Страсть и бомба Лаврентия Берии

Вопрос: Что Вам известно о господине Штильхе?

Ответ: Он часто бывает в России, в Москве, Ленинграде, Киеве. Он хорошо известен среди ученых, которые занимаются у нас в области электромагнитных волн и физики. Он окончил Нюрнбергский университет. Он сам биолог и больше ученый, чем военный. Его интересует в основном наука, под его исследования правительство и армия Германии выделяют огромные деньги. Это удивительный человек, который представляет для нас большой интерес. При этом он мне официально предлагал осуществить совместные проекты с их участием и финансированием. В подтверждение этого он предлагал мне 2 миллиона 500 тысяч долларов, которые и были изъяты у меня на квартире. Эти деньги я должен был сдать начальству. Об этом я доложил, но мне было сказано, что необходимо все доложить товарищу Менжинскому и действовать по его усмотрению, но затем меня подставили и арестовали.

Вопрос: Вы утверждаете, что Ваше начальство поручило Вам передать господину Штильхе информацию, которая Вам стала известна в результате поездки в Тибет?

Ответ: Я действовал по своему усмотрению. Я имел санкцию о сотрудничестве с Штильхе и конечную цель – новая экспедиция в Тибет, в Антарктиду под финансирование немцев, что, в сущности, и осуществилось. Как я мог заинтересовать его (Штильхе), не рассказав и не показав отчетов об экспедиции, я не представлял.

Вопрос: Кто Вам выдал на руки копии Ваших отчетов?

Ответ: Я их взял сам и вынес из здания. Я считал, что на это мне не понадобится специального разрешения, так как я был их автором и мог бы заново по памяти восстановить все, что в них было написано.

Вопрос: Когда Штильхе собирался прибыть в Москву?

Ответ: В конце ноября сего года. Я должен узнать об этом точно в германском посольстве.

Вопрос: Признаете ли Вы себя виновным в шпионаже?

Ответ: Нет, я не признаю, я действовал по своему плану и хотел сделать так, чтобы немцы профинансировали новую экспедицию. Они обещали выделить на это около 500 миллионов золотых рублей. Виновным себя не признаю».

Берия отодвинул от себя папку с показаниями Блюмкина и на секунду задумался. Мысли, одна острее другой, проплывали в его сознании. Так, подражая Кобе и стараясь выглядеть мудрым и основательным, он молча просидел несколько минут, хотя все вопросы и ответы у него сложились буквально в первые секунды. Наконец он высказался:

– Может быть, Ягода и все остальные поверили в его искренность. Но я в это не верю. Похоже, он рассказал десятую часть от того, что узнал об оружии в Тибете. Да еще и присочинил от себя. Но… – Берия поднял палец вверх и покачал им перед собою. – Немцы за такую информацию два с половиной миллиона долларов не заплатят. Судя по деньгам, он продал им что-то очень важное, нужное и такое, что можно быстро воспроизвести. И может быть, он продал это не только им, а кому-то еще…

– Троцкому? – стараясь угадать ход мыслей шефа, полуутвердительно-полувопросительно сказал Меркулов.

– Кстати говоря, а почему здесь о встрече с Троцким нет ни слова?

– Тут тоже есть загадка! – ответил ему верный Меркулыч. – О Троцком и встрече с ним его тоже допрашивали. Но почему-то по этому вопросу было заведено отдельное дело. Я его тоже достал из секретных архивов.

– Ну-ка, покажи!

Меркулов, как фокусник, достал из своего необъятного портфеля еще одну папку, на которой стояло: «Дело № 46. Блюмкин». А поперек линий чьим-то четким почерком было написано: «Провокатор. Расстрелян 3-го ноября 1929 г. На основании постановления коллегии ОГПУ».

Меркулов раскрыл папку и выложил перед шефом новые листы.

– Слушай, ты лучше мне коротко доложи, в чем тут дело. Некогда особо читать. Кстати говоря, что с постановлением о прокурорском надзоре, товарищ Джугашвили интересовался?

– Постановление готово. Я сам проверил и выправил. Могу доложить…

– Нет. Давай по порядку. Сначала Блюмкин и Троцкий, затем постановление о надзоре.

