Сын Петра. Том 3. Шведский стол
- -
- 100%
- +
Зачем все это?
Алексей с помощью таких наград предлагал повышать титул по разработанной им системе чести. Он составил таблицы с очками рейтинга для каждой из наград. Набрал столько-то очков? Поднялся из мещан или селян в однодворцы. Еще набрал? Еще продвинули. И так в теории до герцога. При этом для родов дворян и лордов вводили общую систему рейтинга, в рамках которой каждый год с рода списывали рейтинг в зависимости от количества совершеннолетних мужчин. Его мог списать в каком-то объеме и лично царь в качестве наказания. Пополнялся же рейтинг через службу, награды и прочие общественные полезные дела членов рода. С подведением итогов в январе каждого года. Для чего предлагалось учредить отдельное ведомство.
Опустился рейтинг ниже порогового значения? И графский род понизили до виконтов. Еще упал? Еще понизили. Что, как несложно догадаться, вызвало весьма болезненную реакцию аристократов… даже здесь – в Нептуновом обществе…
– А что вам бояться? – удивился Алексей. – Вы все толковые люди и на совесть служите отцу. К вам это все едва ли применимо.
– Ты предлагаешь немыслимое! Чтобы простолюдин стал так высоко!
– А как же Корнелиус Крюйс, награжденный орденом Андрея Первозванного за славные виктории при Керчи и Азове? Он ведь сын портного. Но ведь славно же воюет? И награду получает, которая не у каждого князя есть.
– Славно, – согласился Петр, хмуро поглядывая на возмущающихся личностей.
– И что же получается? Норвежцу там или голландцу можно быть простолюдином для того, чтобы находить свою честную награду, а русскому нет? Русские что, ущербные или убогие? У влиятельных домов есть все возможности превзойти простолюдинов на службе, принося державе победы, славы и иные великие пользы. Кто, как не дети влиятельных домов, могут получить самое блистательное образование и с умом его применить? Кто? Или, быть может, им удобнее сидеть на печи, выступая посмешищем для иноземцев? А так будет повод шевелиться.
– Так ты что, бояр да князей вровень ставишь с простолюдинами? – нахмурился князь Михаил Голицын.
– Родителей на сына честь не прехождает, аще добродетелей их не подражает. Лучше честь собою комуждо стяжати, нежели предков си честию сияти. Симеон Полоцкий. Скажете, не верно это?
– А как же родовая честь?
– Родовая честь складывается из представителей рода, что делами своими ее подтверждают. Или как выходит? Однажды далекий предок был молодец. Отличился. Оказался выдвинут и прославлен. Обрел достоинство благородное. Обрел честь. А дети его что? Они-то чем хороши? Только тем, что его дети? Ежели дела его продолжают – да, честь и хвала. А если нет? Если они выродились и сгнили? Отец мой славой деда не кичится – свою ищет. Трудом и усердием пытливым. Царь! Я тоже стараюсь, сын его. Отчего же и те, кто ниже честью, должны иначе поступать?
Петр покивал, хмуро поглядывая на возражающих.
Ему аргументация понравилась. Очень понравилась, так как он мыслил – все должны служить. А тут такие удобные законы. Вроде прямо и не заставляют, вроде бы и лазейки есть, но для большинства выбор очевиден.
Ближайшее окружение тоже, пусть и нехотя, но согласилось. Во всяком случае, на словах. Однако Алексей не обольщался. Это шоу только начиналось…
Он внимательно осмотрел присутствующих.
Хмурых.
Недовольно поглядывающих на него и друг на друга.
Нептуново общество согласилось с его предложениями только из-за Петра. Но было ясно – жалует царь, но не жалует псарь. Так что саботироваться эти законы будут дай боже. И хорошо, если только саботироваться.
Он же, чуть помедлив, перешел к четвертому проекту закона. О государственной символике.
Ничего особенного тут не было. Просто государственный герб, флаг и символ. Личный штандарт царя. Герб правящего дома. Ну и полковые знамена единого образца, а также ведомственные гюйсы.
Выдумывать царевичу особо ничего не хотелось при выполнении этого поручения отца. Тратить свое дефицитное время еще и на это тоже совершенно не хотелось. Были дела и поважнее. Так что он просто формализовал то, что, по сути, и так имелось. А где чего не хватало – постарался бесхитростно позаимствовать из воспоминаний.
