- -
- 100%
- +
6:23 утра. Вторник.
Знаешь, какое оно, счастье? Оно пахнет дрожжами, корицей и чуть-чуть — мужским потом. Оно теплое, чуть хрустит по краям и оставляет на пальцах липкие сладкие крошки, которые так приятно слизывать, пока никто не видит.
Я сижу на кухне. За окном наш двор — с качелями, на которых мы с Сашей когда-то качались допоздна, с той самой скамейкой, где он сделал мне предложение (пьяные подростки нацарапали на ней потом «Лена + Дима = love», но я все равно каждый раз улыбаюсь, когда прохожу мимо). Сейчас там серо, ноябрь вцепился мерзкими пальцами в последние листья, и фонарь мигает — третью неделю мигает, управляющая компания обещает починить «на той неделе» уже месяц.
Но мне не холодно. Потому что на столе передо мной лежит бумажный пакет. Обычный такой крафтовый пакет, знаешь, из которых сейчас модно пить кофе? Только на нем логотип — веселая булочка в очках и надпись «Свежая булка». Пекарня моего мужа.
Внутри — круассаны. Два штуки. Еще теплые. Я разворачиваю один и зажмуриваюсь. Этот запах... Господи, как же я его люблю. Не круассан, конечно, хотя его тоже. А то, что этот круассан — это он. Саша. Его руки, его утро, его забота.
К нему приклеена маленькая записка на желтом стикере, знаешь, из таких дешевых блоков, которые продаются в любом канцелярском по сто штук. Саша пишет всегда печатными буквами, потому что его нормальный почерк может расшифровать только фармацевт, да и то под угрозой пистолета. «Моим зайцам. Сладкого утра».
Я прижимаю записку к губам. Глупо, да? Тридцать лет бабе, мать двоих детей, а она обнимается с бумажками. Но дневник, ты поймешь. Ты для того и нужен, чтобы я могла писать тут все свои глупости без страха, что надо мной посмеются.
В детской начинается возня. Сначала один скрип кровати, потом второй, потом синхронный топот маленьких ног по коридору. Я внутренне собираюсь в пружину, как перед прыжком в ледяную воду. Дверь распахивается, и в нее влетают два урагана в пижамах с мишками.
— Мама! Мама! Мама!!!
— Коля, не ори, я первая хочу маму!
— Нет я!
— Мама, Коля меня толкнул!
— Она врушка! Я не толкал, я обнимал!
Катя уже влезла ко мне на колени, вцепившись в круассан, который я даже не успела спрятать. Коля дергает меня за рукав халата, пытаясь стянуть меня на пол, чтобы я была в его распоряжении.
— Так, стоп! — я включаю режим «мама-полицейский». — Руки в стороны. Дышим. Кто первый скажет «доброе утро» без драки, тот получит самый сладкий кусочек.
Работает безотказно. Тьфу-тьфу.
— Доброе утро, мамочка любимая! — выпаливает Катя, стрельнув глазами в брата.
— Я тоже! Я тоже доброе! Самое доброе! — Коля пытается перекричать сестру.
Я чмокаю обоих в макушки. Пахнут детским шампунем и сном. И счастьем. Абсолютным, концентрированным счастьем, которое не купишь ни за какие деньги.
— Папа ушел? — спрашивает Коля, оглядывая кухню в поисках отца.
— Ушел, солнышко. Папа работает, чтобы у нас были вкусные круассаны.
— А почему он нас не поцеловал?
— Потому что вы спали как сурки, — я щелкаю Колю по носу. — И храпели так, что у соседей люстра качалась.
— Я не храплю! — возмущается Коля.
— А я храплю, — гордо заявляет Катя. — Как папа. Мне мама говорила.
Я смеюсь. Господи, как же я люблю это утро. Этот хаос, эти липкие пальцы, этот разлитый сок, который я потом буду вытирать, эти крошки по всему столу. Это и есть моя жизнь. И я ее обожаю.
9:45 утра.
