Бархатная ловушка

Глава 4

Глава 4. Плохая актриса

Семь вечера. Я стою перед зеркалом в нашем бунгало и пытаюсь заставить себя улыбнуться. Отражение отвечает мне напряженной, вымученной гримасой. Я выгляжу, как того требует Виктор, — белое шелковое платье, волосы, уложенные в сложную, слегка небрежную волну (я потратила на нее сорок минут, следуя туториалу), легкий макияж, подчеркивающий глаза. Картинка из журнала. Но глаза на картинке пустые.

— Алиночка, ты готова? — голос Виктора из главной комнаты звучит оживленно, будто того злосчастного инцидента с течением и вовсе не было. Он умел переключаться. Стирать неудачи, как ластиком.

— Да, почти! — кричу я в ответ, и снова эта фальшь в голосе. Я становлюсь плохой актрисой в его идеальном спектакле.

Спа-центр отеля представлял собой лабиринт из темного дерева, бамбука и прозрачного стекла, стоящего прямо над лагуной. Воздух был густым от запахов иланг-иланга, сандала и морской соли. Нас встретила терпеливо улыбающаяся сотрудница с лицом, как у фарфоровой куклы, и проводила в комнату для ритуала молодоженов.

Комната была огромной, с двумя массажными столами у самого окна, за которым в последних лучах заката темнела вода. Горели свечи. Звучала тихая, гипнотическая музыка.

— Оставляем мир за дверью, — сказала девушка. — Два часа полной гармонии. Ваши халаты здесь. Мастера ждут вас через пятнадцать минут.

Она вышла, оставив нас одних. Виктор скинул рубашку и, поймав мой взгляд в зеркало, улыбнулся.

— Ну что, женушка, готовься расслабляться. Говорят, у них здесь руки золотые.

— Да, — киваю я, отворачиваясь и снимая платье. Моя спина чувствует его взгляд. Он наблюдает. Всегда наблюдает. Оценивает. Я натягиваю мягкий хлопковый халат и подхожу к окну, делая вид, что очарована видом.

Он подходит сзади, обнимает. Его губы касаются моего плеча.

— Самое красивое здесь — ты.

Я закрываю глаза. Почему его комплименты, которые раньше заставляли меня таять, теперь кажутся штампованными? Частью программы «Идеальный медовый месяц».

Входят два массажиста — мужчина для Виктора и женщина для меня. Мы ложимся на столы. Прохладное масло льется на кожу, сильные пальцы принимаются за работу.

Первые минуты — просто боль. Я не осознавала, насколько зажата. Плечи, шея, спина — каменные глыбы под кожей. Массажистка, немолодая малайзийка с добрыми руками, мягко говорит по-английски:

— Расслабься, девочка. Ты вся в узлах. Дыши.

Я пытаюсь дышать. Но расслабиться невозможно. Я слышу, как вздыхает от удовольствия Виктор на соседнем столе. Ему хорошо. Он умеет принимать блага жизни. А я лежу и думаю. Думаю о сообщении. О царапине на его ноге. О том, как он отстранился от меня в катере. О слове «пыль».

— Что-то не так? — его голос, тихий, но отчетливый, решает тишину.

Я открываю глаза и поворачиваю голову. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на меня. Его массажист продолжает работу, будто не замечая диалога.

— Нет, все хорошо. Просто… непривычно.

— Тебе должно нравиться, — говорит он, и в его тоне снова сквозит легкое, почти незаметное раздражение. — Я же стараюсь.

Это «я же стараюсь» бьет точно в солнечное сплетение. Давит грузом благодарности, которой я не чувствую. Я обязана получать удовольствие. Иначе его усилия напрасны.

— Я знаю, Витя. Спасибо.

Я закрываю глаза, стараясь сосредоточиться на руках массажистки, на запахе масел. Но мысли — как назойливые мошки.

— Знаешь, я тут подумал, — снова начинает Виктор, и я чувствую, как вся напрягаюсь в ожидании. — Нам стоит, наверное, купить квартиру поближе к моим родителям. В том ЖК, о котором я говорил. Там и охрана отличная, и инфраструктура. Тебе не придется ни о чем беспокоиться.

Мне не придется. Опять. Я сжимаю пальцы.

