Альфонс и его дамы

Глава 9

Глава 8. Куратор

Самолет Марины приземлился в восемь вечера. Я встретил ее в зале прилета не с охапкой цветов — это было бы банально, — а с маленькой, упакованной в грубую крафтовую бумагу коробкой. Внутри лежал старинный бронзовый рейсфедер, который я нашел в антикварной лавке неделю назад. «Для набросков будущих шедевров, которые ты откроешь», — сказал я, целуя ее в щеку. Она пахла дорогим парфюмом, усталостью и другим миром.

— Миш, ты чудесный! — ее глаза загорелись искренней радостью. Она ценила такие вещи — с историей, со смыслом. — Поехали домой? Я валюсь с ног.

Домой — это ее трехкомнатная квартира в элитном доме с видом на реку, которую оплачивал отец. Мое официальное место жительства в ее вселенной.

По дороге она безостановочно болтала о Лондоне, о художниках, о новых тенденциях. Я кивал, задавал уточняющие вопросы, демонстрировал вовлеченность. В голове тем временем прокручивался план. Нельзя было говорить об «инвестициях» сразу. Нужно было дать ей отдохнуть, погрузить ее в атмосферу заботы, а потом, будто невзначай, бросить семя идеи.

В квартире она скинула туфли, прошла босиком по паркету к панорамному окну. Город сиял внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей.

— Красиво, — сказала она тихо. — Но после Лондона как-то… слишком показно.

— Показность — это тоже искусство, — откликнулся я, подходя сзади и обнимая ее за талию. Я почувствовал, как она расслабляется, прижимаясь ко мне спиной. — Особенно, если ее правильно курировать.

— Курировать? — она обернулась, улыбаясь.

— Ну да. Не просто показывать, а направлять взгляд. Создавать контекст. Как ты делаешь со своими художниками.

Я повел ее к дивану, налил ей вина, которое она привезла. Разговор плавно тек от впечатлений к делам галереи. Она жаловалась на одного молодого скульптора, который «гениален, но абсолютно не продаваем».

— Папа говорит, что пора думать о коммерции, а не только об эстетике, — вздохнула она. — Иначе галерея будет вечно сидеть на его дотациях.

Момент был идеальным.

— А если совместить? — сказал я, делая вид, что размышляю. — Эстетику и коммерцию. Есть же художники, чья стоимость растет не потому, что они гениальны, а потому, что их правильно… раскрутили.

— Раскрутили? — она нахмурилась. — Это звучит как-то грязно.

— Нет, — я покачал головой. — Это звучит как современный арт-рынок. Ты же сама говорила, что половина успеха — это правильный пиар, правильная среда. А что, если создать такую среду… целенаправленно? Не ждать, когда художник станет звездой, а сделать его звездой. Контролируемо.

Она пристально посмотрела на меня. В ее глазах промелькнул интерес дельца, который она обычно прятала за маской ценительницы.

— Контролируемо? Ты имеешь в виду… вкладываться в конкретных авторов, чтобы потом продавать их работы дороже?

— Вкладываться не только деньгами, — сказал я, чувствуя, как вхожу в роль. — Вкладываться репутацией галереи. Создавать им историю. Устраивать выставки в нужных местах, публикации в нужных медиа. Формировать спрос. А потом, когда их имена начнут котироваться… выводить работы на аукционы. Или продавать частным клиентам. По новым, более высоким ценам.

Я говорил ее языком, но наполнял его своим, экономическим смыслом. Это была та же схема, что описала Вероника, только обернутая в благородную обертку «поддержки искусства».

— Это… интересно, — медленно произнесла Марина. Она допила вино, поставила бокал. — Но для этого нужны серьезные вложения. На пиар, на выставки, на гарантийные покупки, чтобы поднять цены на первичном рынке. Папа не даст на это денег просто так. Ему нужна понятная отдача. Или гарантии.

— Гарантии, — повторил я, делая паузу для драматизма. — А что, если часть вложений… будет не от папы? А от… сторонних инвесторов? Которые поверят в твой вкус и в твою стратегию? Искусство — отличный актив для диверсификации портфеля. Особенно если этим занимается профессионал. То есть ты.

— Сторонние инвесторы? — она засмеялась, но без веселья. — Миш, кто будет вкладываться в никому не известных художников через девушку двадцати трех лет? Даже если эта девушка — дочь Аркадия Львовича?