Как он подошел к вопросу?
Его отец во время Великого посольства пользовался флагом из бело-сине-красных полос с наложенным на них золотым двуглавым орлом. Так чего мудрить? Этот флаг и стал личным штандартом царя.
Как следствие, просто государственным становился он же, только без гербовой фигуры, наложенной поверх. Да, похож на голландский. Плевать. Главное – вот он. Государственный флаг. А к нему и правило – нести его кормовым на любых кораблях России, вывешивая на военных кораблях в дополнение к нему ведомственный гюйс – Андреевский флаг. В дополнение, но не взамен.
Шаблон стандартного полкового знамени Алексей честно подглядел в свое время в музее. Что-то из Наполеоновских войн, порадовавшее глаз. Само собой, скопировать полностью царевич его не мог, так как просто не помнил деталей. Только общую идею компоновки. Так что изобразил только некую стилизацию на тему.
В квадратное полотнище знамени вписывался белый ромб, формируя четыре треугольника. В первый и четвертый, закрашенные в красный цвет, вписывался номер полка, во второй и третий, уже синего цвета, помещался знак войск. А в центре вольготно размещался золотой двуглавый орел с герба царства. Завершался же образ типового полкового знамени золотой бахромой, трехцветными лентами и небольшим навершием в виде золотой фигурки двуглавого орла.
Просто, лаконично и красиво.
Во всяком случае, царевичу именно так и подумалось… а так как дело это глубоко второстепенным было в его понимании, то он и не парился сильно. Сделал? Сделал. Сойдет? Сойдет. Пошли дальше…
Алексей все это показывал и рассказывал. Но никому из присутствующих сие было не интересно. Мысли о крайне невыгодных для высшей аристократии законах занимали их всеобъемлюще. Кто-то проецировал их на себя, кто-то на других, прикидывая свои шансы возвыситься… Разве что Петр с интересом рассматривал эти картинки с пояснениями. Ему все нравилось.
В канун войны такие проекты, конечно, претворять в жизнь не самый лучший вариант. На первый взгляд. Но, с другой стороны, отец, без всякого сомнения, воспримет попытку взбрыкнуть как измену. И с его буйным характером он очень легко наломает дров, заломав заодно и бунтаря. Так что после некоторых терзаний Алексей решился. И теперь готовился, потому как совершенно точно – просто так эти законы не пройдут…
Глава 2
1702 год, февраль, 14. Москва
Солдат подбросил в костер пару поленьев и погрел руки, протянув ладони к огню.
Было морозно.
Но на проходной полкового поста жизнь била ключом. И отнюдь не газовым…
– Чего хмуришься? – хлопнув товарища по плечу, спросил капрал.
– А чего радоваться? Сидел бы сейчас в лавке. Бубликами торговал. Эх…
– А то сейчас у тебя довольствие хуже?
– Не хуже. Если на круг. Но там было как-то приятнее, роднее.
– Роднее ему, – хохотнул другой солдат из бывших стрельцов.
– Свое же… своим же трудом жили.
– А то сейчас не своим? Али за службу не платят? Вон и жалование положено, и кормление казенное, и мундир, и семье кормление выдают. Дурно ли?
– Почему дурно?
– А чего же ты же недоволен?
– Ну…
– Многие ли из нас хорошо жили? – спросил еще один солдат. – На городовую службу заступили годовую – и лавки да мастерские стоят. Обузой. Одно разорение. И женки с дитями перебиваются. У единиц дела шли хорошо.
– Вот! – патетично воскликнул капрал.
– Но это было наше! – не унимался солдат.
– Так-то жили плохо, но как-то хорошо! – хохотнул еще один. И наряд у проходной засмеялся.
– Зубоскальте… зубоскальте…
– Ишь! – фыркнул капрал. – А чего бы нам не позубоскалить? Али ты в купчишки собрался?
– Еще чего!
– Так к чему такие разговоры ведешь?
– Тоскую…
Капрал покачал головой.
Он прекрасно знал, что если такие разговоры дойдут наверх, то этого солдата просто могут выгнать из полка. Чтобы не занимался его разложением. А его он знал давно. Еще с тех времен, когда был его десятником в стрелецком полку.
Да и, положа руку на сердце, многие из стрельцов ностальгировали.