— А как же моя учеба? — срывается с губ. — До института оттуда час с половиной на машине в лучшем случае.

Наступает пауза. Массажистка замедляет движения. Она всё слышит.

— Алина, о какой учебе речь? — голос Виктора становится мягким, убеждающим, как будто он объясняет ребенку, почему нельзя трогать розетку. — Ты выходишь замуж. У тебя скоро будут другие заботы. Дом, семья, приемы, возможно, помощь мне в офисе… Архитектура — это прекрасное хобби. Ты можешь рисовать свои домики для души.

— Это не домики, — говорю я сквозь зубы, и голос мой дрожит от обиды. — И это не хобби. Это моя профессия. То, чем я хочу заниматься.

— Хочешь? — он произносит это слово так, будто оно немного смешное. — Детка, ты не представляешь, что такое настоящая работа. Это не чертежи и фантазии. Это стресс, дедлайны, клиенты-хамы. Я не позволю тебя в это втянуть. Я могу тебя обеспечить. Зачем тебе это?

— Чтобы чувствовать себя человеком! — вырывается у меня громче, чем я планировала.

В комнате повисает тягостное молчание. Музыка кажется теперь насмешкой. Моя массажистка замерла. Его — тоже.

Я поворачиваю голову и вижу его лицо. На нём нет гнева. Есть холодное, безразличное удивление. Как будто я — собачка, которая вдруг заговорила человеческим голосом и нахамила.

— Ты чувствуешь себя не человеком со мной? — спрашивает он тихо, но так, что каждый слог отдается ледяной галькой.

Я понимаю, что зашла слишком далеко. Испортила его «идеальный вечер». Опять.

— Нет… я не это имела в виду…

— Похоже, массаж не помогает тебе расслабиться, — говорит он, садясь на массажном столе и накидывая халат. — Ты вся на нервах. Из-за той дурацкой истории с телефоном?

Он произносит это при посторонних. Мне хочется провалиться сквозь стеклянный пол в темную воду.

— Может, вы нам дадите минутку? — обращается он к массажистам. Те, не говоря ни слова, кивают и выходят, оставляя нас одних в свечном полусвете.

Он подходит к моему столу. Я лежу, прикрытая простыней, чувствуя себя абсолютно беззащитной.

— Послушай меня, Алина, — он говорит медленно, четко выговаривая слова. — Я устал от этой твоей… нервозности. Мы в раю. Я трачу кучу денег и сил, чтобы ты была счастлива. А ты… ты ищешь проблемы. То в телефоне копаешься, то об учебе заводишь разговор в таком месте.» Он проводит рукой по волосам. «Может, дело не в Ксении? Может, дело в том, что ты не готова к взрослой жизни? К ответственности?

Это удар ниже пояса. Точно рассчитанный. Он знает мои тайные страхи — что я слишком молода, что прыгнула в омут с головой.

— Я готова, — шепчу я, и в глазах наворачиваются предательские слезы. — Прости.

Он смотрит на меня долго. Потом вздыхает, и его выражение лица смягчается. Он садится на край стола, кладет руку на мое плечо. Его прикосновение уже не кажется теплым.

— Ладно. Ладно, не плачь. Просто пойми — я старше. Я знаю жизнь. Я строю для нас крепость. А в крепости не нужны архитекторы-идеалисты. Нужны верные жены. Хранительницы очага. Ты сможешь стать такой?

Что я могу ответить? Нет?

Я киваю, не в силах выговорить слово.

— Вот и умница. — Он наклоняется и целует меня в лоб. — Забудь этот разговор. Давай просто закончим процедуру. И постарайся получить удовольствие, хорошо? Для меня.

Он подзывает массажистов, которые ждали за дверью. Процедура продолжается. Я лежу неподвижно, как труп, и смотрю в потолок. Масло на коже кажется липким, противным. Руки массажистки, которые минуту назад приносили облегчение, теперь кажутся чужими, бесцеремонными.

Он победил. Снова. Он заставил меня извиниться за мои желания. Он превратил мою мечту в «хобби», а мои страхи — в доказательство моей незрелости.

Мы выходим из спа через два часа. Я чувствую себя разбитой, а не расслабленной. Виктор, напротив, сияет. Он оживленно болтает о том, какой прекрасный был массаж, и какие планы у него на завтра.