Дети в саду. Коля, как всегда, ревел, потому что не хотел надевать шапку, а Катя потребовала, чтобы я заплела ей «такие же косы, как у принцессы Ясмин», хотя у Кати волосы тонкие и лезут во все стороны, и коса получается мышиный хвостик. Но она довольна. Значит, я молодец.
Дома тихо. Только стиральная машинка гудит на втором круге (Коля умудрился испачкать куртку за те два часа, что мы были дома утром, как — науке неизвестно). Я наливаю себе вторую чашку кофе. Уже холодного. Но допиваю. Потому что это мой кофе, мое время, мои пять минут, пока я не начала уборку, готовку, глажку и прочие радости домохозяйки.
Саша звонит.
— Привет, красавица моя, — голос у него бодрый, несмотря на то, что он на ногах с четырех утра. — Доехали?
— Ага. Коля опять шапку снимал, я ему скандал устроила при всех, позорище.
— Он в бабушку, — смеется Саша. — Моя мама тоже ненавидела шапки. Говорила, что голова не мерзнет, мерзнут мозги, а у нее мозгов нет, чтоб их морозить.
— Цитата не из лучших, знаешь ли, — фыркаю я. — Ты когда придешь?
— Сегодня пораньше постараюсь. Заказ крупный надо отгрузить, потом отчетность за месяц... Сама знаешь, конец месяца — конец света.
— Знаю, — вздыхаю я. — Я соскучилась.
— Я тоже, малыш. Кстати, ты Алинку видела? Ну, продавщицу новую?
Мышь под сердцем, о которой я еще не знала, что она там завелась, первый раз шевельнулась. Я нахмурилась.
— Нет. А что?
— Да ничего, просто спросил. Работает хорошо, ответственная. Приятно, когда человек заинтересован в деле, а не просто отсиживает смену.
— Угу, — говорю я. — А она... красивая?
— Кто? Алинка? — Саша удивлен, я слышу. — Ну... симпатичная. Молодая. А что?
— Да нет, ничего. Просто спросила.
Повисает пауза. Странная какая-то.
— Свет, ты ревнуешь, что ли? — голос у него становится веселым, дразнящим. — Ты серьезно?
— Не ревную я. Ладно, иди работай. Люблю тебя.
— И я тебя. Целую. Вечером поговорим.
Кладёт трубку. А я сижу и смотрю в одну точку. Алинка. Симпатичная. Молодая. Он сказал это так легко, так небрежно. Наверное, я правда ревнивая дура. Домохозяйки же все такие — сидят в четырех стенах, мозги высыхают, начинают мужа контролировать, искать врагов там, где их нет.
Я встаю, решительно выливаю холодный кофе в раковину. Надо брать себя в руки. У меня уборка. Потом надо забежать в магаз, потом забрать детей, потом кружок рисования у Кати, потом Колин логопед. Некогда мне придумывать всякие глупости.
15:30 дня.
Я стою в очереди в супермаркете с тележкой, доверху забитой пакетами молока, макаронами и очередной пачкой подгузников для Коли (он у нас еще иногда ночью просыпается, недолеченный цистит был, теперь осторожничаем). Передо мной какая-то женщина долго выбирает сосиски, читает состав, морщится, откладывает, берет другие. Люди за спиной вздыхают, переминаются с ноги на ногу. Я смотрю в ленту, и вдруг...
Чек.
Под стеклом на кассе лежит забытый кем-то чек. Маленький такой рулончик бумаги. Я смотрю на него и почему-то не могу отвести взгляд. Ювелирный магазин. «Кристалл». Серебряная подвеска с гранатом. 5000 рублей. Дата — вторник. Прошлый вторник.
Прошлый вторник, когда у Коли была температура 38.5, и я вызывала скорую, потому что жаропонижающее не сбивало, и я рыдала в трубку маме, что боюсь менингита. Прошлый вторник, когда Саша написал: «Задержусь на работе, отгрузка, потом отчетность, ложись, не жди, я у мамы переночую, чтоб вас не разбудить».