— Ты недооцениваешь себя, — сказал я мягко. — И недооцениваешь… нетрадиционные источники финансирования. Есть люди, у которых есть свободные… ресурсы. Наличные ресурсы. И которые хотят их легально и с умом инвестировать, но без лишнего шума. Через искусство — идеальный путь. А ты — идеальный проводник. Ты даешь им не просто отмывание денег, ты даешь им статус меценатов, доступ в закрытый мир, красивые истории для соцсетей и потенциальную финансовую выгоду.

Я произнес это почти без пауз, глядя ей прямо в глаза. Я перешел грань гипотетического. Я говорил о реальных, «нетрадиционных» деньгах. И я предлагал ей стать не просто галеристкой, а куратором этих денег.

Она замерла. Я видел, как в ее голове сталкиваются две сущности: девочка, любящая прекрасное, и наследница, знающая, откуда растут ноги у семейного благополучия. Вторая сущность победила быстрее, чем я ожидал.

— Ты говоришь об отмывании, — сказала она тихо, без осуждения. Констатация.

— Я говорю о привлечении инвестиций в искусство с помощью нестандартных инструментов, — поправил я. — Инструментов, которые уже существуют на рынке. Просто не все о них говорят вслух. Твой отец, я уверен, понимает, о чем я.

Она встала, прошлась к окну, обхватив себя за плечи.

— Папа… он осторожный. И у него свои схемы. Он меня в это не посвящает и не посвятит.

— А если ты сама создашь свою? Независимую? Небольшую, но эффективную. — Я подошел к ней сзади, положил руки ей на плечи. — У меня есть связи. Люди, которым интересно такое вложение. Небольшие суммы для начала. Мы можем начать с одного-двух художников. Просто попробовать. Если папа увидит, что у тебя получается, что это работает… он сам предложит ресурсы.

Она молчала, глядя на огни города. Я чувствовал напряжение в ее мышцах под моими пальцами. Она была на распутье. Соблазн власти, реальной, а не декоративной, был слишком велик.

— Какие связи? — спросила она, не оборачиваясь.

— Организаторы мероприятий, блогеры, люди из сферы развлечений. У них часто бывает кэш, который просится в красивые активы. Они придут к тебе не как к дочери Аркадия Львовича, а как к Марине — перспективному куратору.

Я не назвал Полину. Не сейчас. Но она была идеальным кандидатом: ее спонсоры часто платили налом за интеграции.

— А ты? — она наконец повернулась ко мне. Ее взгляд был жестким, взрослым. — Какую роль ты видишь для себя в этом? Кроме как посредника.

— Я — твой партнер, — сказал я без колебаний. — Я нахожу инвесторов, помогаю строить финансовую модель, просчитываю риски и доходность. А ты — творческая и публичная часть. Мы дополняем друг друга. 50/50.

Она снова задумалась. Потом медленно кивнула.

— Ладно. Но только теория. Пока. Я должна все обдумать. И… я хочу познакомиться с твоими «связями». Неофициально. Просто посмотреть, кто это.

— Конечно, — согласился я. Это было даже лучше. Знакомство Марины и Полины могло открыть новые возможности. И создать дополнительные точки контроля. — Я организую. Неформальную встречу. Через пару дней.

Она вздохнула, и напряжение спало. Она снова выглядела усталой.

— Я не думала, что в первый же вечер будем обсуждать такое…

— Прости, — я притянул ее к себе, обнял. — Просто я верю в тебя. И вижу огромный потенциал. Не только в искусстве, но в тебе.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она расслабляется. Мои слова были правдой. Я верил в ее потенциал. Как в ключ к новой, более высокой лиге. Лиге, где играли не на оценки и стипендии, а на настоящие деньги и влияние.

Пока она принимала душ, я стоял у того же окна. Город внизу казался теперь не просто скоплением огней, а картой возможностей. Каждая яркая точка — потенциальный инвестор, лояльный клиент, полезный контакт. А я стоял в центре, на вершине этой башни, и начинал плести новую, более сложную и прочную сеть. Не из девушек. Из схем. Из денег. Из соучастия.

Процессор в голове обновлял карту: «Актив Марина: статус повышен до «Потенциальный партнер». Начата проработка схемы «Арт-инвестиции». Риски: высокие (вовлечение третьих лиц, возможный интерес правоохранительных органов). Вознаграждение: экспоненциальный рост финансовых возможностей и социального капитала. Следующий шаг: интеграция актива «Полина» в схему».