— Я забронировал ужин в ресторане на воде, том самом, что на сваях. Там даже стеклянный пол в зале, представляешь? Рыбки будут плавать прямо под твоими ногами.

— Звучит здорово, — автоматически отвечаю я.

Мы идем по темной дорожке к нашему бунгало. Воздух теперь прохладный. Над головой — россыпь незнакомых, слишком ярких южных звезд.

— Витя, — говорю я внезапно, сама не зная, откуда берется смелость. — А что там было «некрасивого» с Ксенией?

Он останавливается как вкопанный. Потом медленно поворачивается ко мне. Его лицо в свете луны резкое, скульптурное.

— Ты опять об этом?

— Мне просто… интересно. Чтобы понимать.

Он смеется. Коротко, сухо.

— Чтобы понимать? Хорошо. Она была алчной и меркантильной. Хотела вытянуть из меня все соки, прибрать к рукам бизнес. Устраивала истерики, шантаж. В конце пыталась опорочить меня перед моими же родителями, сочиняла небылицы. Пришлось действовать жестко. Очень жестко. Довольна?

Его слова падают, как камни. «Алчная». «Меркантильная». «Истерики». Он выписывает портрет монстра. И противопоставляет ему себя — жертву, вынужденную «действовать жестко».

— Что значит «жестко»? — чуть слышно спрашиваю я.

Он подходит вплотную.

— Это значит, что я защитил то, что было мне дорого. Свою репутацию. Свой бизнес. Свою жизнь. И я не позволю никому, — он делает паузу, смотрит мне прямо в глаза, — НИКОМУ снова в нее влезть и всё испортить. Я построил эту жизнь. И я её сохраню. Ценой чего угодно. Понятно?

Я не могу пошевелиться. Я просто киваю.

— Хорошо, — он снова меняется в лице, и в его глазах появляется привычная теплота, будто кто-то щелкнул выключателем. — Тогда забудем эту тему навсегда. Давай домой. Я заказал для нас шоколадный фонтан.

Он берет меня за руку, и его ладонь теперь кажется не защитой, а наручниками.

Я иду рядом, и в голове стучит одна мысль: он сказал «ценой чего угодно». И посмотрел на меня так, будто это предупреждение относилось не только к прошлому. Но и к будущему.

К нашему будущему.

А я, плохая актриса, должна изображать счастливую невесту, которая боится лишь одного — разозлить своего режиссёра.

Глава 5

Глава 5. Плоть и камень

Шоколадный фонтан прибыл вместе с ледяным шампанским. Он стоял на низком столике на террасе, под звёздами, и пузырился тёмным, тягучим искушением. Я смотрела на него, и меня тошнило от сладкого запаха.

—Попробуй, — настаивал Виктор, обмакивая в шоколад идеальную клубнику. — Ты же любишь.

Это было правдой. Я любила. Ещё неделю назад я бы визжала от восторга. Сейчас этот ритуал казался частью спектакля. Следующей сценой после «примирения».

Я взяла ягоду, сделала маленький укус. Шоколад был горьковатым, насыщенным. Он прилип к нёбу, как смола.

—Вкусно?

—Да, — солгала я. — Очень.

Он улыбнулся, довольный. Потом отставил тарелку и подлил шампанского в мой бокал.

—Забыть всё плохое. С чистого листа. Согласна?

Я кивнула, чокнулась с ним. Хрусталь издал тонкий, печальный звон. Я выпила залпом. Холодные пузырьки обожгли горло.

—Не так быстро, — мягко остановил он, прибирая бокал. — Опьянеешь. А у меня на тебя другие планы.

В его глазах вспыхнул знакомый огонь. Не теплый, а жаждущий. Собственнический. Это был тот взгляд, от которого раньше мурашки бежали по коже, а сердце начинало биться чаще. Сейчас по спине пробежал холодок. Я поняла: эта ночь — часть наказания. Или, в его понимании, окончательное примирение. Через моё тело.

Он встал, протянул мне руку.

—Идём.

Я положила свою ладонь в его. Она была холодной от бокала. Его пальцы сомкнулись, крепкие, не оставляющие выбора. Он повёл меня внутрь, не глядя на звёзды, на океан, на недоеденный фонтан.

