Иван Московский. Том 3. Ливонская партия
- -
- 100%
- +
Ну вот и конец занятий.
Большие песочные часы отмерили час. И король, попрощавшись со всеми, покинул класс, напомнив всем потушить свечи, чтобы зря не горели. Их ведь зажигали тут только во время урока, чтобы писать легче.
Король ушёл. И молодые артиллеристы, собрав свои записи в специальные папки из толстой кожи, засобирались кто куда. Семён тоже. Он вышел в сени. Переобулся в валенки. Накинул тулуп с шапкой. И выбравшись на свежий морозный воздух, глубоко и блаженно вдохнул. В классе было душновато. Его проветривали, но не очень часто, иначе тепло убегало. А дров на отопление улицы не напасёшься.
– Ну что, ты куда сейчас? – хлопнув Семёна по плечу, спросил его друг Кирьян сын Зайцев. Тот на кулеврине стоял и был из посадских мелких ремесленников. В обычной жизни даже бы и не общались, а тут – сдружились. Ещё по первому классу. – Пошли в кабак?
– Нет. Мне к отцу надо зайти.
– К отцу? Зайти? Ой шутник! – воскликнул Кирьян. Он ведь прекрасно знал, откуда парень родом.
– Он вчера с сестрой приехал. У большого Афони на постое.
– С сестрой? – оживился Кирьян. – А давай я с тобой.
– Ты смотри у меня, – шутливо погрозил Семён. – Не шали. Девка она молодая, дурная.
– А чего тогда в Москву отец её взял?
– Обещался. Как матушка умерла, так не может устоять перед её просьбами. Жалеет.
– Совсем-совсем?
– Не дури, – серьёзно произнёс Семён. – Я знаю твою любовь до бабьей ласки.
– Слово даю – ничего дурного от меня сестрица твоя не увидит. Мне же любопытно.
– Ну коли любопытно, пошли, – после несколько затянувшейся паузы ответил сын Безухов. И оправив тулуп с шапкой, пошёл вперёд. А Кирьян за ним.
Не молча, само собой, пошли.
Поначалу-то Кирьян пытался про сестру расспрашивать, но очень быстро разговор скатился к их страсти – к артиллерии. И к тому, что новые знания вызывали в их умах только новые вопросы. А почему так? А отчего этак? И вопросам этим не было числа. Время государя было строго регламентировано. Он не мог часами напролёт уделять своим ученикам, поэтому многие вопросы зависали в воздухе. Вот ребята и решили их обсудить да покумекать – может, что получится сообразить.
Но не всё коту масленица.
Едва они отошли от кремля шагов на двести, как услышали какую-то возню в переулке. Заглянули туда и немало удивились.
– Ефим, ты?! – воскликнул Семён, увидев знакомого купца.
Тот подавленно кивнул, продолжая прикрывать сына-недоросля от обступивших их удальцов с дубинками в руках.
– Что этим от тебя надобно? Кто вы такие?!
– Катись, мил человек. Катись, – холодно, с шипящими нотками произнёс один из этих удальцов. Его лицо перечёркивал шрам. Один глаз был подёрнут бельмом. Да и вообще вид он имел удивительно матёрый и опасный.
Вместо ответа Семён потянулся за эспадой, что ему полагалась как пусть и младшему, но командиру. Король специально ввёл боевую шпагу, которую в эти времена именовали эспадой, как отличительный признак командного состава.
Так вот. Выхватил Семён свою эспаду. И повёл ей из стороны в сторону, демонстрируя, так сказать. Его клинок испанской работы с развитым эфесом выглядел до крайности хищно.
Боевая шпага – это ведь не тростиночка из советских фильмов про мушкетёров. Это меч. Узкий, длинный меч, клинок которого годился и для того, чтобы рубить, и для того, чтобы колоть. Понятно, с акцентом на укол, однако если супостата рубануть таким оружием, то мало не покажется. А развитый эфес прикрывал кисть, улучшая управляемость оружия.
Ясно дело, что Семён этой шпагой почти что сражаться и не мог. Он упражнялся помаленьку, но не более того. Всё же не пушка. Статусное оружие. Но всё одно – опасное, от вида которого бандитская братия явно напряглась. Там хочешь не хочешь, а демонстрация такого «шампура» вызовет нужные эмоции.
Рядом раздался звук второго извлекаемого клинка. Это Кирьян решал поддержать Семёна.