Я улыбнулся своему отражению в темном стекле. Игра менялась. И я менялся вместе с ней. Из альфонса я превращался в дельца. И это было неизмеримо интереснее.

Глава 10

Глава 9. Прямой эфир

Встреча Марины и Полины была назначена через два дня. Но этим вечером моё внимание требовала сама Полина. После сложного разговора с Мариной и постоянного мысленного моделирования будущей арт-схемы, я чувствовал себя как туго натянутая струна. Мне нужен был не отдых, а разрядка. И Полина с её ненасытной жаждой внимания и любовью к эпатажу подходила для этого идеально.

Она писала мне всё время, пока я был у Марины: «Скууучно», «Подруга отменила, сижу одна в лофте», «Может, приедешь? Сделаем контент? ;)». Последнее сообщение было двусмысленным. Для неё «контент» могло означать что угодно – от совместного приготовления ужина до откровенной фотосессии.

Я приехал в лофт поздно. Город за окнами её огромных панорамных окон тонул в синеве сумерек. Сам лофт был погружён в полумрак, освещённый только неоновой вывеской какого-то бара напротив, которая отбрасывала розовато-фиолетовые отсветы на голые кирпичные стены.

Полина встретила меня на пороге. Она была в чёрном кружевном боди, набросив на него мой старый, забытый тут когда-то пиджак. Её волосы были растрёпаны, макияж – нарочито небрежный, с эффектом «размазанной помады».

– Наконец-то, – прошептала она, притягивая меня внутрь и тут же прижимаясь губами к моей шее. Она пахла сладкими духами, табаком и вином. – Я думала, ты меня совсем забыл.

– Невозможно, – ответил я, целуя её в ответ, но удерживая на дистанции. Мне нужно было задать тон. Она была в том состоянии, когда жаждала доминирования. Но грубость, как с Алисой, здесь не работала. Нужна была игра. – Что это за образ? Пострадавшая героиня нуара?

– Это образ девушки, которую бросили одну в пятничный вечер, – сказала она, делая грустные глаза, но в её взгляде плескался озорной огонёк. Она взяла меня за руку и повела в глубь лофта, к огромному дивану, перед которым на штативе был установлен её профессиональный фотоаппарат. Рядом – кольцевая лампа, выключенная. – А может, не бросили? Может, у неё как раз начинается самый интересный контент?

Она обернулась ко мне, медленно стягивая с плеч мой пиджак. Он упал на бетонный пол. В неоновом свете её кружевное боди казалось вторым, более тёмным слоем кожи. Я почувствовал знакомое напряжение внизу живота. Это была не страсть. Это был голод контроля, смешанный с необходимостью сбросить накопившееся напряжение.

– Контент? – я подошёл ближе, заставив её отступить на шаг к дивану. – А для кого?

– Для… для архива, – она улыбнулась, села на край дивана, закинув ногу на ногу. Её поза была вызывающей. – Иногда я смотрю старые фото… и вдохновляюсь.

– Архив – это скучно, – сказал я, не спуская с неё глаз. Идея, внезапная и порочная, оформилась в голове. Она жаждала зрителей. Не абстрактных, а конкретных. Риска. – В архиве нет… обратной связи. Нет азарта.

– А что не скучно? – она приподняла бровь, проводя пальцем по своему обнажённому колену.

– Прямой эфир, – выдохнул я.

Её глаза расширились. Не от страха. От возбуждения. Она обожала эфиры. Обожала цифры просмотров, летящие вверх, комментарии, хейт, обожание.

– Прямой… Мирон, ты с ума сошёл? – её голос дрогнул, но в нём не было отказа. Был вызов.

– Не совсем, – я опустился на колени перед ней, между её ног. Мои руки легли на её бёдра. Кружево было шершавым под пальцами. – Только не для всех. Для одного зрителя. Избранного.

Я видел, как она переводит дыхание. Её грудь вздымалась под тонкой тканью.

– Для… кого?

– Это будет сюрприз, – солгал я. У меня никого не было в голове. Но эта игра в тайного свидетеля заводила её, я это знал. – Просто представь… что где-то там, в темноте, на другом конце города, один человек смотрит. Видит каждое твоё движение. Слышит каждый твой звук. И только он. Это же… интимнее, чем архив. И в тысячу раз острее.