В спальне горел только свет под навесной кроватью, отбрасывая мягкие тени на стены. Воздух всё ещё пахнул ароматическими палочками из спа. Запах был тяжёлым, удушающим.

Он остановил меня посередине комнаты и сам начал развязывать пояс моего халата. Движения были медленными, ритуальными. Я стояла, не двигаясь, как манекен. Халат соскользнул с плеч, упал на пол бесшумным облаком. Под ним было только тонкое шёлковое бельё из той же спа-корзины — короткий пеньюар, который скорее подчёркивал, чем скрывал.

—Какая ты красивая, — прошептал он, проводя кончиками пальцев по моей ключице. Его прикосновение обжигало. — Вся моя.

Он наклонился и прижался губами к тому месту, где только что прошла его рука. Поцелуй был влажным, требовательным. Я зажмурилась, пытаясь отыскать внутри себя хоть искру отклика. Там была только пустота и комок страха, который подкатывал к горлу.

—Расслабься, — сказал он в мою кожу, чувствуя, как я напряглась. — Я же не укушу.

Но это была неправда. Он уже кусал. Словами. Взглядами. Контролем. Тело было лишь следующей логичной территорией для завоевания.

Его руки скользнули по моим бокам, задержались на талии, потом одной ладонью прижали меня к себе, а другой начали стаскивать пеньюар. Ткань зацепилась за пряжку его ремня. Он с лёгким раздражением дёрнул, и шёлк со свистом порвался.

—Неважно, — пробормотал он, не останавливаясь. — Куплю другой. Десять других.

Он поднял меня на руки — легко, как перышко, демонстрируя силу, которая всегда так меня впечатляла, — и уложил на кровать. Покрывало было холодным. Я смотрела на балдахин из москитной сетки, на тени, которые плясали на нём от света снизу. Они были похожи на причудливых, зловещих существ.

Он раздевался не торопясь, с той же демонстративной уверенностью, с какой делал всё. Бросал одежду на пол. Его тело было действительно красивым — подтянутым, сильным, с чёткими мышцами, которые он поддерживал часами в спортзале. Тело успешного хищника.

Он накрыл меня собой, и его вес, привычный и когда-то желанный, теперь давил на грудь, мешал дышать. Он целовал меня в губы, глубоко, настойчиво, и я старалась отвечать, имитируя страсть, двигаясь так, как, как я помнила, ему нравилось. Я стала актрисой в самом буквальном смысле. Каждым вздохом, каждым стоном, который я из себя выдавливала.

—Вот так, — бормотал он, его дыхание стало тяжелее. — Вот так, моя хорошая. Ты видишь, как мы идеально подходим друг другу?

Я ничего не видела. Я чувствовала только его кожу, слишком горячую; его руки, которые знали, куда прикоснуться, чтобы вызвать реакцию, даже против моей воли; и страшную, леденящую отстранённость в самой сердцевине моего существа. Я разделилась пополам. Одна часть — та, что извивалась под ним и издавала звуки. Другая — висела под потолком и с холодным ужасом наблюдала за этим действом.

Он что-то говорил. Шёпотом, с хрипотцой. Слова любви? Владения? Я не различала. Они сливались в один угрожающий гул. Его движения стали резче, требовательнее. Он впивался пальцами мне в бёдра, оставляя вмятины, которые завтра станут синяками. Раньше я находила в этом что-то дико эротичное. Сейчас это было больно. Унизительно.

Я повернула голову в сторону, чтобы он не видел моих глаз. Мой взгляд упал на стеклянный пол. Лунный свет пробивался сквозь воду, и там, в глубине, проплыла тёмная, длинная тень. Акула? Манта? Иллюзия? Не важно. Я зацепилась за этот образ. За эту тень, свободную и невесомую в своей стихии. Я представила, что я — она. Что я не здесь, в этой кровати под тяжёлым телом мужа. Я там, в прохладной, безмолвной синеве, где нет слов, нет обещаний, нет имени «Ксюша».

—Алина, — его голос, резкий, вырвал меня из спасительного забытья. Он перестал двигаться. — Ты где?

