывали. Вот Михаил Васильевич и поведал отрывочно эту историю, подавая ее как слухи. Дескать, слышал. Решил навести справки. Дом действительно мутный. Местные жители разное болтают. А сотрудники ОГПУ Курска его словно в упор не видят. Так что он туда дальше не полез. Не его зона ответственности.

– Но зачем? Какой смысл? Не понимаю… – покачал головой Феликс.

– А то ты не знаешь? – смешливо фыркнул Фрунзе.

– О чем?

– О том, что еще в самом начале в ЧК пришло очень много… к-хм… старообрядцев.

– И какая связь?

– Старообрядец старообрядцу рознь. Этим словом называют очень много разных течений, приличная доля которых к христианству уже давно никакого отношения не имеет, кроме самоидентификации, – мрачно усмехнулся Фрунзе и поведал ему массу всего интересного.

Например, про «тюкальщиков» – секту старообрядцев, которые считали, будто бы вознестись в Царствие Небесное можно, только погибнув как можно более болезненным образом. И старались в этом помочь всем, до кого руки дотягивались. Даже если эти «все» не сильно рвались в рай. Самый популярный способ «вознесения» у них был связан с разбиванием костей молотками, через что их «тюкальщиками» и прозвали.

Или другой пример, секта «бегунов». Они проповедовали отказ от социальных институтов, денег, работы, законов мирских и так далее. Мутя воду везде и всюду. Сами же при этом активно побирались, выклянчивая деньги, совершали преступления, грабежи, убийства. И вообще вели себя крайне деструктивным образом. Кроме того, их не раз ловили на ритуальных убийствах как подростков, так и детей – для получения крови, идущей на их ритуалы. Так, например, в некоторых группах «бегунов» считалось необходимым раз в год совершать причастие кровью. И брали они ее отнюдь не добровольно и по капельке. Из-за чего местные жители, когда узнавали о появлении в их краях этих кадров, могли легко устроить самосуд и перебить их от греха подальше.

И так далее.

И по мере того, как Фрунзе рассказывал про этих прекрасных людей, Дзержинский все сильнее и сильнее обхватывал голову руками.

Михаил Васильевич еще в бытность свою работы в УБОП со всем этим зверинцем познакомился. По бумагам. И знал, что вся эта гадость и во времена РФ нет-нет да попадалась в руки оперативников. Как и о том, что именно эти люди в основе своей и хлынули в советскую милицию и ЧК на заре их становления.

Их начали чистить только ближе к концу 30-х. Но очень осторожно. Серьезно же взялись лишь после войны и более-менее разобрались как бы не к началу 1970-х. В 1930-е же обычной историей было увольнение из НКВД людей за «сочувствие» к тем же «тюкальщикам» или даже, прости господи, «скопцам». Простое увольнение. О том, какие художества там натворили эти веселые ребята, даже и речи не шло. А ведь именно с этими замечательными людьми и связаны многие перегибы на местах в работе органов. Выразившиеся как в фабрикации дел 1920-х – 1930-х годов, так и во внесудебных расправах.

Не только с ними, конечно. Но без них ничего бы не получилось. Фрунзе об этом знал отчетливо. И постарался столь неприятные сведения осторожно донести Дзержинскому, объяснив, чем это грозит. И повернув вопрос так, будто бы деятельность Тучкова по сути своей контрреволюционная и откровенно вредительская. Дескать, он, как и в свое время Свердлов, стремился как можно сильнее навредить революции. Сорвать ее. Настроить против нее широкие массы людей.

Почему он решил, что Дзержинский не относится ко всей этой тусовке? Очень просто. Феликс любил детей. И сделал для беспризорников ОЧЕНЬ много. А еще по работе в органах он запомнил: не всякий, кто не любит детей, сатанист, но всякий сатанист их не любит. Именно поэтому Михаил Васильевич и решил разыграть с Дзержинским эту карту.

– Кошмар… – тихим, словно бы замогильным голосом произнес глава ОГПУ, когда нарком по военным и морским делам замолчал.

– Теперь ты понимаешь во что тебя втянул этот… хм… эффективный сотрудник? Осознаешь, ЧТО о тебе и всех нас из-за него и его подельников думает простой люд?

Феликс Эдмундович невольно перекрестился и буркнул:

– Custodi et serva[5].

После чего замер и изумленно уставился на Фрунзе. Но тот вообще никак на это не отреагировал. Словно этот поступок был чем-то обыденным и повседневным.

Сильно задерживаться после этой дискуссии он у Дзержинского не стал. Знал его характер. Сейчас ринется все проверять. Возможно, даже сам в Курск поедет. Мешать и отвлекать его не имело никакого смысла.