Я смотрю на этот чек и чувствую, как мир вокруг становится ватным. Женщина с сосисками наконец выбрала, очередь движется, меня толкают тележкой сзади, говорят «простите, девушка, вы проезжаете?», а я стою как вкопанная.
— Девушка! — кассирша кричит на меня уже не в первый раз. — Девушка, вы будете оплачивать или освободите очередь?
Я оплачиваю. Руки трясутся так, что карта два раза выпадает из рук. Пакеты я собираю как в тумане. Выхожу из магазина, сажусь на лавочку и смотрю в одну точку.
5000 рублей. Подвеска с гранатом. Кому?
Маме? Нет. У мамы день рождения в марте, и она терпеть не может серебро, только золото. Моей сестре? У сестры аллергия на недрагоценные металлы, у нее даже сережки только из хирургической стали. Мне?
Я смотрю на свою шею. На мне его подарок — тонкая золотая цепочка с кулоном-ангелом, подаренная на рождение близнецов. Я ношу ее не снимая.
Значит, не мне.
Я открываю телефон. Листаю ленту, сама не понимая зачем. И вижу фото. Вчера Алина выложила сторис — она в пекарне, в форменном фартуке, смеется, поправляет волосы. А на шее у нее — тонкая серебряная цепочка. И я вглядываюсь, приближаю, пиксели расползаются, но мне кажется, или там, у ворота, поблескивает красное?
Гранатовое.
Я закрываю телефон. Кладу его в карман. Достаю. Снова открываю. Снова смотрю.
— Света, ты дура, — шепчу я себе под нос. — Ты просто дура. Мерещится тебе всякое. Он тебя любит. У вас дети. У него пекарня. Ты просто сидишь дома, у тебя крыша едет.
Но чек. Этот проклятый чек. Я видела его так ясно. Название магазина. Дата. Сумма. И гранат. Красный камень. Под цвет губ, наверное. Под цвет ее молодости.
Я встаю и иду к машине. Надо забирать детей. Надо варить ужин. Надо жить дальше. А внутри, в груди, там, где обычно тепло и спокойно, теперь скребется маленькая мышь с острыми зубками. И ей, кажется, очень нравится точить дыру в моем сердце.
23:15 вечера.
Саша пришел полчаса назад. Уставший, пахнет хлебом, мукой и... мятой. Жвачкой мятной. А он никогда не жует жвачку. Говорит, от нее изжога. Я спросила:
— Ты жвачку жуешь, что ли?
Он удивился:
— Нет. А что?
— Пахнет мятой.
— Это мыло в пекарне новое, жидкое, с мятой. Руки моешь — потом пахнет.
Мыло. Конечно. Мыло.
Мы лежим в кровати. Он уже почти спит, дыхание ровное, глубокое. А я смотрю в потолок и считаю трещинки. Надо будет сказать ему, чтобы заделал. Давно собирались ремонт в спальне сделать.
Я поворачиваюсь к нему, обнимаю, прижимаюсь к спине. Так знакомо. Так тепло. Так надежно. Он мой муж. Отец моих детей. Человек, который клялся мне в любви перед алтарем и сотней гостей.
На тумбочке у него вибрирует телефон. Без звука, на вибрации. Я смотрю на экран. Уведомление из мессенджера. Сообщение от «А.П.».
«Сашенька, спасибо за сегодняшний вечер. Так давно не смеялась. Целую тебя. Спокойной ночи»
Экран гаснет. В комнате темно. Только фонарь за окном мигает, мигает, как будто подмигивает. Или предупреждает.
Я лежу не дыша. Мышь под сердцем вцепилась зубами в какую-то жилку и тянет, тянет, тянет. А я не знаю, что делать. Разбудить его? Устроить скандал? Закричать? Или сделать вид, что ничего не видела? Притвориться, что это опять мое больное воображение, мозги домохозяйки, которые высохли до размеров горошины?
