- -
- 100%
- +
— Поехали со мной, — вдруг сказала я. — Познакомишься с Виктором официально. В новом качестве.
— В каком?
— Ну… мы же будем жить у него.
Олег замялся. Всего на секунду. Но я заметила.
— Поехали, — повторила я. — Это важно для меня.
— Хорошо, — кивнул он. — Завтра?
— Сегодня.
— Настя, у меня отчёт…
— Пожалуйста.
Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Я знала этот взгляд — он бывает у людей, которые хотят отказать, но не могут.
— Сегодня, — сдался он. — Но ненадолго.
Я поцеловала его в благодарность. Он в ответ — крепче, требовательнее, и на минуту я забыла обо всём на свете — о переезде, о Викторе, об Оксане, о тревоге, которая жила под рёбрами.
Он пах кофе и кожей. Он пах любовью.
Я верила в эту любовь, как верят в восход солнца — безоговорочно, наивно, по-детски.
Виктор встретил нас радушно.
— Олег! — он хлопнул парня по плечу так, что тот качнулся. — Рад видеть не только как сотрудника, но и как… как будущего родственника, можно сказать.
— Спасибо, Виктор Сергеевич, — Олег улыбнулся, но я заметила, как напряглись его плечи. Ему было неловко. Мой парень и его начальник — в одной гостиной, за одним столом, и все понимают, что это уже не просто деловые отношения.
Мама суетилась на кухне, заваривала чай, раскладывала печенье. Я помогала ей, то и дело поглядывая в гостиную, где Олег и Виктор обсуждали какие-то рабочие моменты.
— Оксана придёт? — спросила я маму.
— Должна. Виктор сказал, она хочет познакомиться с Олегом.
— С чего вдруг?
Мама пожала плечами:
— Интересуется. Говорит, любопытно посмотреть, с кем она будет жить под одной крышей.
Оксана — любопытно.
Что-то в этом словосочетании было неправильное. Неестественное. Как фальшивая улыбка на лице человека, который не умеет радоваться.
Она пришла через час. И снова — это было похоже на спектакль, на выход на сцену. Красное платье (другое, такое же короткое), волосы распущены, ресницы накрашены так, что можно было вешать на них ёлочные игрушки.
— О, а вот и новый член семьи, — пропела она, входя в гостиную.
Олег встал.
Я видела, как он смотрит на неё. Не так, как на девушку друга или дочь начальника. Нет. Он смотрел на неё как мужчина смотрит на женщину — оценивающе, скользящим взглядом по шее, по ногам, по оголённым плечам.
Моё сердце кольнуло.
— Олег, — он протянул руку. — Очень приятно.
— Оксана, — она вложила свою ладонь в его и задержала дольше, чем нужно. — Наслышана о вас. Папа говорит, вы лучший сотрудник.
— Папа преувеличивает.
— Сомневаюсь.
Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три.
Я стояла в дверях кухни с подносом в руках и чувствовала себя лишней. В своей собственной жизни. В сцене, где главные роли внезапно отдали другим актёрам.
— Чай? — спросила я громко, чтобы напомнить о своём существовании.
Оксана повернулась ко мне с улыбкой — той самой, ангельской, которая ничего не значила.
— С удовольствием, сестрёнка.
Сестрёнка.
Она называла меня так со сладкой издевкой, как будто это было прозвище, а не родство.
Мы сели пить чай. Все вместе — Виктор, мама, Олег, я, Оксана. Семья. Или то, что должно было стать семьёй.
Разговор шёл о переезде, о планах, о том, как обустроить квартиру.
— Настя займёт спальню рядом с вашей, — говорил Виктор маме. — Там большой рояль поставить можно.
— Мой рояль, — поправила я. — Я перевожу свой.
— Конечно, твой. — Он улыбнулся. — У нас теперь всё общее.
Оксана хмыкнула.
— Всё общее? — переспросила она. — Даже парни?
Наступила тишина.
Звенящая, тяжёлая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть.
— Шучу, — сказала Оксана и отпила чай. — Вы чего такие серьёзные?
Мама нервно рассмеялась. Виктор нахмурился.
— Оксана, не глупи, — сказал он.
— Я не глуплю. — Она посмотрела на Олега. — Просто хочу убедиться, что Насте повезло. Выглядит он надёжным. Правда, надёжный?
Олег молчал. Смотрел в свою кружку, и я видела, как побелели его костяшки.
— Очень надёжный, — сказала я за него.
— Ну и отлично, — Оксана откинулась на спинку стула. — Тогда я спокойна. За сестру.
