Белая ворона

1 часть.

Вероника.

Детский дом — не то место, где ребёнок чувствует себя комфортно, а то, где он теряет последние крупицы детства. Здесь не слышны детские воспоминания, только звуки одиночества в пустом коридоре. Кошмары сменяются реальностью, но это просто другой сон. И в этот сон попала и я.

Я сидела на жесткой кровати, разглядывая серые блеклые стены вокруг. Вспоминала о своей прошлой жизни: о комфорте, о безопасности, о любви матери. Никогда не думала, что такое произойдет. Жизнь подкинула мне карту, от которой я даже не знала, как защищаться.

Мои пальцы судорожно сжали край тонкого матраса. Где-то вдалеке капала вода: ровно, монотонно, словно отсчитывая секунды до чего-то неминуемого. Я закрыла глаза, но образы прошлого не исчезали: мамины духи, смешивающиеся с запахом вкусного кофе. Золотистый свет люстры в нашей гостиной. Её тёплые руки, поправляющие мне воротник перед школой.

А теперь эти стены. Эти проклятые серые стены, впитывающие в себя все детские слёзы. Я резко открыла глаза и с ненавистью провела ладонью по шершавой поверхности рядом - она оставила на коже мелкие царапины.

Как же так? Как вообще такое возможно?

Где-то за дверью раздался грубый смех, потом грохот упавшего таза. Здесь всё было по-другому. Здесь не пахло безопасностью. Здесь пахло страхом.

Незнакомые глаза этих детей заставляли меня сжиматься изнутри. Каждый взгляд чувствовался как удар — холодный и неприятный. Я никогда не понимала, как люди находят в них что-то доброе, когда я видела только угрозу за каждым незнакомцем.

Эта комната — моя тюрьма, а время — наказание. Песок сыплется на меня, как секунды, но всё, что я могу — это бессильно наблюдать за своим падением в бездну одиночества.

Я оказалась в безвыходной ситуации. Губы сами сложились в горькую усмешку: «Безвыходная?» Нет, выход был. Просто мама выбрала его за меня — бросила в этот пересыльный ад, как выбрасывают мусор, чтобы не пачкать руки.

За окном кто-то закричал. Наверное, ребята снова кого-то «воспитывают». Я слышала, что в некоторых детских домах дети сталкиваются с жестоким обращением и насилием со стороны воспитателей или других детей. Это может включать физические побои и эмоциональное давление.

Я медленно скользнула с кровати и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Мама... — шепотом выдохнула, словно проверяя, осталось ли в нём хоть капля тепла. Но даже звук его теперь обжигал, как чужая ложь.

Тень на стене передо мной сгорбилась — жалкая, чужая. Совсем не та Вероника, что когда-то носила платья из бутиков и смеялась, запрокинув голову.

Я не знала, что ответить себе. И от этого становилось ещё страшнее.

Я тут только первый день. Часы первые. Я сидела посреди комнаты. Мой чемодан стоял рядом. Мама даже не помогла его занести.

— Ты будешь в безопасности, — бросила она через плечо, уже отворяя дверь.

Её каблуки щёлкнули по бетону — так звучит разбитое сердце. А потом — рёв двигателя. И тишина.

Я не плакала. Просто опустилась на колени перед этой клеткой с крашеной кроватью, вцепившись в металлический каркас.

"Сколько стоит место в аду?" — подумала я, рассматривая царапины на полу. Видимо, цена оказалась мне не по карману.

Почему я оказалась в детском доме? Я сама не знаю. Мама привезла меня сюда и ушла без объяснений. Мои мысли были спутанными: всё вокруг казалось серым и холодным. Наверное, я всё ещё ждала ответа. Но только тишина была моим ответом.

Мой взгляд упал на зеркало в комнате. Грязное, треснутое, с темными кругами под глазами — идеально.

За дверью послышались шаги. Чьи-то хихиканя и шёпот:

— Слышала? Новенькая. Говорят, её мамаша бандитам продала.

Я резко подняла голову. Так вот какой "безопасностью" я обязана маме?

В кармане джинсов что-то жёстко впилось в бедро — золотая подвеска с рубином. Последний подарок "на счастье".

Я достала её и замерла: камень в полутьме светился как свежая кровь.

— Хорошая метафора, — прошептала я и швырнула украшение в стену. Оно отскочило и покатилось по полу.

Так начался мой первый день в аду.