Она закусила губу, кивнула. Её согласие было молчаливым, но полным. Она уже проживала эту историю – историю для избранного, историю, которую потом можно будет вспоминать как самую смелую.

Я взял её телефон со стола, быстро установил одно из приложений для приватных стримов. Создал комнату. Пароль – дата её рождения. Потом отправил ссылку… в пустоту. Никому. Но она думала, что кому-то.

– Готово, – сказал я, ставя телефон так, чтобы широкоугольный объектив захватывал диван. Красная точка записи замигала в темноте. – Он уже там. Смотрит.

Она вздрогнула, инстинктивно прикрылась, но потом медленно опустила руки. Её поза стала ещё более вызывающей – теперь для невидимого зрителя.

Я вернулся к ней на колени. Мои губы нашли её коленную чашечку, потом поползли вверх по внутренней стороне бедра. Она закинула голову на спинку дивана, застонала – тихо, поначалу, но потом громче, понимая, что её слышат. Это был спектакль, и она играла свою роль самозабвенно.

Мои пальцы нашли край кружевного боди, зацепили его, потянули вниз. Она приподняла бёдра, помогая мне. Ткань соскользнула, и она осталась полностью обнажённой в холодном, разноцветном свете неона. Я видел мурашки на её коже.

– Он видит тебя, – прошептал я ей на ухо, целуя мочку. – Видит, какая ты красивая. Какая… доступная.

Она вскрикнула, когда мой язык коснулся её. Её тело выгнулось, руки вцепились в мои волосы. Она не просила меня остановиться. Наоборот, её стоны становились громче, театральнее, отточенными для микрофона. Она смотрела в объектив поверх моей головы, играла на камеру.

Это заводило меня странным, извращённым образом. Её откровенность была фальшивой, рассчитанной на публику, пусть и в лице одного мифического зрителя. И в этой фальши была своя, грязная правда. Мы оба были актёрами. Она – развратной звездой для своего поклонника. Я – её тайным любовником и режиссёром этого шоу.

Я поднялся, сбросил с себя одежду. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными чего-то похожего на обожание и животный страх. Я вошёл в неё резко, без прелюдий, удерживая её взгляд. Она вскрикнула – на этот раз искренне – и обвила меня ногами.

Ритм был жёстким, почти безжалостным. Я не искал её удовольствия. Я искал его для себя. Каждое движение было попыткой стереть из памяти холодные глаза её отца, расчётливый взгляд Вероники, тихую преданность Лики. Полина была простой. Она хотела острых ощущений, славы, драмы. И я давал ей это в концентрированном виде.

Она кричала, называла моё имя, царапала мне спину. Её глаза то закрывались от наслаждения, то снова находили объектив, словно проверяя, всё ли ещё «он» смотрит. Эта двойственность, это раздвоение между ощущениями и игрой сводило меня с ума.

В какой-то момент я закрыл глаза. В темноте за веками не было ни неона, ни камеры. Только ритм, жар и нарастающая волна. Когда я открыл их снова, она смотрела прямо на меня. В её взгляде не было ни любви, ни даже особой страсти. Был азарт. Азарт игрока, который поставил на кон свою интимность и выигрывал дозу адреналина.

Этот взгляд стал триггером. Я накрыл её рот ладонью, заглушая её крик, и позволил волне накрыть себя. Это был не оргазм удовольствия. Это был оргазм освобождения от самого себя. На несколько секунд я перестал быть Мироном – архитектором, стратегом, манипулятором. Я был просто телом, сбрасывающим напряжение.

Когда всё кончилось, я отстранился. Она лежала, тяжело дыша, улыбаясь какой-то своей, внутренней улыбкой. Потом потянулась к телефону, выключила запись.

– Боже… это было… невероятно, – прошептала она. – А он… он что-нибудь написал? Комментарий?

– Нет, – ответил я честно, уже одеваясь. Моя голова снова была ясной и холодной. – Наверное, был слишком потрясён. Или слишком занят.

Она засмеялась, довольная. Для неё вечер удался. Получен уникальный контент (пусть и фейковый) и мощные эмоции.

Я уходил, когда она уже листала запись, рассматривая кадры со своим профессиональным взглядом. «Нужно будет потом вырезать самый сок, смонтировать атмосферное видео для себя», – бросила она мне вдогонку.