Она сказала «за сестру», но смотрела на Олега.
А он поднял глаза и встретился с ней взглядом.
Я не знаю, что они прочитали друг в друге. Но что-то прочитали. Что-то такое, от чего у меня похолодело внутри.
Я отвела глаза и принялась крутить в руках салфетку.
В тот вечер Олег уехал рано.
— Отчёт доделать надо, — сказал он, целуя меня в щёку на прощание. — Завтра позвоню.
— Приедешь на переезд? — спросила я.
— Постараюсь.
Постараюсь. Не «да», не «конечно», не «обязательно». «Постараюсь».
Я смотрела, как его машина отъезжает от дома, и чувствовала, как внутри разрастается пустота.
— Хороший парень, — сказала Оксана, стоя на пороге. — Ты счастливица.
Я повернулась к ней.
Она улыбалась. В полумраке подъезда её улыбка выглядела странно — слишком широкой, слишком яркой для обычного комплимента.
— Счастливица, — повторила я.
И пошла в квартиру, оставив её одну в коридоре.
Я не видела, как Оксана достала телефон и набрала сообщение.
Не видела, как она написала: «Олег, вы забыли свою зажигалку на столе. Приедете завтра? Я буду одна».
Не видела, как через минуту пришёл ответ: «Приеду».
Я ничего этого не видела.
Потому что я верила.
А вера делает нас слепыми.
Глава 4. Чужие стены
Переезд начался в восемь утра и напоминал военную операцию.
Грузчики, которых нанял Виктор, работали быстро и молча. Они выносили коробки из нашей старой квартиры на Чехова, грузили их в большую машину и увозили в неизвестном направлении. Я стояла в коридоре, прижимая к груди папину дирижёрскую палочку, и смотрела, как исчезает моя жизнь.
Книги. Ноты. Фотографии в деревянных рамках. Старый торшер, который помнил мои детские слёзы. Ковёр, на котором я училась ползать. Всё это упаковывали в коробки, заклеивали скотчем и отправляли в новую жизнь.
Новую жизнь.
Я ненавидела это словосочетание.
— Настя, ты поможешь или будешь стоять столбом? — мама возникла из спальни с коробкой посуды в руках. Она была растрёпанная, раскрасневшаяся, но глаза горели.
Я хотела сказать: «Я не хочу помогать. Я не хочу уезжать. Я не хочу жить в чужой квартире с чужими людьми».
Но вместо этого взяла коробку и понесла к выходу, потому что мама была счастлива. А я не умела отказывать счастью. Последним выносили рояль.
Я заставила грузчиков быть осторожными — наверное, раз двадцать повторила, что инструмент старый, что его нельзя трясти, что клавиши расстраиваются от любого резкого движения. Мужики кряхтели, катили рояль на специальной тележке, а я шла рядом и молилась всем богам, которых не знала.
— Не бойся, дочка, — сказал старший грузчик, лысый дядька с золотым зубом. — Мы таких перевезли — закачаешься. Не в первый раз.
— Это не просто рояль, — ответила я. — Это память.
Он посмотрел на меня, покачал головой, но ничего не сказал.
Память не упакуешь в коробку. Её не заклеишь скотчем. Она остаётся там, где было сердце — в стенах, в запахах, в трещинах на потолке, которые я разглядывала, когда не могла уснуть.
Но эти стены больше не были моими.
Я закрыла дверь старой квартиры и почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Не боль. Не тоска. Что-то другое — окончание. Точка в конце длинной главы, которую я не хотела дочитывать.
— Поехали, — сказала мама мягко. — Всё будет хорошо.
Она говорила это так часто, что слово «хорошо» потеряло смысл.
Новая квартира встретила меня запахами — чужими, навязчивыми. Дорогой ковролин, хвоя из искусственной ёлки (в апреле-то!), духи Оксаны, которые, казалось, пропитали каждую щель.
Грузчики занесли вещи. Я провела их в свою новую комнату — угловую, с большим окном, выходящим на шумную улицу. Стены были светло-бежевыми, почти белыми. Мне сказали, что я могу их перекрасить. Но я не хотела перекрашивать. Я хотела вернуть свои старые стены — с тёплыми обоями, с пауком в углу, с трещиной, похожей на ветку дерева.
— Рояль куда? — спросил грузчик.
Я показала. В угол, лицом к окну.
Но когда они поставили инструмент, я поняла, что он смотрит в стену.
— Переверните, — попросила я.
Грузчики перевернули.