В дверном проёме появилась женщина, похожая на окорок: маленькие глазки, мясистые щёки, сжатые губы. Я невольно вздрогнула: она выглядела так, как будто сама могла кого-то съесть. Ей на вид было лет тридцать. Даже несмотря на усталое лицо, женщина старалась держаться прямо, будто каждый её позвонок был пронзён стальной пружиной.

Женщина зашла в комнату и попыталась улыбнуться:

— Здравствуй, Ника. Не буду ходить вокруг да около. Ты сама знаешь, при каких обстоятельствах ты тут оказалась. Так что, добро пожаловать в наш маленький и уютный дом.

Я показательно хмыкнула: мирное место в окружении серых стен. Да этот ад больше напоминал тюрьму, чем приют.

Женщина нахмурилась, будто прочитала мою мысль:

— О, я вижу, ты не особо рада оказаться тут.

— А вы бы были рады оказаться в детском доме? — ледяным голосом спросила я.

Женщина кашлянула и сказала:

— Ты здесь. Это то, что важно сейчас. Я надеюсь, ты будешь соблюдать правила нашего детского дома и будешь вести себя примерно.

Я пренебрежительно фыркнула. Правила.

— Какая разница, если свобода для меня давно в прошлом?

Она наклонилась настолько, чтобы наши лица оказались на одном уровне и сказала почти шёпотом:

— Послушай меня, девочка. Здесь свои законы, и их придется уважать. Если хочешь, конечно, остаться целой и невредимой.

Я сглатываю, но ничего не отвечаю. Женщина усмехается, будто видит мои внутренние мысли.

— Отлично. Как я вижу, ты понимаешь серьезность ситуации.

Она выпрямилась, оглядывая комнату внимательным взглядом.

— Я Людмила Степановна. Завуч по воспитательной работе.

Я кивнула, стараясь казаться равнодушной, но глаза не могла отвести от её лица. Жесткость и усталость, смешавшись в лице женщины-окорока.

Людмила. Даже имя было жёстким, как сталь.

— Завтраки у нас в восемь тридцать. Обед в час дня. А ужин в шесть часов вечера.

Я машинально кивала, запомняя новые правила.

Сколько ещё ночей я проведу тут? Неужели каждый день будет таким?

— Ужин через два часа. Не опаздывай, а то останешься без еды. Бегать за тобой никто не будет, — стальным голосом продолжила Людмила Степановна.

Слова прозвучали, как приказ, и вся моя смелость куда-то делась. Я снова молча кивнула, не сводя взгляда с лица женщины.

Сколько бы мне ни было лет, она казалась мне огромной, словно гора.

Целых два часа, я сидела в этой комнате и разглядывала ее. Разноцветные покрывала, аккуратные наматрасники, и всё это казалось неестественно обычным, если не знать подоплёку. Я не сводила взгляд с покрытия, рассматривая тонкую ткань. Стены, пол, мебель, покрывала на койках — всё было будто со времён войны.

Из окна не видно ничего, кроме серого неба. А ещё запах — запах давно не мытой одежды. Сколько же человек до меня ночевало в этой комнате?

Я усмехнулась. Ужас этой комнаты — это ещё мягко сказано. Разглядывая комнату, я подумала, что камеры в тюрьме наверняка выглядят лучше.

Как же хочется в свою комнату с кондиционером. Конечно, в моей комнате он был. Как и большой телевизор. А здесь даже окно не полностью открывалось.

Стены тут были ужасные. Просто серые полосы. От такого вида комнаты уже начинала голова болеть. Поскорее бы уже время ужина.

Тут дверь распахнулась и в комнату зашла девочка. Выглядела она моего возраста.

Её взгляд скользнул по комнате и остановился на мне. Я сидела на краю кровати и не произнесла ни слова.

А она улыбнулась:

— Привет.

Я промолчала. Не хочу заводить дружбу с детдомовскими. Да я здесь вообще не хочу оставаться.

Она не растерялась, только уселась рядом со мной на кровать. Бесцеремонно так. Даже слишком.

Девчонка продолжила:

— Не слишком разговорчивая? Не стесняйся. Меня зовут Даша.

Я тут же встала с кровати. Не хочу не то, чтобы разговаривать, даже сидеть на одной кровати с ней. Может, они тут все заразные?

Но вслух, я против воли сказала:

— Я Вероника.

— Красивое имя, — улыбнулась она.

Я промолчала снова. А Даша сказала:

— Ты новенькая?