Вышел на улицу.

Вдохнул полной грудью морозный воздух.

И улыбнулся.

Этот разговор он давно готовил. Да только случая не представлялось подходящего. Слишком уж дивную и редкостную хрень творил этот Тучков со компанией. Из-за него и в армии разброд и шатание, и в тылах. Так что, если Дзержинский сделает нужные выводы, можно будет как минимум это безумие прекратить.

Он скосился на курящего прохожего.

Самому тоже хотелось.

Но он продолжал крепко работать над своим здоровьем, поэтому табаком не баловался. Пусть и хотелось. В эти годы курили едва ли не все. Во всяком случае, такое впечатление создавалось. И это получалось крайне заразительно.

Нарком тяжело вздохнул, проводив взглядом очередного курильщика, и нырнул в автомобиль. Теперь его ждал завод АМО, откуда с утра звонили. Дескать, они готовы продемонстрировать результат по созданию одного ноу-хау. Важного и крайне нужного. А именно универсальных транспортных контейнеров. Подходящих размеров для того, чтобы установить их на 20-тонную железнодорожную площадку. Ну и, как следствие, первый в истории седельный тягач для их транспортировки на базе АМО Ф-15.

Понятно – выглядит как насмешка.

Но Фрунзе если и опережал время, то не сильно. Потому что в Союзе и так появились первые в истории седельные тягачи. В 1932 году. Первый опытный сделали на базе знаменитой полуторки – ГАЗ-АА, и таскал он вполне уверено полуприцеп с тремя тоннами груза. В том же году на базе АМО-2 сделали еще один – уже пятитонный. Провели еще несколько экспериментов. И в 1936 году в серию пошел восьмитонный ЗИС-10, сделанный на базе не менее знаменитого «Захара» – ЗИС-5.

Так что Михаил Васильевич если в этом плане и шел с опережением времени, то ненамного. И фундаментальным ноу-хау в его случае были лишь универсальные грузовые контейнеры и идея их перевозки по единой схеме: корабль – поезд – грузовик. С максимально быстрой перегрузкой кранами.

Понятно, что контейнеры современного образца сделать не получалось. В силу развития металлургии, технологии и общих производительных сил. И получалось заметно хуже, но это было не так уж и важно. Потому как те удобства, которые открывались при использовании даже вот таких убогих контейнеров, перекрывали все их недостатки.

В целом технология не выглядела сложной.

Но проблемы имелись. И упирались почти полностью в седельный тягач. Ведь привычного размера контейнер тяжелый[6]. И АМО Ф-15, даже модернизированный, мог его потянуть лишь по дорогам с твердым покрытием и на весьма скромной скорости. Что было обусловлено КПП с увеличенными передаточными числами и подключенным демультипликатором.

Так что теперь перед наркомом стояла весьма непростая задача. Как быть? Ведь седельный тягач грузоподъемностью в 20 тонн сделать не так-то и просто. И вряд ли получится быстро. А ждать, пока там что разработают и запустят в серию, не хотелось.

Единственным решением в этой ситуации было создание контейнеров поменьше – половинных, с уменьшенным потолком брутто-массы. Что позволяло как можно скорее запустить это все в дело, запустив выпуск седельных тягачей на существующей автомобильной базе. Хоть как-то. Хотя бы по нормальным дорогам. С последующим переходом на полноразмерные. Позже. Когда для этого появятся возможности.

Даже в таком варианте эта идея выглядела крайне выигрышно. Радикально ускоряя погрузку-разгрузку-перегрузку товаров. Из-за чего многократно повышалась эффективность логистики и снижался простой. Впрочем, кроме технических проблем, имелись и организационные, и даже политические. Да, в лице Бухарина Фрунзе нашел очень деятельного союзника в этом проекте. А там еще и Орджоникидзе вроде как заинтересовался. И иные. Но нарком не обольщался – просто точно не будет. Ведь хватало и противников, причем высокопоставленных. Да и лобби грузчиков существовало немалое, которые таким образом лишались львиной доли своих заработков. Особенно в портах…

Глава 3

1927 год, февраль, 27. Подмосковье

Трата-та-та. Стучал пулемет.

Та-та-та.

Расстреливая ленту за лентой. Государственные испытания нового мобилизационного легкого пулемета шли полным ходом. Дендрофекального, как про себя его окрестил нарком по военным и морским делам.

Почему так?

Так его делали на базе печально известного «Шоша». Что вызывало массу острых перлов у язвительной публики. Особенно, как ему шепнул на ушко Дзержинский, зарубежной. Да, почти все признавали – даже такой пулемет лучше, чем ничего. Но они не упускали момента указать на ничтожность и беспомощность советской власти.