Я выбираю третье. Лежу тихо. Слушаю его дыхание. Считаю до ста. Потом до тысячи. Потом просто смотрю в темноту и понимаю: сегодня ночью что-то кончилось. Я еще не знаю что. Может быть, доверие. Может быть, любовь. А может, просто иллюзия, что моя жизнь — это тот самый теплый круассан с утра.
Но одно я знаю точно. С этого момента все будет по-другому.
Дневник, мне страшно. Но еще больше мне интересно: сколько еще таких «мыльных» историй он мне расскажет?
Глава 2. Мыло с мятой
00:43 ночи. Уже среда.
Я не сплю.
Лежу на спине, руки сложены на груди, как покойник. Глаза открыты. В окно бьет этот долбаный мигающий фонарь — раз-два, раз-два, как сигнал азбуки Морзе, только я не могу расшифровать, что он мне говорит. Может, «беги». Может, «дура». А может, «спи, всё нормально».
Саша посапывает рядом. Иногда всхрапывает, потом чмокает губами и переворачивается на другой бок. Во сне он похож на мальчишку — ресницы длинные, щеки мягкие, и эта ямочка на подбородке, из-за которой я в него и влюбилась когда-то. Я смотрела на него тогда, в кафешке, где он работал барменом, и думала: «У человека с такой ямочкой не может быть злого сердца». Наивная. Господи, какая же я была наивная.
Телефон на тумбочке молчит. Экран черный. Но я всё равно смотрю на него, как кролик на удава. Мне кажется, я вижу это сообщение даже сквозь выключенный экран. «Сашенька, спасибо за сегодняшний вечер. Так давно не смеялась. Целую тебя. Спокойной ночи ❤️»
Сердечко. Красное такое, аккуратное. Она поставила сердечко.
Я никогда не ставлю сердечки в сообщениях. Мне кажется, это по-детски. Я пишу «люблю» словами. А она ставит сердечки. Молодая, наверное, привыкла. Им, молодым, всё равно, как выражать чувства — словами, смайликами, стикерами с котиками. Лишь бы быстро, лишь бы не всерьез.
Или всерьез?
Я осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнимаюсь на локте. Смотрю на него. Спит. Дышит ровно. Совесть не мучает. Интересно, ей, этой А.П., он тоже говорит, что любит? Или просто тратит время? Трахает, прости Господи, молоденькую продавщицу в перерывах между отгрузками и отчетностью?
Мысль про «отчетность» обжигает кислотой. Я вспоминаю, сколько раз за последний месяц он задерживался. «Отчетность, Света, конец квартала». «Налоговая, Света, проверка». «Поставщики, Света, новые договоры». А я — святая вера — грела ужин, кормила детей, укладывала их, читала сказки и ждала. Тупо ждала у окна, как та самая дура из анекдота.
Злость поднимается откуда-то из живота, горячая, едкая. Хочется разбудить его, вцепиться в эту его дурацкую ямочку ногтями и кричать: «Как ты мог? Как ты смеешь? У нас дети! У нас жизнь! Я тебе верила!»
Но я не двигаюсь.
Потому, что если я это сделаю — обратного пути не будет. Если я закричу — придется что-то решать. А я не знаю, что решать. Я не знаю, как жить дальше. Я не знаю, смогу ли одна. У меня двое детей-близнецов, у меня нет своей зарплаты, у меня нет ничего, кроме этого дома, этой кухни, этого запаха круассанов по утрам.
Я ложусь обратно. Смотрю в потолок. Мысленно считаю овец. Овцы превращаются в булки. Булка с гранатовыми глазами. Гранатовыми, как та подвеска. Бред.
6:15 утра.
Прозвенел будильник. Саша встал, даже не взглянув на меня. Быстро натянул джинсы, футболку, на ходу причесался пятерней. Я притворялась спящей. Смотрела сквозь ресницы, как он собирается. Он подошел к кровати, наклонился... и поцеловал меня в щеку.