Я заставила себя встретиться с его взглядом. Его лицо было близко, разгорячённое, с каплями пота на висках. В его глазах плескалось не удовольствие, а раздражение. И подозрение.

—Я… здесь, — прошептала я, обвивая его шею руками, притягивая к себе, чтобы он не видел моего лица. — Просто так хорошо… что теряю голову.

Он на мгновение замер, оценивая. Потом, кажется, поверил. Или решил поверить. Он снова опустил голову мне на плечо, и его движения возобновились, теперь уже с финальной, неистовой интенсивностью, целью которой было уже не взаимное удовольствие, а утверждение. Завоевание.

Я лежала неподвижно, снова глядя в потолок, сжимая зубы, чтобы не закричать — не от страсти, а от отчаяния. Внутри росло чувство, которое было страшнее страха. Омерзение. К нему. К себе. К этому телу, которое предавало меня, реагируя на прикосновения, которые я ненавидела.

Когда всё закончилось, он тяжело рухнул рядом, запыхавшийся, довольный. Провёл рукой по моему животу, влажный от пота.

—Вот видишь, — выдохнул он. — Всё прекрасно. Когда ты не забиваешь себе голову ерундой.

Я не ответила. Я не могла. Я боялась, что, если открою рот, из него вырвется рыдание или крик.

Он повернулся на бок, обнял меня, прижал к себе спиной к груди. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубоким.

—Спи, — пробормотал он уже почти во сне. — Завтра я покажу тебе кое-что ещё более захватывающее.

Через несколько минут он заснул. Его рука, тяжёлая и влажная, лежала у меня на талии, как наручник.

Я лежала, глядя широко открытыми глазами в темноту. Тело ныло, на бёдрах и на запястьях чувствовалась лёгкая, жгучая боль. Запах его кожи, его пота, смешанный с запахом секса и дорогого постельного белья, стоял в комнате, как в застенке. Я хотела встать, смыть с себя всё это. Но боялась его разбудить. Боялась новых вопросов. Нового недовольства.

Вместо этого я медленно, миллиметр за миллиметром, стала выскальзывать из-под его руки. Он хмыкнул во сне, но не проснулся. Когда я высвободилась, мне показалось, что я вырвалась из капкана.

Я босиком, вся голая, вышла на террасу. Ночной воздух был прохладным и чистым. Он смывал с кожи липкий ужас. Я подошла к самому краю, к ограждению, и вдохнула полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются солёной свежестью.

Внизу, в чёрной воде, снова мелькнула тень. Большая, одинокая.

Я смотрела на неё и плакала. Беззвучно, чтобы не разбудить дракона в его логове. Слёзы текли по моему лицу, солёные, как океан, и так же бесконечные.

Это была не страсть. Это было насилие. Тихое, одобренное законом и обетом, но от того не менее настоящее. Он взял моё тело, потому что оно принадлежало ему. Как и моё время. Мои мечты. Моё право на сомнения.

Я обняла себя за плечи, пытаясь согреться. Отчаяние сменилось чем-то другим. Твёрдым. Острым, как осколок стекла.

Он думал, что купил меня. Что своим вниманием, деньгами, этой поездкой он оплатил право на мою жизнь. На мою покорность.

Но там, в глубине, под страхом и омерзением, зарождалось что-то новое. Недосказанное слово. Невыплаканная ярость.

Это было только начало. Его начало. Но и моё тоже.

Тень в воде сделала плавный разворот и исчезла в темноте. Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Потом повернулась и тихо, как тень сама, прошла обратно в спальню.

Я не лягу рядом с ним. Я взяла подушку и одеяло, аккуратно, чтобы не шуршать, и устроилась на огромном диване в гостиной. На стеклянном полу подо мной спали рыбы. Над морем вставала луна.

Я закрыла глаза. И впервые за весь день моё тело, наконец, расслабилось. Потому что оно было свободно от его прикосновений.

С этого момента я буду спать одна. Это будет моя маленькая, ничтожная победа. Мой первый шаг к спасению. Даже если он об этом ещё не знает.

Глава 6

Глава 6. Последствия тишины

Я проснулась от щемящей боли в шее и пронизывающего холода. Рассвет окрашивал небо в грязновато-розовые тона, а через гигантские окна в гостиную дул пронизывающий сырой ветер с океана. Я лежала, закутавшись в тонкое шёлковое одеяло, и дрожала мелкой дрожью. На стеклянном полу подо мной было пусто — ночные рыбы разбежались, испуганные первыми лучами.