– В общем и целом, Лаврентий Павлович, ничего особенного. Блюмкин в письме Трилиссеру и в показаниях по делу утверждает, что встретился с высланным из СССР Троцким. Очень долго говорили на общеполитические темы. И как пишет сам Блюмкин:

«Мое общее впечатление от нашего свидания было очень противоречиво. Помню, меня особенно поразила его мысль относительно возможности падения советского режима, но его личное обаяние и драматическая обстановка его жизни, полная незащищенности, отдельные, ловко подсунутые политические опасения – все это меня в моем тогдашнем состоянии взбудоражило».

– Слушай, давай экономь время! Без этих сентиментальностей. Явки, пароли, агентов давай.

– Он утверждал, что привез от Троцкого две книги для передачи жене и сводной сестре. В книгах этих было два письма, «написанные химически на страницах 103 и 329 прилагаемых при сем книг».

– И все?!

– Нет, не все. Блюмкин взялся налаживать связи между троцкистами в СССР и их лидером. Через Ригу, Европу в Константинополь. Фактически наш «демон революции» завербовал «черта революции» Блюмкина. По возвращении в Москву он был принят самим Менжинским и даже обедал у него.

– Вот-вот! То есть вполне возможно, что он не сам отправился к Троцкому. И скорее всего, он врет, как сивый мерин. Вполне возможно, было еще многое, но он решил изобразить фальшивое раскаяние в своих показаниях, чтобы запутать следствие и скрыть истинные причины его встреч. Скажи, а товарищу Сталину об этом деле известно?

– Да! Двадцать первого октября Ягода и Агранов направили Иосифу Виссарионовичу стенограмму показаний Блюмкина. Судя по пометкам, товарищ Сталин их внимательно прочел и особо отметил вот эти строки. Он даже отчеркнул их двумя чертами, а на полях написал комментарий: «Ха-ха-ха!»

– Дай-ка я почитаю! – Берия потянул бумагу с показаниями к себе.

«Вообще, во мне совершенно параллельно уживались чисто деловая преданность тому делу, которое мне было поручено, с моими личными колебаниями между троцкистской оппозицией и партией. Мне кажется, это психологически допустимо и является объективным залогом моей искренности, когда я это говорю».

Берия, оторвавшись от чтения, заключил:

– Лжет, подлец!

– Мне вообще-то кажется, – заметил Меркулов, – что товарищу Сталину они, Ягода, Трилиссер, Агранов, Бокий, ничего не рассказали о похождениях и показаниях Блюмкина о Тибете и «оружии богов». Они, судя по всему, предоставили ему только ту часть документов, которая касалась Троцкого. Об этом можно судить по постановлению по следственному делу Блюмкина, которое ОГПУ направило на утверждение Сталину 3 ноября 1929 года. Вот оно.

Меркулов принялся читать:

– «ЦК ВКП(б) Toe. Сталину. На основании заседания коллегии ОГПУ от 3 ноября…»

– он остановился и пояснил шефу: – С 1923 года на Лубянке получили право самим разбирать преступления, совершенные своими работниками. И выносить приговоры.

– Я знаю! – заметил Берия, вставший из-за стола и подошедший к окну.

– Так вот,

«признан виновным в совершении преступлений, предусмотренных статьями 58.1, 58.10 УК РСФСР, бывший сотрудник иностранного отдела ОГПУ Блюмкин Яков Гершевич, 1898 года рождения, ранее осуждавшийся за контрреволюционную деятельность в 1919 году. Следствием установлено, что Блюмкин умышленно передавал представителю германской военной разведки важные государственные секреты СССР. В мае сего года он, Блюмкин, имел несанкционированную встречу с Троцким на Кипре.

Прошу утвердить приговор.

Зам. пред. ОГПУ Ягода.

03.11.1929 года».

– На основании такого постановления товарищ Сталин что мог понять? Просто враг народа. Предатель. Троцкист. И расстреляли они его в тот же день. Мигом. Вот выписка из протокола от 3 ноября 1929 года: По следственному делу. Во внесудебном порядке. И приговор. Расстрелять. А вот записка – предписание о похоронах, датированная пятым ноября и направленная администрации Ваганьковского кладбища.