Они приняли стойку, какой их обучали. И заведя левую руку за спину, пошли вперёд. Молча. Медленно. Осторожно. Сохраняя голову и держась плеча друг друга.
Разбойнички отреагировали очень здраво и сразу в драку не кинулись. Они стали окружать Семёна с Кирьяном, поигрывая дубинками. Очень примитивным на первый взгляд, но весьма опасным оружием. У парочки даже имелись простенькие кистени на верёвочке. А кистенём по башке раз приложить – и всё – можно отпевать, если там шлема нет или хотя бы какой крепкой и толстой меховой шапки для смягчения удара.
Осторожно сблизились.
Медленно сошлись. И оказалось, что Кирьян с Семёном прикрыли Ефима с сыном, что прижались к стене безоружными. А эти работники ножа и топора окружили их.
– И что дальше? – хрипло спросил их тот самый одноглазый, что был явно их главным.
– Что вам от Ефима нужно?
– Деньги, вестимо. Что ещё от купчишки нужно честным людям? – произнёс он и заскрежетал очень неприятным смехом.
– Ясно, – кивнул Семён, глянув на развороченный воз саней, стоящий невдалеке. Его видно обыскивали, но желаемого так и не нашли.
– СТРАЖА! – что есть мочи заорал Кирьян, отчего все вздрогнули, особенно разбойнички.
– Заткни пасть! – процедил главарь.
– СТРАЖА! – нарочито улыбнувшись, вновь проорал Кирьян. – НА ПОМОЩЬ!
На что разбойнички, повинуясь приказу своего предводителя, пошли вперёд. Но лезть на обнажённые эспады им совсем не хотелось. Очень уж опасно выглядели клинки, время от времени ныряющие вперёд в выпадах. Всем им было совершенно очевидно: нарвёшься на такой – и всё – пронзит насквозь, ни одежда не поможет, ни кожа.
Секунд пятнадцать пляски.
Наконец один разбойничек попытался достать Семёна своей дубиной, но тот оперативно отреагировал и ткнул эспадой, пронзив противнику живот, отчего бедолага в высокой тональности завыл и, схватившись за рану обоими руками, упал на снег, начав перебирать ногами.
– СТРАЖА! – вновь заорал Кирьян.
– НА ПОМОЩЬ! – поддержал его Семён.
«Танец» затягивался. Судьба раненого, что выл, истекая кровью на снегу, всех разбойников заставила сильно задуматься. А ещё они стали озираться, потому что с улицы стал доноситься какой-то шум.
– Что вы мнётесь?! – наконец взревел главарь. – Добивайте эту падаль и уходим! Они нас в лицо знают. В живых их оставим – сдадут. И в Москву нам больше хода не будет.
Ноль эффекта. Никто даже не дёрнулся. Они, видимо, с воинами ещё не имели дела. Не столько по мастерству, сколько по духу. Что Семён, что Кирьян улыбались, а глаза их горели нехорошим блеском, в котором просматривался азарт. Они ведь оба тогда на Шелони стояли с Иоанном, ожидая атаки конницы. С тех пор страх из них и выбило, оставив только азарт. Хотя тогда чуть штаны не обделали, очень уж страшились первого боя. До отчаяния. А тут… ЭТО не литовская или новгородская конница и уж тем более не латные всадники имперцев или итальянцев. ЭТО не швейцарцы или фламандцы. В их глазах ЭТО было простым отрепьем, перед которым у ребят не было даже отголоска страха после всех тех битв, что они прошли.
Атаман, видя, что никакого эффекта от его слов нет, отломил сосульку и метнул её в лицо Семёна, чтобы отвлечь того перед атакой. Но Семён присел, и крупный кусок льда очень неприятно ударил Кирьяна в плечо, осушив ему левую руку.
И тут атака.
Но у разбойничков ничего не вышло. Семён присел, как почувствовав, что будет атака. И не просто присел, а сделал при этом выпад, через что насадил атамана на свой шомпол, пробив тому в живот.
Тут же отвернулся назад, выдернув клинок. И сразу же атаковал ударом наотмашь, рубанув по шее того супостата, что пытался достать Кирьяна сбоку. Раз. И тот, выронив дубинку, схватился за шею, откуда фонтанировала кровь из рассечённой сонной артерии.
Кирьян и сам не сплоховал. Обычный короткий тычок. И ещё один разбойничек упал с пронзённым бедром. Там ведь не шило. Там пусть и узкий, но меч, отчего рана выходило довольно широкой. Однако из-за хорошо прокованного гранёного наконечника «тыкал» этот меч замечательно.