— Пока, малыш, — шепнул. — Круассаны на столе.
И ушел.
Я лежала еще минуту, чувствуя на щеке место его губ. Там, где он поцеловал. И думала: он целовал её вчера этими же губами? Этими же губами шептал ей «спасибо за вечер»? Этими же руками гладил её по волосам, по спине, по этим молодым упругим...
Стоп.
Я села в кровати, тряхнув головой. Так нельзя. Так с ума сойти можно. Мне нужны факты. Не домыслы, не фантазии, не больное воображение домохозяйки, а факты.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню. Там, на столе, лежал пакет с логотипом «Свежая булка». Внутри — круассаны. Теплые. И записка: «Зайцам. Вкусного дня».
Я скомкала записку и зашвырнула в раковину. Потом достала, расправила, посмотрела на его печатные буквы. Милый. Заботливый. Или уже отработанный жест? Он ей тоже пишет записочки? «Зайке. Вкусного дня»? Или у них там, в пекарне, другие развлечения?
Дети проснулись в семь. Как обычно, влетели с криками «мама-мама-мама», как два маленьких урагана. Катя требовала розовые колготки, Коля орал, что не хочет кашу, хочет «как у папы, круассан». Я металась между кухней и детской, варила кашу, резала круассаны, заплетала косы, искала второй носок Коли (нашелся под диваном, как всегда). Обычное утро. Обычный ад. Обычное счастье.
Только теперь внутри меня сидела эта мышь и грызла. Грызла без остановки.
9:30 утра.
Дети в саду. Я вернулась домой, села за стол и достала телефон. Открыла соцсети. Зашла на страницу пекарни. Там было несколько фото — хлеб, булки, пирожные. И одно фото коллектива. Саша стоит в центре, улыбается, в белом фартуке, руки в муке. Справа от него — повар Илья, толстый добряк, который всегда угощает детей печеньем. А слева — она.
Алина.
Я приблизила фото. Рассмотрела. Лет двадцать — двадцать два, не больше. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, челка, большие серые глаза, пухлые губы, накрашенные неярко, но умело. Фартук сидит на ней как влитой — она тонкая, гибкая, грудь небольшая, но аккуратная. На шее — тонкая серебряная цепочка.
Я вглядываюсь в это проклятое фото до рези в глазах. Цепочка есть. Кулон? Не видно. Он под фартуком, под блузкой. Может, там подвеска. Может, нет.
Я лезу в её личный аккаунт. Он открыт, постов мало — она не блогер, просто обычная девчонка. Фото с подружками в кафе. Фото кота. Фото заката. И одно фото — её рука с чашкой кофе, на запястье тонкий браслетик, на пальце колечко. На заднем плане размытое кафе. Я вглядываюсь — и сердце останавливается.
Это наше кафе. То самое, где мы с Сашей сидели в воскресенье, когда мама согласилась посидеть с детьми. Мы пили кофе, ели чизкейк, он держал меня за руку и говорил, как я ему нужна. А на следующий день она выложила это фото. С нашей чашки? С нашего столика? Или я уже параноик?
Я закрываю телефон. Кладу его экраном вниз. Сижу, смотрю в стену. В голове пустота, только мышь скребется.
— Возьми себя в руки, Света, — говорю я вслух. Голос в пустой квартире звучит глухо, как в колодце. — Ты ничего не знаешь. Ты ничего не доказала. Одно сообщение, один чек, одно фото — это не улики.
Я встаю и начинаю уборку. Механически, как робот: пылесос, швабра, тряпка. Протираю пыль с полок, мою посуду, перебираю детские вещи. Руки заняты — голова свободна. А свободная голова — это опасно. Она сразу лезет туда, куда не надо.
Мысленно я прокручиваю последние месяцы. Ищу «звоночки». И нахожу.
Вот Саша стал чаще задерживаться. Раньше он всегда звонил, предупреждал. Теперь просто пишет смску: «Поздно, не жди». Вот он перестал спрашивать про мой день. Раньше ему было интересно, что сказал логопед, как прошло рисование у Кати, что нового в садике. Теперь слушает вполуха, кивает, а глаза пустые.