Солдатская служба не стрелецкая. Воли меньше.
И глухое ворчание не прекращалось.
Ни на минуту.
Стрельцам сложно было смириться с тем, что их понизили статусом. До солдат. А именно так это ими и воспринималось. Хотя по уровню материального обеспечения их служба стала лучше. Ощутимо лучше…
Капрал посмотрел на солдата, что нес дрова к костру.
Усмехнулся.
Новая форма ему нравилась больше старого платья[6]. В первую очередь тем, что шить ее самому не требовалось. Выдавали из казны.
Всю и все.
От исподнего до головных уборов, обуви и прочего. Раньше о таком и помыслить было нельзя. А теперь – вот, пожалуйте.
Новая форма, в которую переодели все московские полки, была максимально единообразна и стандартизирована. Только офицерам определенные поблажки допускались, причем небольшие. Ну и по видам войск имелись небольшие отличия, минимальные. А вот от такой блажи, когда своя форма для каждого полка, отказались. Слишком много это создавало проблем.
Все это порождало удивительную монолитность войск.
Глянул. И сразу понял – свой.
Причем издалека.
Кто-то по этому поводу ворчал. Но не сильно. Потому что деньги, сэкономленные на мундирном разнообразии, Петр пустил на улучшение материального положения солдат и офицеров. Их стали лучше кормить бесплатно во время службы, выделяли семейный паек, ну и жалование платили исправно, пусть и достаточно скромное. Да и сам мундир выдавали из казны с разумным интервалом замены. Для чего в Москве было открыто десятка три мастерских, каждая из которых специализировалась на каком-то своем элементе обмундирования, делая его установленных размеров[7] и качества. С тройной приемкой: при получении у производителя, при приеме на склад и при выдаче полку.
Переодевание шло не быстро. Однако к началу 1702 года бо́льшая часть московских полков щеголяли уже в новой форме. И к лету были все шансы закончить переодевание войск Московского военного округа…
Сама форма не представляла из себя ничего особенного, вполне вписываясь в парадигму эпохи. За исключением некоторых нюансов и анахронизмов. Ее сила и преимущество заключались в стандартизации и максимальной унификации.
Какой она была?
Исподнее было представлено нижней рубахой и портами, которыми называли, по сути, кальсоны. Сюда же относились портянки и аккуратные шейные шарфы, выполнявшие функции подворотничка.
Далее надевались шаровары венгерского кроя, то есть сужающие ниже колена. Держались они на кожаных подтяжках, «выдуманных» Алексеем. Этот вариант показался самым удобным. Веревочкой подвязываться выглядело слишком несолидно. Крючки казались излишней морокой, а внутренний, нижний ремень – глупостью. Так что вариант с подтяжками пришелся очень даже кстати.
Поверх них надевался приталенный однобортный кафтан, названный царевичем кителем. От обычного кафтана он отличался накладными карманами с клапанами, чеканными гербовыми пуговицами и длиной до середины бедра.
Обувью были сапоги и только сапоги. У пехоты – свои, у кавалерии – свои. Головной убор – кивер, тот самый, что имел по верху кольцо из толстой проволоки. Ну и перчатки. Кожаные. У всех, даже у простых солдат.
Завершала этот образ так называемая «сбруя», состоящая из достаточно широкого кожаного поясного ремня с металлической чеканной пряжкой и Y-образной портупеи, что позволяло навешивать на этот ремень много всего, в том числе довольно тяжелые вещи, без угрозы сползания.
Так выглядел стандарт.
Один крой, одни цвета. Будь ты хоть солдат пехоты, хоть офицер улан. Не важно. Именно этот комплект ты и получал. Подобранный по размерам.
У солдат пехоты ко всей этой красоте добавлялась поняга, в верхней части которой крепился кожаный ранец для важных вещей. Под ним – тряпичный мешок для остального. Поверх же укладывалась скатка из плащ-палатки. Кавалеристы и офицеры все это перевозили на коне. А артиллеристы – комбинированно. Офицерам сверх того полагалась ташка – плоская кожаная сумка с клапаном для перевозки бумаг и письменных принадлежностей.
Зимой к этому комплекту выдавали ферязи армейские, под видом которых маскировались самые обычные двубортные шинели со стоящим воротником. Тут уж Алексей расстарался, доводя оригинальный крой ферязи до более привычного ему варианта. Проверенного временем, так сказать.
