Исключение

«На меня напала женщина» — сразу звучит так, что Реард снесёт половину сектора раньше, чем я договорю. «Меня случайно задели» — тоже не прокатит, потому что случайно задевают локтем в очереди, а не оставляют восемь швов. «Ничего страшного» вообще можно было даже не пробовать. Он терпеть не мог эту фразу именно потому, что я обычно произносила её в ситуациях, когда уже было что-то страшное.

Через пару часов мне вернули сумку, в которой был телефон. На экране висело одно сообщение от Реарда, отправленное ещё днём. «Освобожусь поздно».

Я посмотрела на него и даже немного обиделась. Вот ведь вампир, прекрасно себе живёт, понятия ни о чём не имеет. Где-то сидит, проверяет свои отчёты, пугает местное начальство, думает, что его женщина спокойно занимается беременными, а его женщина тем временем уже успела получить обезболивание, швы и рекомендации не мочить повязку. Я набрала: «Хорошо». Посмотрела. Стерла и написала: «У меня тут небольшая неприятность». Стерла ещё быстрее. Если он увидит такое сообщение, через пять минут будет здесь, а я почему-то совершенно не хотела объяснять всё в коридоре медицинского блока под взглядом половины персонала. В итоге просто убрала телефон.

К вечеру меня отпустили. В комнату я вернулась около семи и первым делом подошла к зеркалу. Выглядела я, в общем-то, нормально. Если не считать чужой футболки, из-под рукава которой торчала белая повязка, и слегка помятого лица человека, который за один день получил больше впечатлений, чем собирался. Я попробовала натянуть сверху свою кофту, но это оказалось больно.

— Прекрасно.

К восьми рука начала ныть сильнее. Не той резкой болью, от которой хотелось шипеть и материться, а неприятно, глубоко, будто внутри кто-то методично дёргал одну и ту же струну. Я выпила то, что мне дали с собой, поела в столовой и вернулась обратно. От Реарда больше ничего не приходило. И чем ближе становилось время, когда он обычно возвращался, тем больше меня начинала бесить собственная нервозность.

В конце концов, мне не двенадцать лет. Я не разбила родительскую машину и не сижу теперь в ожидании, когда папа придёт с работы. Меня случайно порезала женщина. Я жива. Рука работает, нервы целы. Более того, я вообще-то пострадавшая сторона, так что, если кто сегодня и имеет право на возмущение, это я. Аргумент был прекрасный, но почему-то ни черта не помогал. К половине десятого я лежала на кровати с планшетом на животе и минут десять читала одну и ту же страницу, когда в дверь постучали.

Я замерла.

— Ну всё, — сказала сама себе и села.

Рука тут же неприятно потянула, и я поморщилась. Постучали снова.

— Да иду я.

Открывать я почему-то пошла так, будто существует способ встать в дверях под правильным углом и сделать незаметной половину руки, замотанную белым бинтом. Не существовало. Я открыла дверь. Реард стоял в коридоре уже без своей папки, в расстёгнутой у горла рубашке, явно уставший и совершенно спокойный. Ровно до того момента, пока не посмотрел на меня. Его взгляд опустился на руку и остановился. Я сразу выпалила:

— Всё нормально.

Гениально. Из всех существующих фраз я выбрала именно ту, которую собиралась не использовать. Реард поднял глаза.

— Что произошло?

Голос не изменился вообще. Вот только я слишком давно его знала.

— Для начала: я жива, рука на месте, ничего серьёзного не задето, и врач сказал, что…

— Саша.

— Я рассказываю.

Он вошёл в комнату и закрыл дверь, не отрывая взгляда от повязки. Я отступила, пропуская его, и вдруг почувствовала себя ещё глупее, потому что теперь эта бинтованная рука между нами выглядела размером с бревно.