И тут с улицы в переулок влетел десяток всадников. Городская стража. Государь уделял внимание безопасности столичных жителей, поэтому уж что-что, а патрулирование улиц Москвы организовал.
– ВСЕМ СТОЯТЬ! – рявкнул десятник. – Что здесь происходит?
– Эти на нас напали, – прохрипел атаман, – пытались отнять сани, которые мы с торжища везли.
– Врёт! – воскликнул Семён. И распахнул тулуп, под которым находился полукафтан в королевских цветах, а на шее аккуратно покоилась медаль Мужества. – Я и Кирьян Зайцев – командиры артиллерии. Вступились за купца Ефима, которого эти ухари грабили.
– Грабили бы, прирезали и телегу угнали, – процедил атаман.
– Господин десятник, – подался вперёд купец. – Истинно говорит Семён сын Безухов. Грабили меня эти молодчики. А не убили сразу, потому что денег в санях не нашли. И пытали – куда я их дел.
Несколько секунд десятник думал. После чего холодно и жёстко произнёс, обращаясь к разбойникам:
– Сложить оружие!
– Господин десятник! – прохрипел раненый атаман. – Упустишь же разбойников.
– Вот сейчас пройдём к дежурному и разберёмся.
– Бей… – процедил атаман и попытался достать откуда-то выхваченным ножом близь стоящей лошади по ноге. Но не успел. Семён ткнул его шею эспадой.
И завертелось.
Но ненадолго. Потому что против десятка конной городской стражи в доспехах и с палашами да двух офицеров с эспадами эти разбойнички ничего не смогли сделать. Слишком быстро их перебили…
– Бывай, Ефим, – хлопнув на прощанье старому знакомому по плечу, произнёс Семён. Пожал руку десятнику. И отправился дальше – куда и планировал. Кирьян же, несмотря на рану, последовал за ним. Рука, правда, левая висела плетью. Но раз собрался идти знакомиться с сестрой друга-приятеля, то из-за такой мелочи не стоит отступать.
Десятник же недовольно поморщился, глядя на эту банду, что лежала на снегу. Уже не первый раз такое. И как ему кажется, их становится всё больше. Отчего-то разбойнички стали промышлять вот так – группами. И где? В самой Москве. Приходят под видом разнорабочих, да вот так и шалят, зажимая купчишек по углам. Иной раз в дом какой лезут. Причём, что любопытно, они все из довольно удалённых городов. Даже не из московской провинции. Он уже докладывался об этой неприятности. Но ничего сделано не было. То ли не донесли выше, то ли королю нет дела. Впрочем, учитывая занятость Иоанна свет Иоанновича, что как белка в колесе мечется, десятник был склонен к мнению «недонесения». А значит, что? Правильно. Нужно искать способ сообщить о том королю. Вряд ли он обрадуется, но такое беспокойство в столице ничего хорошего не сулит. Никому не сулит. А ну как на послов нападут? Или ещё на кого? Ведь вон уже, даже на носителей эспад бросаются. Совсем обнаглели…
Глава 2
1477 год, 12 февраля, МоскваБернхард фон дер Борх въехал в столицу королевства Русь с крайне кислым выражением лица. Москва была всё ещё деревянным городом. Причём очень рыхлым, раскинувшимся на большой территории целыми островками. Формально их к самой столице не относили, называя сёлами или отдельными посадами, но фактически ей считали.
Иоанн прикладывал немало усилий к тому, чтобы город потихоньку становился каменным. Но люди сами так строиться не хотели, ибо дорого и кирпича али иного строительного материала острая нехватка. А за свой счёт он перестраивать город пока не спешил, из-за чего и разносил деревянную застройку такими вот островками, окружая их земляными валами. С мыслями о том, что, ежели супостат какой ворвётся, особо ему не разгуляться.
Для ландмейстера же всё это выглядело весьма дико на контрасте как с его родной Вестфалией, так и с Ливонией. Там ведь каменного строительства было много, и выглядело это всё зело богато. А тут… село какое-то. Да, большое. Да, даже «на выпуклый глаз» очень богатое. Да, с белокаменной крепостью, которая прекрасно просматривалась издали. Но всё равно – село. И ему было тошно от одной мысли, что теперь он должен подчиняться владельцу этих мест.