В качестве специальной одежды для особых случаев, например стояния зимой на посту, вводился длинный тулуп. Из шкур, мехом внутрь, да с внешним суконным подбоем. С высоким стоячим воротником и хорошим запа́хом. Чтобы точно выдержали и мороз, и ветер.
Обувь зимой выдавали дополнительно, как и шинель. Морозы ведь трещат не всю зиму напролет. Бывают и оттепели. И вообще одеваться лучше по погоде. Для этих целей были предназначены войлочные сапоги[8] в резиновых калошах. Да, именно так. Царевич пустил на калоши бо́льшую часть закупленного им в португальских колониях каучука, посчитав, что иным образом добрую зимнюю обувь для армии не добыть.
Головные уборы зимой также меняли, заменяя кивера шапками-ушанками, называемые тут карпузами. Ну и толстые теплые перчатки. Куда уж без них?
Цвета же…
С ними все вышло крайне неожиданно для Алексея.
Он как думал, вспоминая фильмы о петровской России? Что зеленый мундирный цвет был выбран царем из экономии.
Как бы не так!
Самыми дешевыми из относительно стойких красителей оказались индиго, марена и кошениль, то есть синий и красный[9]. Во всяком случае, именно такой расклад был в середине и второй половине XVII века, да и в XVIII веке тоже.
Все.
Остальные были либо дороже, иной раз сильно, либо очень быстро сходили, либо имели такие оценки, что без мата не пересказать. Взять тот же зеленый, который разгоняли в XX–XXI веках для ассоциации с петровской армии. Его получали двойной покраской. Сначала в индиго, а потом в какой-нибудь сочной желтой и весьма недешевой краске.
Задачи каждый полк одеть в свой уникальный мундир не стояло, поэтому Алексей начал закупать сукно именно этих двух цветов: красного и синего, прикидывая с отцом то, как лучше их сочетать. Остановились в итоге на индиго как основном мундирном цвете просто в силу его наибольшей дешевизны в те годы. Соответственно, красный стал приборным цветом, который применяли достаточно широко.
Чтобы как-то друг друга различать в этом море однообразия и стандартизации применяли нарукавные нашивки. Сюда нашивали все – и номер полка, и знак рода войск, и звание, и прочее. Получалось в какой-то мере пестро, но почему нет? Вполне удобно для распознавания, где кто.
Не все были довольны таким положением дел, особенно среди офицеров. Но что поделать? В конце концов, за дешевизну и практичность обмундирования[10], а также за простоту обеспечения им приходилось чем-то платить.
Царь регулярно хмурился.
Но, видя смету и логистические расчеты, уступал.
Потом его снова кто-то подбивал.
И он снова хмурился.
Снова смотрел сметы и прочие расчеты.
И снова уступал.
Слишком уж выгодным выглядело такое единообразие. Может быть, не в моменте. Но в горизонте нескольких лет уж точно…
Капрал вновь хмыкнул, глядя на суету солдатиков. Ругаться ругались, а дело делали.
Вон, накинув тулупы, двое стоят у самого прохода. Поглядывают. На выстрел по такой погоде мало надежды. Кресало может обледенеть. Так что у них на всякий случай примкнуты штыки.
Еще один паренек таскает дрова.
Двое остальных солдат его звена отогреваются у костра, заодно занимаясь мелкими бытовыми делами. В тепле у огня это всяко лучше, чем просто на морозе.
Парил подогретый чайничек с кипяченой водой.
Лясы же они точили просто так – по ходу дела. Как эти трое, так и изредка к ним присоединялись еще двое с поста, что стояли так-то совсем рядом и отлично слышали все эти разговоры.
– Эх, – протянул один из бывших стрельцов, – вот ты бурчишь Игнат, бурчишь, а хорошего не видишь. Кормить стали сытно. Платье вон доброе. Оружие сладили хорошее. Жалование не задерживают. А то ведь лишь начало.
– Ой ли?
– А чего нет-то? Слышал я, что Петр Алексеевич всю Москву перестроить задумал.
– К чему такое? Чай, не пожар.
– Так чтобы пожара не было, дурья твоя башка! Я слышал, что сначала для нас – для солдат – слободы выстроит. Да не деревянные или мазанки, а из кирпича.
– Брешешь!