— Я тут ненадолго — ответила я.

Даша кивнула, разглядывая меня по-новому. А потом сказала:

— У тебя классная футболка.

— Это топ, — тут же поправила я.

Она даже не смутилась. Кивнула и продолжила:

— Выглядит модно.

Я не ожидала, что она вообще обратит внимание на мой наряд: обычные голубые джинсы и голубой топ с длинными рукавами.

Но, к моему удивлению, она продолжила:

— Отлично сидит на тебе.

— Спасибо, — я неловко кивнула и отвернулась от нее, намекая, что не желаю продолжать диалог.

Но тут она вдруг сказала:

— Это моя кровать.

— Что? — я повернулась к ней.

— Ты сидела на моей кровати, — она указывает пальцем на мебель из девяностых. —На ней сплю я. Но можешь занять ту, которая напротив.

Я промолчала и перевела взгляд на кровать напротив. Как будто меня волнует на чьей кровати я сидела.

Нехотя направилась к другой кровати. Даша молча наблюдала за мной. А я устроилась на соседней койке, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Она продолжила смотреть на меня. Это был не колючий взгляд. Обычный интерес. Меня это начинало раздражать.

— Что ты так смотришь? — спросила я, глядя в ответ на нее.

— Извини, — она тут же смутилась и опустила взгляд. — Ты просто очень красивая.

От этих слов я даже не сразу нашлась, что ответить.

— Спасибо, — коротко ответила я, кашлянув.

Я была красивой, но не хвасталась этим. Я не носила высокие прически, мои волосы были идеальны: каштановый цвет спускался до ключиц, обрамляя лицо словно облако. Пряди чуть темнее падали на лоб, подчеркивая нежный овал лица, глаза цвета темного молока, небольшие брови, аккуратный носик и губы в форме сердца, чуть приоткрытого. Конечно, я знала, что красивая. Комплименты не должны вызывать во мне такого внутреннего сопротивления. Может быть, я просто слишком привыкла только к одобрению тех, кто жил в моей прошлой жизни? А может быть, я слишком высокого мнения о себе перед лицом простой девочки из детдома?

В Даше не было абсолютно ничего примечательного. Самая заурядная внешность: простые черты лица, обычные глаза, которые не цепляли взгляд. Она казалась серым пятном в этом и без того сером мире.

2 часть.

Мы сидели в тишине. Потом она резко встала с кровати и воскликнула:

— Ой, время ужина!

Я моргнула удивленно.

— Ужин?

— Да. Если опоздаем, то Окорок нас хорошенько отчитает, — забавно морщится Даша и смотрит на меня. — Ты пойдешь на ужин?

— Пойду, — я встаю с кровати и мы вместе выходим из комнаты. Я поворачиваюсь к ней. — А почему ты так ее называешь?

— Она похожа на Окорок, — хихикает и смотрит по сторонам так, будто рассказывает мне о секретной тайне. — Мы ее тут так называем.

Я приподняла бровь. Было странно наблюдать, как она рассказывает мне о детдомовских секретах. Вскоре мы оказались в столовой. Здесь уже множество детей сидело за столами, поглощая скудную еду. Я осмотрела людей вокруг. Все выглядели устало. Многие были тощими. Как же тут все жалко выглядело.

Казалось, как только я переступила порог, все взгляды устремились на меня. Глаза. Десятки глаз уставились на меня, будто я — новый экспонат в музее ужасов. Я ненавижу, когда все смотрят на меня. Каждый взгляд кажется ожогом. Даша тоже смотрела, но ее взгляд был пустым.

Она дернула меня за рукав и прошептала:

— Не обращай внимания. Они просто редко видят таких, как ты.

Я поправила рукав, стараясь сохранить хоть каплю достоинства, но внутри всё сжалось в комок.

Что они вообще хотят от меня? А может, у меня паранойя и никто не смотрит на меня? Но как же? Вот компания девочек в наглую смотрят.

Я привыкла к красивым вещам, дорогим украшениям и комфорту. Но сейчас я находилась среди жалких детей, выглядящих так, будто их давно никто не ласкал, не обнимал и не любил.

По щеке скользнула легкая капля пота, а сердце вдруг сжалось от увиденного.

Тут к нам подошла Людмила Степановна и обратилась строго к Даше:

— Дарья, займите свое место.

Мои глаза встречаются с её взглядом. Даша быстро кивает и уходит.

Людмила указала жестом на стол:

— Садись.