– Видно, торопились они, раз провернули все в один день. Скорее всего, боялись, что Блюмкин разговорится и может рассказать очень многое. Кто его посылал к Троцкому? Какие он передал ему документы? Что он продал немцам, а может, и японцам. И кому-то еще. А так нет человека – нет проблемы. Вот что, Меркулыч, к этому делу надо обязательно вернуться. И разобраться до конца. Тут много липы. И если копнуть глубже, откроется масса интересного для нас и для страны тоже. Поэтому первое, что надо сделать, – разобраться со всеми посвященными в тайну этой экспедиции в Тибет. Сколько их было? Вполне возможно, что найдутся неизвестные факты и документы. Ты поручи это дело Деканозову. Пусть он изучит и подготовит служебную записку. Быстро. И в полном объеме.

– Слушаюсь! – щелкнул каблуками Меркулов.

– И давай быстрее входи в курс. И вот что еще – пусть ученые люди почитают показания Блюмкина. И дадут свой комментарий. Может ли такое оружие существовать вообще? Хотя… – и Берия еще раз покачал головой, – хотя немцы запросто так деньгами не разбрасываются. Значит, что-то было важное. Что же он все-таки продал?

Он помолчал с минуту, подумал и спросил Меркулова:

– А эта женщина, загадочная Маргарита, ну Полежаева. Что с нею?

– Ее осудили тоже решением тройки на десять лет. Но 11 декабря 1929 года ее нашли повешенной в камере.

– Вот как?! Действительно, концы в воду!

«Самый лучший «заезд», так же как и сон, бывает по утрам!» – подумал Лаврентий, переворачиваясь на правый бок и прислушиваясь к дыханию жены.

«Спит или не спит? – гадал он, чувствуя острое, жгучее желание близости, которое волнами поднималось в нем. – Намекнула бы, что ли? Прижалась бы!» – маялся он, слушая ровное сопение Нино. И уже было совсем собрался потянуть руку к ней под одеяло, но передумал, понимая, что дальше все будет как вчера.

А вчера и позавчера и много дней подряд было одно и то же. Нино просыпалась. Недовольно ворчала. Потом шла в ванную. Долго плескалась. Все это время он ждал, чувствуя, как уходит желание, а вместо него поднимаются раздражение и злость. К моменту, когда она наконец «освеженная» являлась, чтобы его «осчастливить», ему уже было не до «любви». Он готов был разорвать ее на части.

Поэтому он шумно вздохнул и, рывком вскочив с кровати, пошлепал по коридору, утешая себя тем, что сегодня обязательно наверстает упущенное.

Для внешнего мира у него в семье все прекрасно. Много лет назад он, молодой партийный выдвиженец, сделал неожиданное предложение девушке из старой грузинской знати. Она согласилась. Тогдашние революционеры-аристократы его брак не одобрили. Дурачье! Они даже не понимали, что времена переменились. И те, кто так гордился своим княжеским происхождением, своими предками, сегодня могли оказаться в яме только за это самое происхождение.

А приблизились к власти такие, как он, безродные крестьяне, бедняки.

Жена его была красавица и умница. Красивая настоящей грузинской красотой, которая проявляется в породе. Порода эта конденсировалась веками, когда мужчины рода Гегечкори из поколения в поколение женились только на первых красавицах. Таких, о которых Пушкин писал в сказке о царе Салтане: «…ведь жена не рукавица, с белой ручки не стряхнешь и за пояс не заткнешь». Такая ему и была нужна – строгая, умная, целеустремленная. Чтобы дом держала.

А вот по части любовных утех все в его жизни складывалось по-другому. Молодому горячему чекисту не по душе были ее строгие патриархальные представления, привитые в семье Гегечкори. Как-то он довольно поздно привел домой свою будущую жену со свидания. Дверь им открыла родственница, у которой жила Нино. И родственница так рассердилась за позднее возвращение, что огрела Лаврентия палкой по спине. И он стерпел. Понимал: такие нравы. А тут еще разность темпераментов…

В таких размышлениях проходило это весеннее утро Лаврентия Павловича. Вот уже Надарая захлопнул за ним дверцу «паккарда», вот уже понеслись за окном машины виды Москвы. А он все вспоминал.