– Это собаки брешут, а я говорю. Жинка моя видела, как какие-то головастые люди что-то измеряли. Подошла. Спросила. Не у них, понятно, а у тех, кто им служил да помогал.
– В жизнь в то не поверю!
– А ты и не верь. Слушай, что говорю. Царевич задумал сие. Сначала слободы нам для семей поставить. После при них казармы возвести. Новые. Добрые. Тоже из кирпича. С плацами каменного мощения. Потом и за остальной город стольный приняться.
– Это я тоже слыхал, – отозвался капрал.
– Это где же? Тоже от жинки? Так они любят лясы точить. Одна ляпнула, остальные подхватили, – не унимался Игнат.
– Помните, я ездил в Коломну седмиц пять тому назад? На свадьбу к шурину.
– Помним, – покивали все слушавшие.
– Он за оснастку для кирпичей ныне взялся. Сказал – много надо. Хорошо берут. Как раз заводы. Я стал расспрашивать. Думал, может, и самому службу оставить. Так и узнал, что ставить нам слободы кирпичные будут. Не веришь? Вот тебе крест! – произнес капрал и степенно осенил себя крестным знаменем.
– Да… – тихо протянул Игнат.
– Вот тебе и да… – передразнил его собеседник. – В кирпичном доме, чай, получше будет. Болтают, будто бы в два этажа их ставить станут. Чтобы много места не занимали.
– А чего с нас-то начали?
– А с кого? – усмехнулся капрал. – С купчишек, что ли?
– А чего бы и не с них? Деньжищ-то у них всяко больше будет.
– Так, да не так. Казна те слободы строит. А кто опора казны? Кто опора царя? Вот! То-то же…
– Не верится мне что-то… вот помяните мое слово – гладко стелют, да жестко спать.
– Тебе не угодишь.
– Угодить мне дело не хитрое. Вон возверни старину, я и рад буду.
– Снова год через год недоедать будешь. К тому стремишься?
– Может, так, а может, и не так. Может, и у меня дело пойдет.
– Так чего ты в солдаты пошел? Сидел бы – торговлишкой своей промышлял.
– Дык…
– Мык! – хохотнул капрал. – Сам же раньше жаловался, что тяжко она у тебя идет. Али все позабыл?
– Да бес с вами. Плохо жил. Чего уж там? Не шла ко мне деньга. Но на душе было как-то хорошо. А сейчас… не знаю. Словно какой-то червь внутри грызет. Сам не ведаю отчего.
– То не червь, то жаба, – хохотнул сослуживец. – Ты ведь хочешь довольствие как сейчас и домик кирпичный, а службу справлять как раньше. Али нет? Чай, среди первых в упражнениях воинских не замечен.
– Может, и жаба, – не стал спорить Игнат, нахмурившись. – Что до упражнений – стар я уже. Отучился свое.
– Ей-ей, тебе не нужно было идти в солдаты, – заметил капрал. – Сам тоскуешь по родной лавке, бурчишь и ребятам нрав портишь. Того и гляди – еще кто стенать начнет.
Игнат скосился на командира. Но промолчал. Намек был слишком прозрачный. А уходить со службы он не хотел совершенно. Несмотря на все свое недовольство…
* * *Тем временем Герасим, что командовал охраной царевича и по совместительству лейб-кирасирами, пил.
Уже который день.
Праздновал.
Свадьбу свою.
Долго ли коротко, а сыскал ему Алексей невесту. Правда, забраться пришлось далеко. Ой как далеко. Аж в земли черкесов. Где нашлась хоть и страстная да красивая, но покладистая девица из местных благородных…
Царевич не тревожил Герасима.
После того, что ему пришлось пройти и пережить, это было самой малой наградой. Не столько от него самого как сюзерена, сколько от жизни.
Заодно и для себя кое-какие преференции царевич приобретал таким шагом. А именно дополнительные связи с черкесами. По своему образу жизни они мало отличались от крымских татар. Формально-то нет. Формально-то они были более-менее нормальным раннефеодальным обществом. Только бедным. Из-за чего постоянно участвовали в набегах для разбоя и захвата рабов на продажу. Отчего иной раз отличить их крымских татар «во внешней политике» было сложно.