Я медленно дошла до конца столовой, чувствуя, как все глаза смотрят на меня, будто я редкая птица в клетке.

Столько внимания только от того, что я появилась здесь. Я тяжело выдохнула и заняла свободное место.

По обе стороны моего стола сидели другие девочки, которые заинтересованно рассматривали меня. Это создало ещё больший дискомфорт. Я старалась игнорировать их взгляд и сосредоточиться на еде, которая выглядела так, будто была приготовлена много часов назад.

То что лежало в моей тарелке нельзя было назвать едой. В лучшем случае это можно было назвать жухлой кашей без каких-либо признаков вкусовых качеств. От запаха меня чуть не стошнило, но все же я взяла ложку и впервые попробовала эту отвратительную еду.

Окружающие дети молчали, время от времени бросая на меня косые взгляды. Я старалась отвлечься, рассматривая лица вокруг. Обычные взгляды, любопытные, иногда жалостливые. Но один... один был слишком прямой и холодный. Он продырявил меня насквозь. Я резко подняла голову и встретилась с взглядом какого-то парня. Он смотрел прямо в лоб, не отводя глаз и даже не моргая. В его взгляде не было ни жалости, ни обычного детского любопытства — только тяжелая, давящая уверенность.

Меня словно обожгло. Сердце провалилось в живот, а щёки залились румянцем — от чего? Я не знала, но смотреть на него больше не могла. Резко отвернулась.

Я всегда знала только дружелюбных, открытых парней. Смеющихся, шутливых. А этот парень был другим. Хмурый, безэмоциональный, даже немного грубый на вид. Я не любила таких парней, потому что они пугали меня. Их взгляд был слишком глубоким, а улыбка редкой и холодной. Они казались мне опасными, скрывающими что-то темное под маской безразличия.

Большинство девочек здесь выглядели в плохом состоянии - бледные щеки, темные круги под глазами, худые тела. Хотя не все тут худые. Полные девочки тоже есть.

Каша в моей тарелке внезапно показалась ещё отвратительнее, когда я осознала: это явно было сварено на мясном бульоне.

Я отодвинула тарелку так резко, что ложка звякнула об край.

— Что-то не так? — Даша наклонилась ко мне через стол, брови чуть приподняты.

Я стиснула зубы:

— Я вегетарианка.

Я была вегетарианкой с детства. Для меня это было не просто выбором питания, а частью моей личности и мировоззрения. Я не могла есть мясо из-за принципов и сострадания к животным.

В столовой на секунду повисла тишина, потом раздался чей-то смешок.

Людмила Степановна тут же оказалась рядом, её лицо стало еще краснее:

— У нас не ресторан! Ешь, что дают или останешься голодной.

Я скрестила руки на груди:

— Тогда останусь голодной.

Пусть лучше скрутит от голода, чем съест эту гадость.

Даша покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения?

Тут девочка с соседнего стола громко сказала:

— Людмила Степановна, оставьте ее. Если хочет помереть от голода, то пусть.

Голос прозвучал резко, словно нож по стеклу. Все замерли. Даже Людмила Степановна на секунду застыла, поворачиваясь к той, что сказала это.

Я подняла взгляд. Светловолосая девочка лет шестнадцати, высокая, с острым лицом и холодными глазами, сидела за соседним столом. Она ухмыльнулась мне, демонстративно откусывая кусок хлеба.

— Инга, — прошипела Людмила Степановна.

Но Инга лишь пожала плечами:

— Что? Она же сама решила не есть.

Я почувствовала, как злость поднимается внутри меня. Но я не сказала ни слова. Просто отодвинула тарелку ещё дальше и скрестила руки.

Пусть видят — я не сдамся.

Людмила Степановна ничего не сказала. Она отошла в сторону. Вокруг снова зашуршали ложки и стали слышны разговоры. А я молча сидела, чувствуя взгляды.

Даша рядом переместилась ближе:

— Ты правда не будешь есть?

Я покачала головой:

— Лучше я с голоду помру.

Она неловко посмотрела на мою тарелку.

— Тогда можно я съем?

Я молча отодвинула тарелку к ней, кивнув.

Даша моментально схватила ложку и начала с аппетитом есть мою порцию. А я сидела, скрестив руки, и смотрела на это с отвращением.

Как можно есть эту гадость? Да ещё и с таким аппетитом? Но что-то внутри шевельнулось — жалость? Нет. Просто...