Теперь рояль смотрел на дверь. Как единственное живое существо в этой комнате, которое было моим.
— Спасибо, — сказала я.
Грузчики ушли.
А я осталась одна в новой комнате, с роялем, с коробками и с чувством, что я — не у себя дома. Я в гостях. И гостеприимство это когда-нибудь закончится.
В шесть вечера приехал Олег.
Он помогал распаковывать коробки — делал это неумело, но старательно. Резал скотч, доставал книги, расставлял их на новых полках, которые Виктор заказал специально для меня.
— Тебе нравится? — спросил он, показывая на ровные ряды корешков.
— Нравится, — соврала я.
— Насть, ну что ты киснешь? — он обнял меня со спины, уткнулся носом в волосы. — Переезд — это всегда стресс. Пройдёт.
— Пройдёт, — повторила я эхом.
— Вот увидишь, тут хорошо. Виктор мужик нормальный. Оксана…
Он запнулся. Всего на секунду.
— Что — Оксана? — спросила я.
— Ничего. Она… она просто девчонка. Избалованная. Но не злая.
— Откуда ты знаешь?
— Виктор рассказывал. — Он поцеловал меня в висок. — Не думай о ней. Думай обо мне.
Я улыбнулась. Развернулась в его объятиях и поцеловала сама — долго, требовательно, как будто хотела убедиться, что он настоящий. Что он здесь, что он мой.
Он ответил на поцелуй. Но я почувствовала — он думает о чём-то другом.
Вечером мы ужинали всей «семьёй».
Виктор заказал пиццу (мама хотела готовить, но он настоял на отдыхе). Мы сидели за огромным столом, который помещался в столовой, и делали вид, что всё нормально.
Мама смеялась. Виктор рассказывал анекдоты. Оксана ковыряла пиццу и бросала быстрые взгляды на Олега.
Я заметила.
Конечно, заметила.
Как она смотрит на него, когда он не видит. Как облизывает губы, когда он говорит. Как наклоняется, чтобы взять соус, демонстрируя вырез платья.
Я заметила всё.
Но я сказала себе: «Тебе кажется. Ты просто нервничаешь из-за переезда. Ты просто устала. Ты просто… просто…»
Просто дура.
— Настя, передай соль, — попросила мама.
Я передала.
И поймала взгляд Оксаны. Она улыбнулась — той самой улыбкой, которая обещала неприятности.
После ужина Олег уехал. Сказал, что завтра рано на работу, и поцеловал меня на прощание — быстро, не так, как обычно.
— Ты придёшь завтра? — спросила я.
— Посмотрим.
Посмотрим.
Не «да». Не «конечно». Не «обязательно».
«Посмотрим».
Я стояла у окна и смотрела, как его машина исчезает за поворотом. Зажгла лампу, села за рояль.
Пальцы лежали на клавишах, но музыка не шла.
Я сидела так долго — час, может, два. А потом услышала шаги в коридоре.
Оксана.
Она не спала. Она ходила по квартире, и её шаги были лёгкими, бесшумными, как у кошки. Я слышала, как она зашла на кухню, открыла холодильник, налила воды.
А потом — её голос. Тихо, почти шёпотом.
— Привет. Не спишь?
Я замерла. Она говорила по телефону.
— Представляешь, он сегодня приезжал. Да, тот самый. Олег. — Пауза. — Красивый, чёрт возьми. Очень. Настя не знает, какое сокровище ей досталось. — Смешок. — Может, и узнает. Скоро.
Я перестала дышать.
— Да ладно, я шучу. — Её голос стал игривым. — Или не шучу? Посмотрим. Он сам на меня смотрел. Весь ужин. Она не заметила, а я заметила. Бабы всегда влюблены в себя, поэтому не видят, куда смотрят их мужики.
Пауза. Она слушала собеседника.
— Ладно, поздно уже. Завтра позвоню. Да, я тоже. Пока.
Шаги удалились. Дверь её комнаты закрылась.
Я сидела за роялем и смотрела на свои руки.
Они дрожали.
Я знала, что подслушивать нехорошо. Я знала, что она могла говорить о ком угодно. Я знала, что это не доказательство.
Но внутри меня что-то треснуло.
Негромко. Почти незаметно. Как первая трещина на льду, когда ещё можно сделать вид, что ничего не случилось.
Я убрала руки с клавиш.
Легла в новую кровать, уставилась в новый потолок и долго не могла уснуть.
Мама зашла попрощаться перед сном.
— Настя, ты как?