Вот он стал чаще ездить к маме. «Маме помощь нужна, она одна, здоровье шалит». Свекровь, кстати, выглядит прекрасно, я её в воскресенье видела — на рынке, с полными сумками, бодрая, румяная.
Вот он купил новые духи. Раньше пользовался одним и тем же одеколоном годами, я ему дарила на Новый год, и он был счастлив. А теперь — новый флакон, дорогой, марку я не знаю, но пахнет незнакомо, свежо, молодо. Я спросила: «Новые духи?» Он ответил: «А, да, Илья посоветовал».
Илья, конечно. Илья у него теперь виноват во всем. И духи, и жвачка мятная, и задержки, и отчетность.
Я останавливаюсь с тряпкой в руке посреди гостиной. Смотрю на фотографии на стене. Наша свадьба. Я в белом платье, он в костюме, оба молодые, счастливые, смотрим друг на друга так, будто никого вокруг не существует. Родные плачут, гости орут «горько», а мы целуемся и не можем оторваться.
Господи, куда это делось? Когда это кончилось? Или не кончилось, а я просто перестала замечать? Я так увязла в детях, в быте, в подгузниках и кашах, что перестала быть для него женщиной? Превратилась в приложение к дому, в функцию, в «маму моих детей»?
Я подхожу к зеркалу в прихожей. Смотрю на себя. Халат старый, растянутый, волосы собраны в пучок, под глазами синяки от недосыпа. Кожа серая, губы сухие. Сколько я не красилась? Неделю? Две? А когда мы последний раз занимались сексом не «по-быстрому, пока дети спят», а нормально, с чувством, с толком, с расстановкой?
Я не помню.
Может, я сама виновата? Может, если бы я следила за собой, ходила в спортзал, красилась, носила красивое белье, он бы не смотрел на молоденьких? Может, это я довела его до измены?
Мысль противная, липкая, как тесто. Она застревает в голове и не выходит. Я стою перед зеркалом и ненавижу себя. За этот халат, за эти синяки, за то, что я позволила себе раствориться в детях и забыть о себе.
А потом приходит злость. На него.
Ах ты ж сволочь! То есть я тут вкалываю сутками, детей поднимаю, дом содержу, ужины варю, а ты мне изменяешь, потому что я в халате хожу? А кто мне давал время на спортзал? Кто предлагал няню нанять, чтоб я хоть иногда выходила в люди? Кто говорил «ты и так красивая, не парься»?
Никто. Я сама не просила. Я сама решила, что справлюсь. Я сама выбрала быть идеальной матерью и женой, забыв, что идеальная жена — это еще и любовница.
Черт.
Я отворачиваюсь от зеркала. Включаю воду, умываю лицо холодной водой. Смотрю на себя мокрую. Глаза красные, но не от слез — от бессонницы.
— Так, Света, — говорю я своему отражению. — Хватит истерики. Тебе нужен план. Ты должна знать наверняка. Не догадываться, не подозревать, а знать.
План. Какой план? Следить за ним? Проверять телефон? Устроить слежку?
Я вспоминаю все детективы, что читала, и все сериалы, что смотрела. Там героини нанимают частных детективов, ставят жучки, следят за машинами. Но у меня нет денег на детектива. У меня вообще нет своих денег. Саша дает мне на хозяйство, но я не работаю, у меня нет своего счета, своих накоплений.
Я — финансово зависимая женщина. Самая уязвимая категория.
Мысль обжигает. А если он уйдет? Если он выберет её? Что со мной будет? Где я буду жить? На что буду растить детей? Мама поможет, но мама сама на пенсии. Я пойду работать? Кем? У меня педагогическое образование, но я не работала по специальности пять лет. Кому нужна домохозяйка без опыта?
Страх ледяной рукой сжимает горло.