Я не понимала эту жизнь.

После ужина, мы отправились в свои комнаты. По дороге, меня плечом задела какая-то девочка. Рядом с ней была ухмыляющаяся Инга. Девочка даже не извинилась. Наоборот, она обернулась и бросила:

— Широкая что-ли?!

Мгновение моё спокойствие сменилось гневом. Как она посмела толкнуть меня?!

Я развернулась, намереваясь дать им отпор. Но Даша схватила меня за локоть.

— Не надо.

Я промолчала. Послушаюсь тебя, Дарья. Все-таки это мой первый день. Девочки ушли. И тут я не выдержала и сказала вслух:

— Дура.

Послышался свист. Я обернулась. Перед нами стояли трое парней. Они были, мягко говоря, неприятного вида. Выглядели они старше и были явно выше.

Один из них выделялся среди остальных. Тот самый парень, который пялился на меня в столовой. Он явно был лидером этой компании. Его глаза, как острые ножи, пробегались по мне. Рука машинально дернулась по рукаву, как будто я пыталась хоть как-то прикрыться.

Один из них ухмыльнулся:

— А новенькая у нас с характером.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть каждого.

У парня из столовой лицо было жестким, с резкими чертами — высокий лоб, скулыя Глаза темные, почти черные, холодные и непроницаемые. Широкие плечи, будто он прораб на стройке. Волосы коротко подстрижены. Нос у него был прямым, слегка кованым, как будто ломали его раньше. Губы тонкие, сжатые в линию или усмешке, которая не достигала глаз.

Второй гопник с прической. Чуть поменьше первого, с плотным телосложением, похожим на боксера. Густые брови нахмурены, будто он вечно недоволен. Лисий взгляд и ухмылка на лице. Волосы коротко подстрижены.

Третий же выглядел самым безобидным. Худой. Меньше всех остальных, но выглядел самым сильным. Худощавое, почти детское лицо, только прыщики на щеках. Волосы темные, коротко стриженые.

Даша улыбается парням и знакомит меня, будто мы лучшие друзья:

— Ребят, а это новенькая. Вероника.

Второй сказал:

— Дашка, ты зачем стерв в подружки набиваешь?

Даша сжала губы, явно нервничая.

Первый, всё ещё смотря на меня, склонил голову:

— Стерва из нее красивая.

Парни стали хохотать, будто это была шутка. Даша попыталась вмешаться:

— Да. она очень красивая! Я ей тоже это сказала.

Но первый её перебил:

— Красивая, но слишком худая.

— Стерва, — стоял на своем второй.

Третий присоединился:

— Дим, для тебя все девчонки стервы.

Они стали перешептываться между собой, показывая на меня. Обсуждали как я выгляжу, не пытаясь хоть немного быть скрытными.

Дима подошел ещё ближе, смотря на меня сверху вниз:

— Она слишком худая. Ты не думаешь, что она выглядит нездорово?

— Вы совсем с головой не дружите?— взорвалась я. — Обсуждаете меня при мне же!

Парни замолкли на секунду, будто только теперь заметили, что я все прекрасно слышу. Но Дима лишь ухмыльнулся, наклоняя голову ещё ниже:

— Нервничаешь от моего взгляда, Вероника?

— Скорее от твоих тупых слов, — вставляет первый.

Дима косится на него:

— Заткнись, Кир.

Даша вмешивается:

— Ребят, перестаньте. Ой, я совсем забыла вас представить. Вероника, это Кирилл. Дима. И Слава.

— Не очень приятно познакомиться, — я смело оглядываю каждого.

Взгляд Кирилла в момент стал ледяным, а губы скривились в усмешке.

— Ты лишнего тут не говори. Не всем могут понравится твои слова.

— Мне все равно.

Дима сделал шаг. Его взгляд был колючим, будто готовый вот-вот напасть.

— Тебе второй раз повторить?

Я вздернула голову вверх, сдерживая свой страх. Этот жест не ускользнул от Кирилла. Он перевел свой тяжелый взгляд на мое лицо, удерживая его там.

— У тебя храбрость или дурость, маленькое создание?

Как он меня назвал?

Даша тут же хватает меня за запястье со словами:

— Мальчики, хватит. Нам пора. Если Окорок увидит, то будет ругаться.

— Та пофигу на нее, — закатывает глаза Дима.

Я поняла — этот Дима типичный нарушитель спокойствия. Он явно не собирался слушаться никаких правил, и 'пофигу' на взрослых было сказано с полным пренебрежением.