— Нормально.
— Ты плакала?
— Нет.
Она села на край кровати, погладила меня по голове, как в детстве.
— Всё наладится. Ты увидишь.
— Увижу, — согласилась я.
Она поцеловала меня в лоб и ушла.
А я закрыла глаза и представила, что я не здесь. Что я в старой квартире на Чехова, что папа в соседней комнате перебирает ноты, что мама тихо смеётся на кухне, разговаривая с подругой, что Олег смотрит только на меня.
Я представила.
И почти поверила.
Но рояль в углу молчал.
Он не умел врать.
Глава 5. Фальшивый аккорд
Прошла неделя.
Семь дней, которые растянулись в бесконечность. Семь дней, в которые я пыталась убедить себя, что всё нормально. Что переезд — это всегда стресс. Что Олег устаёт на работе. Что Оксана просто… просто такая. Что мама заслуживает счастья.
Семь дней лжи.
Я вставала в шесть, пила чай, садилась за рояль и играла гаммы. Репетиция, университет, лекции, практика в музыкальной школе, снова рояль, поздний ужин, сон.
Этот ритм спасал меня. В нём не было места для тревоги. Для мыслей о том, почему Олег перестал смотреть мне в глаза. Для голоса внутри, который шептал: «Он думает о другой».
Я затыкала этот голос музыкой.
Громкой, сложной, требовательной.
Шопен, Бах, Рахманинов. Мои пальцы летали по клавишам, как будто от этого зависела моя жизнь.
Возможно, так и было.
— Анастасия, Вы сегодня злая, — сказала Маргарита Сергеевна после занятия. — Раньше вы играли мягче, а сейчас… в вашем звуке появился металл.
— Извините, — ответила я. — Наверное, устала.
— Усталость — не оправдание для музыканта. Идите, отдыхайте. Завтра жду вас в десять.
Я кивнула и вышла из класса.
Катя ждала меня в коридоре.
— Ну как? — спросила она, жуя яблоко.
— Сказала, что я злая.
— Ты и есть злая. — Катя толкнула меня локтем. — Ты последнюю неделю ходишь как тень. Что случилось?
— Ничего.
— Настя, я знаю тебя пять лет. Ты врёшь как дышишь. Колись.
Я остановилась. Посмотрела в окно на серое апрельское небо и вдруг поняла, что не могу больше держать это в себе.
— Олег изменился, — сказала я тихо. — Я не знаю почему. Он стал… холодным.
— Холодным? — Катя перестала жевать. — В каком смысле?
— В прямом. Раньше он писал мне каждые два часа. А теперь может молчать весь день. Раньше он смотрел на меня так, будто я — центр вселенной. А теперь… он смотрит в телефон, когда мы рядом. Или в стену. Или…
— Или? — Катя наклонилась ближе.
— Я не знаю. Мне кажется, или он думает о ком-то другом.
Катя выдохнула.
— Ты уверена?
— Нет. Поэтому я и схожу с ума.
Она помолчала, потом взяла меня за руку.
— Насть, хочешь совет? Спроси у него прямо. Не мучай себя догадками.
— А если он скажет правду?
— Значит, узнаешь правду. Это лучше, чем жить с призраком в голове.
Я кивнула.
Но спросить не решилась.
В пятницу вечером Олег приехал поздно. Я ждала его на кухне с чашкой чая, который остыл уже три раза.
— Привет, — сказал он, заходя. Не поцеловал. Даже не попытался.
— Привет, — ответила я. — Голодный?
— Нет. Я перекусил в офисе.
Он прошёл в гостиную, сел на диван и включил телевизор. Я села рядом, положила голову ему на плечо.
Он не обнял меня в ответ.
— У тебя что-то случилось? — спросила я.
— Всё нормально.
— Олег.
— Что? — он повернулся ко мне, и в его глазах была усталость. Настоящая, тяжёлая, как будто он нёс на плечах неподъёмный груз. — Что тебе сказать?
— Правду.
Он помолчал. Телевизор бормотал что-то про погоду.
— Настя, я люблю тебя, — сказал он. — Но у меня сейчас сложный период на работе. Виктор требует отчёты, новые проекты, старые клиенты ноют. Я вымотан как собака. Пожалуйста, не дави на меня.
— Я не давлю.
— Давишь. Ты каждую минуту хочешь знать, где я, с кем, что делаю. Я не в тюрьме, Настя.
Я отодвинулась.
— Ты прав. Извини.
— Всё нормально, — он погладил меня по щеке — впервые за вечер. — Дай мне время.