Сначала был дендрофекальный самозарядный карабин, вызвавший откровенный смех во всем цивилизованном мире, а теперь еще и пулемет ему под стать. Сделанный тоже едва ли не из говна и палок.

Фрунзе игнорировал это злорадство.

Армии требовалось оружие. Массово. А ничего проще и дешевле под рукой у него не было. Пока, во всяком случае.

Не нравится, как говорится, не ешьте.

В РККА тоже хватало критиков. Но, к счастью, здесь он имел очень крепкие позиции. Большинство из начальствующего состава его поддерживало. Как и Политбюро, видевшее в этом «временном» пулемете не только способ сэкономить немалые деньги, но и способ ускоренного перевооружения откровенно слабой армии.

От идеи применять полноценный винтовочный патрон в этом мобилизационном оружии отказались практически сразу, чтобы облегчить оружие, сохранив его в категории ручных пулеметов, а не переносных. Ведь Фрунзе настаивал на ленточном питании. Так что, текущий экземпляр стрелял промежуточным патроном – 6,5 × 40. Не бог весть что. Но для дистанции до 500 метров вполне достаточно. Этакий вариант на тему РПД-46. И даже ленту под него сделали очень похожую на ту, что применяли в РПД-46, позволявшую прямую подачу патронов, которая и применялась.

Главной проблемой пулемета Шоша было очень неудачное боепитание. Ее решили. Причем достаточно легко. Сделали выбрасыватель вниз-вперед, а приемник – сверху, поверх которого поставили лентопротяжный механизм.

Другой проблемой был темп стрельбы.

Поначалу ее считали неразрешимой. Все-таки длинный ход ствола. Однако, приглядевшись, заметили, что ускоритель отката в оригинальном пулемете Шоша был… поистине французский, то есть конструктивно дурной чуть более чем полностью. Так что, не мудрствуя лукаво, внутри кожуха поставили на ствол бронзовую чашечку отражателя, чем подняли темп до 400 выстрелов в минуту против старых 250. Заодно уменьшили перегрев ствола, так как теперь отраженные раскаленные газы не проходили вдоль него назад.

Да, хотелось бы больше. Но и это хлеб.

Приклад же, как и в изначальном проекте, был выведен в линию со стволом и представлял собой «рыбий хвост» по типу не то MG-34/42, не то FG-42. Что изменило характер отдачи и оружие перестало подбрасывать выстрелом…

– И сколько по деньгам выходит? – спросил Рыков.

– В восемь раз дешевле тульского Максима.

– Славно! – без тени лести воскликнул Сталин, впечатленный результатом. В том числе и потому, что относил этот успех на свой счет. Ведь это он его предложил поставить на вооружение.

Много это или мало?

В пике своего производства ДП-27 был в 1,8 раза дороже MG-34 и где-то в 2,5 раза дешевле пулемета Максима на станке Соколова. МТ-25 выходил лишь на четверть дешевле станкового пулемета. А тут – в восемь раз дешевле! Что заметно лучше, чем MG-34 на пике производства! Да, получившийся пулемет был далеко не MG-34, мягко говоря. Но так его и в промышленности еще не отработали. И в перспективе его можно будет удешевить еще сильнее при массовом производстве.

– Ну что, товарищи, поздравляю нас с успехом, – торжественно произнес Фрунзе, когда стало понятно – испытания завершатся успехом.

– Разве это успех? – скривился Тухачевский.

– А что как не успех? – весьма серьезно заметил нарком.

– РККА получило отвратительное оружие, а вы радуетесь. Не понимаю я вас.

– РККА получило мобилизационную самозарядную винтовку и мобилизационный пулемет. Дешевые и простые в производстве. Да, их боевые и эксплуатационные качества спорные. Но, так или иначе, их можно оценить как удовлетворительные, то есть достаточные для войны. А значит, что?

– Что?

– РККА получило большое окно возможностей. Мы уже сейчас можем вооружить бойцов достаточно современным оружием. И воевать. При этом спокойно и без лишней спешки занимаясь разработкой действительно хороших образцов вооружений. И производить их. Теперь мы можем себе это позволить без лишней лихорадки. Ибо таким нехитрым шагом выиграли себе время.

– Я бы не стал так оптимистично смотреть на этот вопрос.

– Вы хотите оспорить результаты испытаний?

– Нет, но…

– То есть новое оружие вам не нравится, просто потому, что не нравится? Это вкусовщина, Михаил Николаевич. Кому-то нравятся брюнетки, кому-то блондинки. Но разве это что-то меняет? Или вы в угоду своим вкусам предлагаете оставить РККА без дешевого и доступного пулемета?