«Ходить налево» и «прихватывать» со стороны он начал на работе, что было самым распространенным тогда вариантом. Со временем все становилось проще. В первые годы после революции вообще господствовала теория «стакана воды»: секс, мол, такое дело – без обязательств. Выпил «стакан» и пошел дальше. Ну и, соответственно, главное – держись за десять половых заповедей пролетариата. Особенно за первую – ни в коем случае не вступай в связь с социально чуждыми элементами. А все остальное можно. Тем более можно, если тебе нужно.

«Ах, Вардо! Вардо! Какая была ягодка-малинка», – вспомнил Лаврентий своего личного секретаря Вардо Мак-симелашвили…

А начались их отношения очень интересно. Юная красавица, полная жизни и огня, черноволосая и белокожая Вардо, небольшого росточка, округлая во всех местах, вызывала у него жгучее чувство. Особенно возбуждало Лаврентия то, как сидела на ней форма. Нежное, небесное создание в грубой гимнастерке, юбке и сапожках. Такой сногсшибательный контраст (это потом будет названо стилем милитари) будил воображение Берии. Конечно, она так и млела, так и таяла под горячим, магическим взглядом шефа, когда заходила к нему в кабинет. Но он не позволял лишнего. Понимал: за ними наблюдает Грузчека.

Однако эта игра в кошки-мышки продолжалась недолго.

У Берии была привычка приезжать на работу раньше всех, когда в здании еще никого не было. И она об этом узнала. И тоже стала приезжать пораньше.

Так что стоило ему только зайти к себе в кабинет, сесть в кресло, как минут через пять в дверь проскальзывала плотная девичья фигурка.

Конечно, он первый раз смутился. Но она знала, зачем пришла. И крутилась возле него.

«Что же вы так рано? Что ж вас жена отпустила без завтрака? Вам чаю?»

А он, как загнанный в ловушку зверь, вертел головой, потел и чувствовал ее соблазнительный запах. Запах юного тела, смешанный с чуть ощутимым запахом духов и сапожного крема.

Он и не заметил, как она уже сидела у него на коленях в своей форменной юбочке и ловила его губы своими розовыми губками. И все. Уже не было сил согнать эту маленькую нахалку. Не было сил противиться этим скользящим влажным губам… И как-то он не выдержал. Застонал, как раненый, – рывком вскочил из кресла вместе с нею на руках и понес ее в комнату отдыха, где стоял огромный, черный, «как у Кобы», пуленепробиваемый диван…

Так и повелось с той поры. Иногда он уезжал с нею в горы. Там у него был небольшой домик. Но у него ни разу даже не возникало мысли или желания уйти из семьи.

Не то что семья – это святое. Нет, конечно! Просто это были две разные жизни. И Лаврентий у себя в голове никогда их не смешивал. Четко разделял…

Сюда, в Москву, он ее не взял. Выдал замуж за хорошего человека. Пропустил Вардо через разведшколу и собирался отправить их обоих за границу, в Турцию, – работать нелегалами…

Да и времени прошло немало. А однообразие, даже такое прекрасное, утомляет.

Здесь же, в столице, нравы другие. Надо как следует сначала приглядеться. Понять что да как. А уже потом правильно выстроить свою личную жизнь. Потому что он теперь в большой политике. На виду. Здесь один раз оступишься, и тебя тут же подтолкнут.

Лаврентий вспомнил свою жизнь в Грузии и слегка загрустил. Золотое времечко. Он хозяин. Первый секретарь. Можно сказать, «проконсул империи» в целом государстве. У него прекрасный дом в Тбилиси, свой поезд, на котором он путешествует с соратниками. Поездки в командировки, особенно в Москву, были долгие. Через Баку, помнится, ехали пять дней. Вагоны все первого класса, с диванами, чистым бельем. Свой повар, который готовил так, что можно было язык проглотить. Ну а чтобы нескучно было – женщины. Молодые, красивые. По дороге завезут новенькую. Первый день она у него в купе. Ну а потом он передает ее ребятам, чекистам, чтоб отдыхали.