Далёкие шаги.
Босиком по паркету.
Я обернулась.
В дверях стояла Оксана. Без халата — в короткой шёлковой ночнушке, с распущенными волосами и отсутствующим выражением лица.
— Ой, ты не одна, — она театрально прикрыла рот рукой. — Извините, я воды хотела.
— Вода в холодильнике, — сказала я сухо.
— Знаю. — Она улыбнулась, прошла на кухню, достала бутылку и медленно, покачивая бёдрами, вернулась обратно.
Перед тем как выйти, она бросила взгляд на Олега.
Короткий. Острый. Многозначительный.
Он не поднял глаз.
Но я снова заметила — как напряглись его плечи. Как сжались пальцы, лежащие на колене.
— Спокойной ночи, — сказала Оксана и скрылась в коридоре.
Мы остались вдвоём.
В комнате висел запах её духов — сладкий, приторный, тошнотворный.
— Она специально, — сказала я.
— Кто?
— Оксана. Она специально ходит в таком виде, когда ты здесь.
— Настя, ты параноик.
— Я?
— Ты. — Олег встал. — Я поеду домой. Устал.
— Твой дом — здесь.
— Мой дом там, где я ночую. А сегодня я ночую у себя.
Он чмокнул меня в лоб, как ребёнка, и вышел.
Я осталась одна на диване.
Включила телевизор, выключила. Сходила на кухню, налила чай, вылила. Села за рояль, положила руки на клавиши.
Не нажала ни одной ноты.
Это была не усталость.
Это была агония.
На следующий день я решила сделать сюрприз.
Купила продукты, приготовила ужин — мясо по-французски, салат, домашний пирог. Зажгла свечи. Надела красивое платье — то самое, тёмно-синее, в котором была у Виктора.
Олег обещал приехать в семь.
Я ждала до девяти.
В девять он написал: «Прости, не получится. Совещание затянулось».
Я ответила: «Ничего. В другой раз».
Поставила еду в холодильник, задула свечи.
— Выкинь это, — сказала Оксана, заглянув на кухню. — Оно уже невкусное.
— Ещё нормальное, — ответила я.
— Твой Олег не придёт. Он вообще стал редко появляться, да?
Я промолчала.
— Настя, — она села напротив меня, сложила руки на столе. — Можно вопрос?
— Задай.
— Ты реально думаешь, что он тебя любит?
Вопрос прозвучал как пощёчина.
— Думаю, — ответила я.
— И ты не боишься?
— Чего?
Она наклонилась ближе. Так близко, что я чувствовала запах её помады.
— Что он найдёт кого-то лучше, — прошептала она.
Я смотрела в её глаза — большие, карие, с хитринкой — и не узнавала в них родственную душу.
— Ты — чудовище, — сказала я.
— Возможно. — Она встала. — Но я честная. Я хотя бы не притворяюсь святой.
Она ушла.
А я сидела на кухне и смотрела на остывший ужин.
Пирог подгорел. Мясо засохло. Свечи оплавились.
Всё пропало.
Как и моя вера в то, что я могу быть счастлива.
Ночью я не спала.
Сидела у окна, смотрела на город, который шумел даже в темноте. На огни машин, на редких прохожих, на фонари, которые мигали в такт моему сердцу.
Телефон завибрировал.
Олег: «Извини за сегодня. Завтра приеду обязательно. Целую».
Я не ответила.
Потому что не знала, что сказать. «Я люблю тебя»? «Ты мне нужен»? «Ты убиваешь меня своей холодностью»?
Ни одно слово не отражало того, что творилось у меня внутри.
Я подошла к роялю. Села. Нажала на клавишу.
До-мажор.
Он прозвучал фальшиво.
Я перенастрою его завтра, подумала я.
Инструмент.
И свою жизнь.
Глава 6. Грехопадение
Оксана знала, что он придёт.
Она не гадала, не надеялась, не ждала у окна. Она знала. Потому что мужчины — предсказуемые животные. Им нужно только разрешение. Чуть приоткрытая дверь, взгляд чуть дольше положенного, случайное прикосновение — и они ваши.
Олегу она понравилась в первый же вечер.
Он не подал виду. Не улыбнулся, не сделал шага навстречу. Но Оксана видела, как он смотрел на неё, когда Настя отворачивалась. Как задерживался взглядом на её шее, на ключицах, на ногах. Как напрягались его плечи, когда она проходила мимо.
Он хотел её.
Он хотел её так сильно, что боялся сам себе в этом признаться.