Тошно, но страшно. Ибо рассказы очевидцев о битве при Вильно его пугали немало. И то, как бесславно сложило свою голову имперское рыцарство, пошедшее в наём, тоже. И гибель крупного войска швейцарцев, которых он хоть и презирал, ибо козопасы, но уважал за ярость и упорство.
Странное сочетание чувств.
Впрочем, кое-что Бернхарда радовало. Это дороги.
Если там, за пределами московской провинции, их считай, что и не было, просто направления, едва обустроенные, то здесь всё интересно. Да, это были грунтовые дороги, но нормально устроенные на насыпях, да с мостами через реки с оврагами, отчего продвижение резко упростилось, ускорилось, да и вообще стало комфортнее. Ведь вдоль больших дорог, по которым ливонское посольство и двигалось, в пределах московской провинции стояли трактиры – небольшие гостиницы с «точками общепита» при них, что позволяло теперь размещаться делегации на ночлег с большим удобством. Частью в тёплых помещениях, а частью пусть и на улице, но в пределах огороженного пространства, что немало защищало от пронизывающего до костей февральского «бриза». Ну и столоваться проще, пусть и за звонкую монету.
Здесь же, в непосредственной округе Москвы и в её пределах, ситуация стала ещё лучше, потому что дороги шли с твёрдым покрытием из простой щебёнки трамбованной, кое-где просматривавшейся, оголившейся при оттепелях. Да и убирали дороги тут активно, не так чтобы совсем от снега очищали, но никаких завалов не имелось. Так – небольшой слой плотного, хорошо укатанного и утоптанного снега. Не более.
Добрались.
Разместились в крупном трактире, что стоял у въезда в город. В старый город – тот самый посад, который в 1471–1472 годах пытались разорить поляки с литовцами. Его Иоанн окружил высоким земляным валом, организовав просторные проездные ворота со стражей, прикрытые парными полубастионами. Так что теперь уже так просто не наскочишь и не пошалишь. Да, вне всяких укреплений тоже стояли какие-то постройки. И много. Но ничего ценного. Во всяком случае, все более-менее ценные производственные объекты и важные склады укрывались как минимум валами…
Ждать аудиенции пришлось недолго.
Уже на второй день по приезду Иоанн их принял в гриднице. Там Бернхард вновь покривился, но уже меньше. Ибо старался своей кислой мордой лица не портить ещё даже не начавшиеся переговоры.
Поздоровались.
Кратенько так. На полчаса. Что короля безумно бесило, но он пока эти ритуалы не отменял, ибо они были общепринятыми.
– Признаешь ли ты решение Виленского мира?
– Не в моей власти его опровергать, – уклончиво ответил Бернхард.
– И ты готов принести мне вассальную клятву?
– Я верный служитель нашей святой католической церкви и не принадлежу сам себе.
– Иными словами, ты отказываешься?
– Я этого не говорил. Но…
– Что?
– Представляя часть католического ордена, я не имею права приносить вассальную клятву никому, кроме католика. Да и до решения Папы я не имею прав вообще её никому приносить. Ведь я ландмейстер ордена, а не его гроссмейстер.
– Я правом короля могу даровать тебе титул герцога. Наследный титул. И преобразовать Ливонию в светскую землю.
– Боюсь, что я не могу самолично решать такой вопрос. Без благословления Святого Престола я не вправе отдавать эти земли в руки светских властителей.
– Я тебя правильно понимаю, что, если бы я был католиком, ты принёс бы мне вассальную клятву?
– Это бы упростило многое. Но не всё. К моему большому сожалению, – с излишней наигранностью сообщил Бернхард. – Тевтонский орден подчиняется Святому Престолу, а не светским властям. И то, что ты и Казимир уговорились разделить его, – ваше дело. Пока на то не будет разрешения Папы… – развёл он руками.
Так и беседовали.
По кругу. Иоанн то с одной стороны подходил к вопросу, то с другой. Однако ландмейстер, не отрицая и не отказываясь, просто указывал на то, что не вправе решать такие вопросы. И непрерывно ссылался на своего сюзерена, сидящего в Пруссии, и Папу. Так что итогом разговора стала банальная отправка людей в Рим, на консультацию со Святым Престолом.
Король попытался договориться с Бернхардом о делах торговых и транспортных. Особенно его интересовала Рига, через которую товары было намного удобнее вывозить, чем через Новгород. До Полоцка ведь путь поближе будет. Да и пороги на Неве и Волхове да сложная навигация в Ладоге, славной своими штормами, радости не прибавляли. Однако и тут ландмейстер придерживался своей позиции – я не я и лошадь не моя. Дескать, Рига ему не подчиняется, что было правдой. Но он мог во многом посодействовать… мог, но не хотел, находя сто пятьсот отмазок и оправданий со ссылкой на обычаи, права и прочие глупости.