На следующей крупной станции ее высадят, посадят новую. На следующей еще.

Вспомнив одно из таких путешествий, бывший «проконсул» Закавказья довольно усмехнулся. Представилась Зоида – Зойка. Так звали ту курчавую, смуглую, горячую, как острый красный перец, который он любил жевать за обедом. Они уже подъезжали к Тбилиси. На перроне жена должна была встретить его. А та выходить не хочет. Еле они ее выгнали тогда. Так она орала на перроне. Ох, как орала она… И Лаврентий вздохнул, повторив про себя: «Золотое было время».

Он отстроил Тбилиси. Осушил болота. Насадил чайные и мандариновые плантации по всей Грузии и Абхазии. А теперь вот вроде повышение. Но тут он не главный. Тут он винтик огромного механизма, который создает сам Хозяин. И у него не забалуешь.

Раньше за ним была закреплена квартира в Москве, в Троицком переулке. И как только он приезжал в командировку, она заполнялась народом. Естественно, начиналась пьянка, опять же женщины – куда без них. Дым коромыслом. А теперь нельзя. Теперь он здесь живет. И ему надо понять, где границы. И вообще – есть ли они, эти границы? Многие этого не понимали и в итоге погорели…

…Ну вот. Приехали. Лаврентий Павлович, как обычно, прошел через приемную к себе в кабинет. Удобно устроился в кресле. Нажал кнопку звонка.

На пороге появился Людвигов с огромной папкой документов.

Как всегда, рабочий день начинался с них. С ознакомления. В эту папку, похожую на ящик Пандоры, стекалось все. Вся информация с огромной страны. Что где случилось? Какой заговор? Саботаж? Кража? Ограбление? Перестрелка?

Но в первую очередь Берия обращал внимание на «контриков». На то, как идет чистка «авгиевых конюшен», доставшихся ему от предшественника Николая Ежова.

Ежов уже сидит. В отдельной камере. И дает показания о том, как они с Фриновским пытались противостоять воле вождя. Как мечтали в последние месяцы перед арестом устроить покушение на Кобу и на него – нового наркома внутренних дел. Не вышло. И «железный нарком», от фамилии которого, как говорят, пошло идиоматическое выражение «держать в ежовых рукавицах», теперь пишет покаянные письма из подвала.

Людвигов открыл папку и положил на стол отдельный белый плотный конверт, на котором рукой Джугашвили карандашом было написано: «Т. Берия. Для ознакомления».

Лаврентий Павлович отпустил начальника секретариата, аккуратно ножницами надрезал край конверта и достал несколько листов, исписанных почерком своего предшественника.

В голове у Лаврентия Павловича после всех размышлений о судьбе бывшего грозного наркома завертелась смешная, как ему показалось, присказка, перепевающая библейский «речитатив»: «Как у них там… Кажется, так: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду и братьев его…» или не так? Впрочем, какая разница? А у нас Ягода убил Рыкова, Ежов убил Ягоду, Берия убил Ежова… Э-э, так не пойдет. Если так, то кто-то убьет Берию… Эту смертельную карусель надо остановить! Ну, так что нам рассказывает на этот раз Николай?»

«Заявление арестованного Н.П. Ежова в следственную часть НКВД СССР

24 апреля 1939 года.

Считаю необходимым довести до сведения следственных органов ряд новых фактов, характеризующих мое моральнобытовое разложение. Речь идет о моем давнем пороке – педерастии.

Начало этому было положено еще в ранней юности, когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками – учениками той же портновской мастерской. Порок этот возобновился в старой царской армии во фронтовой обстановке. Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду, с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона. Впоследствии Филатов был убит на фронте. В 1919 г. я был назначен комиссаром 2-й базы радиотелеграфных формирований.

Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в 1937 г. он был еще в Москве и работал где-то в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 г. была педерастическая связь взаимноактивная.