Но Оксана не боялась.
Она никогда ничего не боялась.
Сегодня отец уехал на переговоры в другой город. Валентина — мачеха, тьфу — отправилась с ним. А Настя была в университете на дополнительных занятиях. В квартире осталась только Оксана.
И Олег.
Она знала, что он зайдёт. Он делал вид, что приехал за какими-то документами отца, но Оксана не была дурой. Документы можно было забрать в любое другое время. Он приехал за ней.
Она встретила его в коридоре.
На ней было короткое шёлковое платье цвета шампань — то самое, которое она купила вчера в бутике на Тверской. Волосы распущены, макияж лёгкий, но губы накрашены ярко-алым. Губы, о которых мужчины думают, когда не могут уснуть.
— Олег, — сказала она, пропуская его в квартиру. — Папа просил передать, что документы на столе в кабинете.
— Спасибо, — ответил он. Не поднял глаз. Прошёл мимо, и воздух колыхнулся от его запаха — дорогого парфюма, кожи, мужского пота.
Оксана закрыла дверь. Щёлкнул замок.
Она не заперла её. Просто прикрыла. Но звук получился многозначительным.
Олег замер на полпути к кабинету.
— Ты не торопишься? — спросила Оксана, облокотившись о стену.
— Нет, — его голос был глухим. — А что?
— Ничего. Просто Настя вернётся только к шести. У нас есть целых три часа.
Она сказала это спокойно, будто речь шла о чаепитии. Но смысл повис в воздухе — тяжёлый, липкий, как патока.
Олег медленно повернулся к ней.
В его глазах горело. Нестерпимо, жарко, опасно.
— Что ты делаешь? — спросил он.
— Ничего. Просто констатирую факт.
— Оксана…
— Тш-ш-ш, — она приложила палец к губам. — Не надо говорить то, о чём потом пожалеешь. Лучше сделай то, о чём не пожалеешь никогда.
Она подошла к нему.
Один шаг. Второй. Третий.
Расстояние между ними исчезло. Она чувствовала жар его тела, слышала его дыхание — частое, неровное, как у загнанного зверя.
— Ты красивая, — сказал он вдруг. Как выдохнул.
— Я знаю, — ответила она.
И поцеловала его.
Не нежно. Не спрашивая.
Она обхватила его лицо руками, впилась пальцами в его щетину, прижалась всем телом — грудью, бёдрами, животом. Он замер на секунду, и Оксана испугалась, что сейчас оттолкнёт.
Но Олег не оттолкнул. Он взорвался. Его руки — сильные, жадные — схватили её за талию, прижали к себе так, что у неё перехватило дыхание. Он целовал её в ответ — грубо, голодно, как будто ждал этого момента всю жизнь.
Их языки встретились. Вкус — кофе, вишнёвая помада, слюна, желание. Оксана застонала — тихо, в его рот, и этот звук сломал последнюю преграду.
Олег развернул её, прижал спиной к стене. Его руки скользнули вниз, по бёдрам, сжали ткань платья, задирая её вверх. Прохладный воздух коснулся кожи — трусики, маленькие, кружевные, которые она надела специально.
Он оторвался от её губ, посмотрел в глаза. Тяжело дышал. В зрачках — пламя.
— Ты уверена? — спросил он. Голос сел, стал низким, хриплым.
— А ты? — она усмехнулась, провела рукой по его ширинке.
Он зашипел сквозь зубы и снова поцеловал её — теперь шею, ключицы, плечо, туда, где платье сползло, обнажая кружево бюстгальтера.
Оксана откинула голову назад, закрыла глаза и позволила себе лететь.
Это было неправильно. Это было грязно. Это было то, что она хотела с первой секунды, как увидела его.
Она хотела не его — она хотела победу. Хотела доказать себе, что может забрать всё, что захочет. У любой. Даже у своей новой «сестры» с её роялем, длинными юбками и ангельскими глазами.
Ангелы падают первыми.
— Идём, — прошептала она, схватив его за руку.
— Куда?
— Туда, где нас никто не увидит.
Она повела его в свою комнату — ту, которую отец выделил ей для ночёвок, хотя у неё была собственная квартира. Комната была девчачьей, розовой, с кучей подушек на кровати и французскими духами на тумбочке.
Оксана закрыла дверь. Щёлкнул замок. На этот раз — по-настоящему.
Она не стала включать свет. Пусть будет темно — так острее чувствуется всё: запахи, прикосновения, близость чужого тела, которое сгорает от желания.