Тишина в бунгало была абсолютной. Слишком абсолютной. Не было слышно даже его дыхания.

Я осторожно приподнялась, натягивая на плечи порванный пеньюар. В спальне было пусто. Кровать стояла нетронутой с моей стороны. Где спал он, Простыни были скомканы, подушка сохранила вмятину от его головы. Но самого Виктора не было.

Первой реакцией было облегчение. Острое, почти головокружительное. Я могла дышать, не оглядываясь. Могла пошевелиться, не боясь встретить его оценивающий взгляд.

Потом пришла тревога. Где он? Вчерашний «ритуал примирения», кажется, не закончился для него так же, как для меня. Возможно, он проснулся, обнаружил меня на диване и… ушёл? В гневе? Чтобы остыть?

Я прошлепала босиком в ванную — огромное мраморное пространство с душем на троих. Там тоже было пусто. Его бритва и дорогой одеколон стояли на своих местах. На раковине лежало его полотенце, смятое, влажное по краям. Значит, он уже мылся. Не разбудив меня.

Моё отражение в зеркале заставило меня вздрогнуть. Бледное лицо с синяками под глазами, запекшиеся губы, спутанные волосы. И следы. Четкие, синеватые отпечатки его пальцев на бёдрах, чуть выше того места, где заканчивался пеньюар. Я тронула один из них кончиками пальцев. Больно. Он не просто брал. Он забирал.

Я быстро отвернулась от зеркала, включила воду и стала умываться ледяной струёй, пытаясь смыть с себя ощущение его рук, его веса, его собственнического шёпота. Но вода была бессильна. Это было не снаружи. Это было внутри.

Одевшись в самый простой сарафан — не из его подарков, а свой, старый, хлопковый, — я вышла на террасу. Утро было пасмурным, ветреным. Бассейн колыхался маленькими, нервными волнами. Океан был свинцовым, недружелюбным.

И тут я увидела его.

Он стоял на самом конце нашего частного пирса, в двадцати метрах от бунгало. Спиной ко мне. В шортах и футболке, без головного убора, хотя солнце уже пробивалось сквозь рваные тучи. Он не двигался. Просто смотрел на горизонт, где небо сливалось с бушующей водой. Его поза была неестественно прямой, застывшей. Как у капитана на тонущем корабле.

Я не стала его звать. Не хотела разрушать эту хрупкую, неловкую передышку. Вместо этого я вернулась внутрь и заказала завтрак. Кофе, свежий сок, круассаны. На двоих. Автоматически. Как хорошая жена.

Еду принесли быстро, на красивом подносе. Я расставила всё на столике на террасе, под навесом от начинающего накрапывать дождя. Потом всё же решилась позвать.

—Витя! Завтрак!

Он обернулся медленно, как будто возвращаясь из очень далёкого путешествия. Лицо его было каменным, без эмоций. Он кивнул и неспешным, размеренным шагом пошёл по пирсу. Каждая его поступь отдавалась в моих висках глухим стуком.

Он сел за стол, не глядя на меня, потянулся к чашке с кофе.

— Спасибо, — сказал он ровным, бесцветным голосом.

— Пожалуйста, — прошептала я. Потом, после паузы, которую резала только трель какой-то тропической птицы, добавила: — Ты где был?

— Гулял. Думал.

Он отпил кофе, поставил чашку. Его движения были чёткими, экономными. Как у робота.

— О чём? — рискнула я спросить.

Наконец он поднял на меня глаза. В них не было вчерашней ярости или сегодняшней утренней пустоты. В них было что-то новое — холодная, выверенная оценка. Как будто он рассматривал не жену, а сложный механизм, в котором произошла поломка.

— О нас. О твоём поведении.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— В чём… в чём дело?

— Ты ушла. После близости. Ты ушла спать на диван. — Он произнёс это как констатацию.

— Не хотела тебя будить. Решила…

— Врёшь, — отрезал он спокойно. — Ты могла не уснуть и рядом со мной. Ты ушла, потому что тебе было противно. Потому что тебе не понравилось.