Я сажусь на край ванны и пытаюсь дышать. Глубоко. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
План Б. Мне нужен план Б. Независимо от того, изменяет он или нет, мне нужно стать самостоятельной. Нужно найти работу. Нужно откладывать деньги. Нужно перестать быть просто «женой Саши».
Я смотрю на часы. 11:30. До забора детей из сада еще три часа. У меня есть время.
Я иду в комнату, включаю ноутбук и начинаю искать вакансии.
14:00 дня.
Нашла три объявления. Няня на полдня. Помощник воспитателя в частный сад. Репетитор для первоклассника (подготовка к школе). Откликнулась на все. В одном обещали перезвонить завтра.
Я чувствую себя почти живой. Почти сильной. Почему я не сделала этого раньше? Почему сидела дома и ждала, когда жизнь сама наладится?
Потому что любила. Потому что верила. Потому что думала: семья — это навсегда.
Глупая.
20:15 вечера.
Дети накормлены, помыты, уложены. Катя уснула сразу, Коля просил еще одну сказку, потом еще одну, потом воду, потом поцеловать в носик, потом в пяточку. Я психовала, но сдерживалась. Он же не виноват, что у мамы крыша едет.
Саша пришел в девять. Сказал, что были проблемы с доставкой. Я кивнула. Предложила ужин. Он отказался, сказал, что перекусил в пекарне.
Я смотрю на него. Он моется в душе долго, подозрительно долго. Потом выходит, пахнет гелем и свежестью. Садится на кровать, берет телефон.
Я лежу, притворяюсь спящей. Смотрю сквозь ресницы. Он листает ленту, улыбается чему-то, пальцы быстро-быстро печатают ответ.
Кому?
Я не вижу экран. Но я чувствую. Мышь под сердцем вцепилась зубами и не отпускает.
Он ложится рядом, поворачивается ко мне спиной. Через минуту его дыхание становится ровным. Спит. Легко, как будто нет на душе ни камня, ни лжи, ни этой проклятой мятной жвачки.
А я не сплю. Я лежу и смотрю в его спину. И думаю: сколько еще ночей я буду вот так лежать, притворяясь мертвой, пока он живет свою вторую жизнь?
И главное — сколько еще у меня есть времени, прежде чем я сломаюсь?
Глава 3. Дождь
Четверг. 7:15 утра.
За окном льет как из ведра. Ноябрь в этом году решил, что мы мало страдали, и устроил потоп. Вода барабанит по подоконнику, стекает по стеклу мутными ручьями, и двор за окном расплывается серо-зеленой акварелью.
Я стою у окна с кружкой кофе и смотрю на эту воду. И почему-то вспоминаю тот день. Тот самый, с которого все началось.
Пять с половиной лет назад. Июнь. Тоже дождь.
Я тогда работала в библиотеке. Да, представляешь, была такая тихая девочка, которая выдавала книги и мечтала о большой любви. Двадцать пять лет, за спиной неудачные отношения (парень оказался женат, спасибо, что хоть предупредил на третьем месяце), диплом педагога, съемная квартира и кот Бакс. Жизнь казалась пресной, как овсянка на воде.
В то утро тоже лило. Я выскочила из дома без зонта — вечно я их теряю, эти зонты — и добежала до остановки, промокшая до нитки. Платье прилипло к телу, волосы висели сосульками, настроение было где-то в районе плинтуса. Я стояла под козырьком остановки, тряслась от холода и мечтала только об одном: чтобы этот день поскорее закончился.
А потом я почувствовала запах.
Теплый, маслянистый, ванильный. Запах свежей выпечки. Я повернула голову и увидела его.
Маленькая пекарня прямо у остановки. «Свежая булка» — прочитала я смешную вывеску. И в дверях стоял ОН.
Высокий, чуть лохматый, в белом фартуке, перепачканном мукой. Он смотрел на дождь и улыбался каким-то своим мыслям. А потом перевел взгляд на меня — мокрую, несчастную, дрожащую — и улыбнулся шире.