И тут либо как-то пытаться с ними договариваться, меняя вектор их активности, либо вступать в предельно жесткую борьбу. Потому что набеги этих лихих ребят на поселенцев в низовьях Волги и особенно Дона – последнее, что требовалось России.
Вот Алексей и сделал ход в этой непростой партии.
Впрочем, уже не первый.
То самое пресловутое Е2‑Е4 он походил, когда по его предложению черкесов наравне с казаками привлекали к набегам на южное побережье Черного моря. Через что создавали прецедент альтернативного вектора активности. В конце концов, у турок было что взять.
С невестой приехала делегация.
И пошли интересные разговоры. Планы. Очень интересные и взаимовыгодные… им ведь понравились эти набеги. Многие семьи добра подняли прилично. Отчего внутренняя напряженность их общества пошла на спад. И необходимость ходить в набеги за грабежом и ловлей людей для продажи в рабства несколько ослабла. Во всяком случае, друг друга они могли какое-то время не терзать в этом плане…
– Ваше высочество, – произнес Вайерсберг, прерывая задумчивость царевича.
– Да, да. Давайте посмотрим то, что у вас получилось, – протараторил Алексей и подошел к столу.
На нем лежал палаш.
Хороший такой, добротный легкий палаш.
Хотя знаток из будущего подумал бы, что перед ним лежит какая-то версия шашки драгунской образца 1881 года. Только клинок ее был совсем прямым, а не с едва заметной кривизной[11], острие имело более острые углы и явное ромбическое сечение, пусть и слабо выраженное.
– Интересно… – взяв с некоторым трепетом клинок, произнес царевич.
– Как мы и оговаривали. Вес палаша ровно два с четвертью фунта[12].
– А тяжелые палаши для лейб-кирасир?
– Мы же говорили о том, что сначала нужно с легкими палашами решить… – несколько растерялся член семьи Вайерсберг.
– Да, да, конечно. Сделайте десяток таких клинков. Помашем-поломаем их. Посмотрим. А потом сразу в производство, если все хорошо. И чем больше, тем лучше. Главное при этом, чтобы качество не падало.
– Палаш не эспада, с ним попроще многое, – усмехнулся оружейник.
– У вас все готово для их изготовления?
– Мы пока готовимся. Весной должны начать. Но если вашему высочеству потребуется, то часть оружия мы сможем заказать в Золингене. Пока у нас тут будет идти подготовка.
– А доставлять оттуда как? Через Голландию, как обычно, не переправить. Идет война. И кто-нибудь да перехватит столь ценный груз.
– О! Не стоит беспокоиться. У нас есть отлаженные торговые пути до Венеции. А оттуда уже в Азов мимо турок. Я могу хоть сейчас написать письмо и послать образец. К середине лета мы уже получим оттуда тысячу таких палашей.
– Так быстро?
– Палаш делать легче, проще и быстрее, чем эспаду.
Алексей прошелся по кабинету с этим легким палашом в руке. Немного им помахал. Скосился на оружейника. И спросил:
– Сколько у тебя уже сейчас есть подходящих образцов?
– Три.
– Давай мы три испытаем. Завтра. Если все пойдет хорошо, то уже завтра и отправишь письмо.
– Тогда только два клинка сможем испытать. Один придется отправить как образец.
– Хоть один… это не так важно. Но держите в уме – принимать оружие будете сначала вы, а потом я, уже после вас. И палаши, не подходящие под мои требования, просто не будут оплачиваться из казны.
– Я вам гарантирую качество.
– Получится больше тысячи палашей изготовить без падения качества – мы купим больше. И две тысячи, и три, и четыре. Обстоятельства-с.
– Понимаю. Но ничего сверх тысячи не обещаю…
Глава 3
1702 год, март, 10. Голландия – Новгород
– Ваше величество, – вкрадчиво произнес генерал-губернатор Сконе, барон Карл Густав Реншильд, прибывший в Голландию специально для переговоров со своим королем. – Эти обманщики вот-вот начнут войну!
– Кто именно?
– Датчане, мекленбуржцы, саксонцы и русские.
– А… эти… – пренебрежительно махнул рукой Карл XII.
– Сейчас их тормозят только русские, которые по природе своей растяпы. И медлят. Если бы их в этой коалиции не было, то они бы уже напали.
– Это да, – кивнул король, довольно невысоко ценивших русских в военном плане. – Почему, кстати, ты называешь их обманщиками?