Даша поджимает губы:

— Скажешь это, когда она тебя накажет.

Дима смотрит на Дашу, а она на него. Они обмениваются какими-то взглядами. Это что немой разговор на детдомовском?

— Ладно, — вздыхает Дима и кивает на меня. — Если она захочет тебя грохнуть, то зови. Я ее первым грохну.

После этих слов, Даша тянет меня в другую сторону. Он что только что сказал, что собирается меня грохнуть?! Я тут же оборачиваюсь и встречаюсь взглядом с Кириллом. Он стоит все на том же месте. Выглядит задумчивым, будто что-то обдумывает. Но только когда наши взгляды встречаются, губы Кирилла изгибаются в ухмылке. Я тут же отворачиваюсь. Больной. Да они тут все больные. Одна грубит в столовой, другой собирается меня грохнуть, а третий вообще похож на бандита.

3 часть.

Вскоре мы оказываемся в нашей комнате. Я тут же отдергиваю руку.

Не люблю, когда ко мне прикасаются — никакие объятия, рукопожатия, касания. Я всегда была нетактильной. Любое прикосновение ощущалось как вторжение в мое личное пространство, как нарушение границ тела. Мне казалось, что прикасаются, чтобы причинить боль или контролировать. Моя кожа отвечала на это отторжением.

Я не мигая смотрю на Дашу пару секунд, а потом спрашиваю:

— Кто были эти придурки?

— Ты увидела их не в лучшем свете. Но поверь, они хорошие.

Я ничего не отвечаю. Странные у нее друзья. Но это не мое дело. Сажусь на свою кровать и тут дверь распахивается и в комнату входит девочка. Она выглядит моложе нас обеих, может быть лет пятнадцать. Она худая до невозможного, словно давно не ела нормально. Серыми глазами смотрит на Дашу, игнорируя меня. Выглядит слабой не только телосложением, но и взглядом, будто у нее его отсутствие. Густые русые волосы неухоженно спадают на лицо, она прячется за ними. Одежда: поношенный свитер и джинсы с заплатками.

Мои глаза пробегают по ее тонким рукам, тонкой шее, худым ногам.

Даша встает с койки и подходит к ней с легкой улыбкой:

— Опять не ела, Ева?

Ева пожала плечами, словно её еда не имела никакого значения.

— Просто не голодна, — ответила она тихо, будто каждый звук тяжесть для неё. Даша тихо вздохнула, будто это было обычным явлением. Она вытащила из под подушки плитку шоколада и протянула Еве.

— Я знаю, что у тебя нет аппетита, но тебе все равно нужно что-то есть, — Даша положила руку на её худое плечо и мягко подтолкнула её к кровати, молча прося сесть.

Ева сделала то, что она просила, тихо вздохнув.

Что не так с этими ребятами? Почему все тут такие странные?

Даша играет в няньку для этой ходячей тени. Кирилл с друзьями носятся как псы на цепи. А Ева как призрак, который уже смирился, что его никто не видит.

Я скрестила руки, чувствуя, как раздражение копится где-то под рёбрами.

— Ты всегда так нянчишься с людьми? — спросила резко, кивнув на Еву.

Даша замерла, Ева ещё сильнее сжала худые плечи.

— Ты даже не представляешь, через что она прошла.

Ева испуганно подняла взгляд на меня, её пальцы беспокойно теребили край свитера.

Я чувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло, но тут же сжалась в комок раздражения:

— Это не мои проблемы.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая и неловкая.

Даша крепко сжала кулаки:

— А вот и зря. Здесь у всех свои демоны.

— О, какие мы все несчастные и многострадальные! — ухмыляюсь я, размахивая руками. — Вы все тут такие жалкие, но знаешь что? Никто не заставлял вас быть такими!

Ева съёживается ещё сильнее, а Даша бледнеет.

Я истерически улыбаюсь, голос срывается на хрип:

— Я тоже могла бы ныть, что меня бросили как мусор, но нет! Я не хочу быть как вы!

Даша поднимается с кровати, делает шаг вперёд, её глаза горят:

— Ты думаешь, это делает тебя сильнее?— шипит она. — Презирать тех, кто не смог дать отпор?

Я замираю. Впервые за день моя уверенность даёт трещину. Тишина. Только мое тяжёлое дыхание нарушает её. Достало! Почему я вообще стою и разговариваю с ней?