Аудиенция длилась часа два, оставив выжатыми как лимон обоих. И оба оказались опустошены и неудовлетворены, ожидая от встречи иного.
Выйдя на улицу, Бернхард сел на подведённого ему коня и направил того шагом в ворота кремля. Ему хотелось напиться. А ещё ему стало страшно. Впервые в своей жизни.
Он вдруг понял, что его орден обречён.
Теперь обречён.
Наверное.
Может быть.
Никаких оснований внешне для таких выводов не было, но ландмейстеру показалось, что их всех уже приговорили. Он был упрям и имел на это все основания. Но иметь право и реализовывать право – две большие разницы. Он прекрасно знал легенду о суассонской чаше… и ему показалось, что он сейчас был тем самым дурачком, что посмел её разрубить.
Смысл легенды был прост и не затейлив.
В конце V века Хлодвиг I одержал победу в битве при Суассоне. И при разделе добычи попросил оставить красивую чашу ему сверх той, что положена ему по жребию. Но вспыльчивый и гордый солдат разрубил чашу, заявив, что король не получит из добычи ничего сверх положенного. Тогда Хлодвиг промолчал. Однако спустя год на смотре войска подошёл к тому самому воину и швырнул на землю его топор, заявив, что никто своё оружие не держит в таком плохом состоянии. А когда воин нагнулся за топором, Хлодвиг снёс ему голову, заявив, что так же тот поступил с чашей при Суассоне.
Вот Бернхард и вспомнил о той истории, выезжая со двора. Слишком уж многообещающий был взгляд у Иоанна. Да и чувство какой-то неправильности не оставляло ландмейстера.
Выехав за пределы кремля, он остановился и огляделся.
– Село… большое село, – сам себе под нос произнёс он.
Только земляные стены смущали его. Их было слишком много. Да и в самом кремле все дорожки были мощены камнем. Очищенным от снега. Кроме того, в самом кремле шло активное строительство, замёрзшее на время зимы.
После победы при Вильно в 1476 году Казимир обязался не только пропускать всех желающих прибыть в Москву на службу, но и гарантировал их безопасность. Вот несколько сотен человек пешим маршрутом и пробрались к Иоанну. А по осени в Новгород прибыл караван, снаряжённый герцогом Милана и королём Неаполя. Два десятка крупных кораблей, на которых прибыли ещё специалисты разного профиля, включая архитекторов. Вот они и занялись благоустройством кремля. Зачали строительство действительно большого храма, дворца королевского да арсенала. Кое-какие намётки уже начались и в плане перестройки укреплений самого кремля.
Понятное дело, что за осень они толком ничего не успели. Но уже начали. Так, среди прочего, итальянцы из Венеции, прибывшие в сентябре на Москву, начали ставить кирпичный завод. У Иоанна тоже такой был, но сильно меньше и не для строительных, а хозяйственных нужд и небольшой. А тут вот занялись основательно. И ведь, по слухам, что удалось собрать в дороге, ещё три таких больших завода оказались заложены в Коломне, Кашире и в Серпухове. А в нижнем течение Москвы-реки, рядом со старыми каменоломнями, где добывали известняк ещё для белокаменного кремля, заложили четвёртый заводик. Тоже кирпичный, только для римского кирпича, который формовали[11] из гашеной извести, смешанной с песком с последующей выдержкой под навесами[12]. Каменоломни работать не прекращали, только теперь их отбраковка шла на отжиг и переработку в известь, которой стало требоваться очень много, отчего рентабельность работ резко подскочила.
Таким образом, если сложить все элементы мозаики воедино, выходило, что Москва в самое ближайшее время преобразится. Потому что Бернхард попросту не видел, куда может пригодиться столько кирпича. Ну крепость – да, это дело ёмкое, однако не четыре же крупных завода. А ещё тот заводик с непонятным ему римским кирпичом. Если они все в полную силу заработают, то это сколько же кирпичей ежегодно станут давать?
Ландмейстер потряс головой.