В 1924 г. я работал в Семипалатинске. Вместе со мной туда поехал мой давний приятель Дементьев. С ним у меня также были в 1924 г. несколько случаев педерастии активной только с моей стороны.

В 1925 г. в городе Оренбурге я установил педерастическую связь с неким Боярским, тогда председателем Казахского облпрофсовета. Сейчас он, насколько я знаю, работает директором художественного театра в Москве. Связь была взаимноактивная.

Тогда он и я только приехали в Оренбург, жили в одной гостинице. Связь была короткой, до приезда его жены, которая вскоре приехала.

В том же 1925 г. состоялся перевод столицы Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, куда на работу выехал и я. Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф.И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня тоже вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие, взаимноактивная.

В 1938 г. были два случая педерастической связи с Дементьевым, с которым я эту связь имел, как говорил выше, еще в 1924 г. Связь была в Москве осенью 1938 г. у меня на квартире уже после снятия меня с поста Наркомвнудела. Дементьев жил у меня тогда около двух месяцев.

Несколько позже, тоже в 1938 г., были два случая педерастии между мной и Константиновым. С Константиновым я знаком с 1918 г. по армии. Работал он со мной до 1921 г. После 1921 г. мы почти не встречались. В 1938 г. он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче. Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения.

Все это сопровождалось, как правило, пьянкой.

Даю эти сведения следственным органам как дополнительный штрих, характеризующий мое морально-бытовое разложение.

24 апреля 1939 г. Н. Ежов».

«И ты, Филя! – дочитав показания Ежова, пробормотал Лаврентий Павлович. – Кто бы мог подумать, что такой пламенный коммунист, как Голощекин, организовавший убийство царской семьи, тоже оказался маньяком-извращенцем. Ну ладно, с ним мы еще разберемся. А что тут еще? А, это подтверждающие показания подельников…»

Нарком продолжил читать содержимое конверта.

«Использовал свою конспиративную квартиру по линии НКВД на Гоголевском бульваре как наиболее удобное место для свиданий и интимных связей с женщинами».

«Да, наш пострел везде поспел. – Берия отложил документы, и опять поплыли в голове воспоминания и размышления. – Да… традиции продолжаются. Петерс Яша держал при себе «секретарш» и время от времени обновлял состав. Приезжал в провинцию и ставил местному начальству ультиматум: «Старых» пристроить на работу. А мне доставить новых».

Бокий Глебушка организовал в Кучине «коммуну», куда собирались на выходные «товарищи». И все вместе с женами «гуляли». Ходили по участку голые, пьянствовали, ходили в баню и участвовали в оргиях, имитировали казни. И ничего не стеснялись. Даже детей. Несовершеннолетние дочери Бокия тоже участвовали во всей этой вакханалии.

Но зачем Коба сам прислал мне этот протокол? Предупреждает? Говорит – не будь таким, как Николай? Или будь беспощаден к этому мерзавцу? Хотя разве он один такой? Еще в марте расстрелян Енох Иегуда. Всемогущий глава НКВД. Первый генеральный комиссар госбезопасности, известный под псевдонимом Генрих Ягода. Родственник великого Свердлова, из евреев, принявших крещение, чтобы выбраться за пределы черты оседлости, сделавший карьеру в результате брака с племянницей всемогущего революционера. Интриган высшего полета. Громил троцкистов и зиновьевцев. О его путанах и оргиях ходили легенды. И говорили всегда шепотом. Когда его арестовали и у него прошли обыски, следователи обнаружили много чего: несколько тысяч бутылок прекрасных дорогих вин, коллекцию порнографических фотографий. А также массу шуб, шапочек, шляпок, меха, антиквариат и другие ценности. Да, суровый был чекист. Как там у Дзержинского? С холодной головой, чистыми руками и пламенным сердцем?..»

Размышления главы НКВД прервал телефонный звонок. Звонил Деканозов с вопросом: не хочет ли Лаврентий Павлович ознакомиться с работой школы разведчиков, которую они недавно открыли?

Ну что ж. Он с удовольствием съездит на место, дабы убедиться, что работа, к которой он, как говорится, тоже руку приложил, налаживается.