Он представил себе Москву, вот ту, в которой он теперь находился, только не деревянную, а каменную. Точнее кирпичную. С крышами, крытыми черепицей. Богато? Да, чёрт побери! Очень богато. Но главное, он только в этот миг осознал масштаб города. Ибо Рига была по сравнению с Москвой мышкой перед слоном. Красивой, ухоженной, каменной, но мышкой. И ведь столица Руси не была торговым городом. Нет. Она представляла собой мощнейший ремесленный центр, который производил много всего. И доспехи, и оружие, и свечи, и ткани… всяко-всяко.
Поёжившись не столько от холода, сколько от ужаса, вызванного осознанием масштабов той трагедии, в которую с разбега угодила Ливония, Бернхард двинулся дальше. К таверне, где он со своими людьми остановился. Король порекомендовал ему не уезжать, пока Папа не ответит. Пришлось согласиться, сговорившись лишь о том, чтобы отправить в Ригу своих людей, дабы предупредили о задержке. Но хотелось ему это меньше всего. Всё его нутро вопило о том, что нужно быстрее бежать домой да к войне готовиться. А в её скорой перспективе ландмейстер был абсолютно убеждён. Теперь был. Прекрасно понимая, что Иоанн от своего не отступит и что ему действительно нужна Рига. Даже не сам город с его населением, а просто Западная Двина с портом в устье…
Глава 3
1477 год, 27 февраля, МоскваМосква. Кремль. Гридница.
Иоанн вошёл в это помещение, что изначально предназначалось для совместных с ближней дружиной возлияний, и едва заметно усмехнулся. Уже давно гридницу по назначению не использовали. Либо приём посланников всяких вели, либо делали из неё площадку для заседаний и совещаний. Из-за чего в неё то заносили, то выносили лавки со столами. Само собой, разборные. Иначе не натаскаешься, да и как их складировать в таком количестве?
Сейчас был черёд совещания, поэтому в центре гридницы стояли столы, собранные буквой «П» и покрытые плотным зелёным сукном. Иоанн прошёл и сел на стул у торца этой конструкции, поставленного так, чтобы за спиной короля просматривался его трон. А ещё два красных полотнища с восставшими в оппозицию[13] золотыми львами, что спускались с потолка по обе стороны от этого официального седалища.
Трон не представлял собой ничего особенного или интересного. Просто небольшой подиум с тремя ступеньками на котором стоял дубовый стул с высокой спинкой. Без украшений. Простой, крепкий, массивный. У Иоанна просто не дошли руки нормально обеспечить себе символы власти, да и мастеров-резчиков с ювелирами подходящего уровня у него попросту не имелось. Пока, во всяком случае.
Так вот. Вошёл. Сел.
Следом уселся на лавки Большой совет[14], вставший при его появлении в гриднице. Раз в месяц приходилось его собирать да проговаривать текущее положение дел. Король хотел и почаще, но сам по себе совет долго длился и требовал большого отвлечения сил. Так что рабочие моменты более узкого характера приходилось решать в частном порядке. Впрочем, даже раз в месяц такие сборища выглядели изрядным нововведением и прогрессом.
В конце лета 1476 года Иоанн занялся новым этапом реформ. Прежде всего утверждением приказов. Этаких министерств в миниатюре, в которых трудилось всего ничего работников. Не потому, что они такие умницы и гении, а потому что образованные люди были наперечёт. Острейший дефицит!
Челобитный приказ ведал обращениями к королю – челобитными, вполне себе официальным инструментом, доступным даже для крестьян. Главное – написать по форме да уплатить пошлину для регистрации челобитной. Понятное дело, что все такие обращения Иоанн лично не рассматривал, но секретарь делал из них ежемесячный бюллетень с перечнем и характером обращений.
Посольский приказ занимался делами иностранными. Заодно этим ребятам требовалось собрать со всей Руси и упорядочить акты, связанные с международными соглашениями. Причём не просто свежими, а вообще аж с древних времён, изыскивая документы не только в пределах державы, но и за её пределами. Кроме того, посольский приказ ведал и внутренними делами, отвечая за отношения короля с вассалами.
Поместный приказ занимался учётом землевладений. Именно в его интересах Иоанн начал большую перепись, требуя от собственников предоставить документы, то есть грамоты или выписки из каких-то актов, доказывающих их право на владение землёй. В перспективе король планировал утвердить регулярный выход писцовых книг с описью земельных держаний по королевству, дабы отслеживать ситуацию. Но это в очень далёкой перспективе, так как для этого требовалось развернуть полноценное министерство с как минимум полусотней более-менее грамотных только писцов, понимающих, что они там вообще черкают.