— На работе была женщина. Она недавно родила, ребёнка забрали, у неё… в общем, с ней явно было очень плохо. Она пришла требовать сына, принесла с собой какую-то заточенную железку. Потом появилась охрана, она испугалась, побежала, мы столкнулись. Всё. Она не нападала конкретно на меня.

Реард смотрел на меня.

— Она была вооружена в медицинском секторе.

— Да.

— И дошла с оружием до сотрудников.

— Ну, технически это была не…

Я увидела его лицо и передумала.

— Да. Дошла.

Он подошёл ближе.

— Покажи.

— Там повязка.

— Саша.

Я вздохнула и осторожно отвернула рукав футболки настолько, насколько получилось. Повязка закрывала всё, но по её размеру вполне можно было понять, что царапиной дело не ограничилось. Реард очень аккуратно взял меня за запястье и повернул руку.

— Сколько швов?

— Восемь.

Его пальцы замерли.

— Но они маленькие.

Он посмотрел на меня.

— Я пытаюсь как-то улучшить ситуацию.

Реард просто закрыл глаза на секунду, а потом очень медленно выдохнул.

— Почему ты мне не сказала?

Вот тут я уже знала, что получу.

— Потому что ты был на работе.

— И?

— И ничего. Меня зашили, я не умирала, ты бы всё бросил и примчался туда.

— Да.

— Вот именно.

Он отпустил мою руку.

— Поэтому ты решила за меня, нужно мне знать или нет.

Я помолчала.

— Когда ты так формулируешь, звучит действительно не очень.

— А как это должно звучать?

— Как забота о твоей нервной системе?

Реард посмотрел на меня так, что я невольно улыбнулась.

— Не работает?

— Нет.

Он прошёл к столу, поставил туда телефон и снова повернулся ко мне.

— Кто отвечал за безопасность сектора?

— Реард, даже не начинай.

— Я спросил имя.

— А я его откуда должна знать? И вообще мне это не надо, потому что ты сейчас пойдёшь кого-нибудь уничтожать, хотя там ситуация была…

— Я никого не собираюсь уничтожать, — перебил он.

— Конечно. Ты просто очень спокойно выяснишь, почему женщина с заточенной железкой дошла до кабинетов, и после этого у нескольких человек внезапно станет значительно больше свободного времени.

— Если они допустили вооружённого человека в рабочую зону, так и должно быть.

— У неё был кусок железа, который она сама заточила. Не автомат под пальто. Ты прекрасно понимаешь, что невозможно обыскать каждого человека так, будто он собирается устроить теракт.

— Можно не допустить человека в таком состоянии дальше приёмной.

Вот тут я замолчала, потому что с этим спорить было сложнее. Реард подошёл опять, уже спокойнее, и положил ладонь мне на талию.

— Сильно болит?

— Сейчас терпимо. Когда порезала, было много мата.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я сразу поняла, что зря это сказала.

— Не смотри так. Я не скрываю. Ты спросил — я ответила.

Он осторожно провёл большим пальцем по боку, совсем не касаясь больной руки.

— Ты испугалась?

Я хотела автоматически сказать «нет» и уже практически сказала. А потом вспомнила Аюну, железку, вампира в конце коридора и ту секунду, когда всё вокруг дёрнулось сразу.

— Когда она побежала — да. Но я вообще сначала не поняла, что произошло. А потом так заболело, что уже стало не до страха.

Реард молчал.

— Мне её жалко, — добавила я через некоторое время. — И это самое мерзкое. Я понимаю, что она могла мне руку гораздо сильнее распороть. Могла кому-нибудь в шею этой хренью попасть. Но я всё равно думаю о том, что она сидела на полу и просила вернуть ей сына.

Он опустил взгляд на меня.

— Это не делает произошедшее нормальным.

— Я знаю. Но это и её не делает нормальной преступницей. С ней что-то происходит, Реард. Она родила две недели назад, ребёнка забрали, она почти не спит, приходит туда каждый день. Она стояла и уже толком не понимала, где находится. А потом увидела вашего и просто рванула.

— Нашего?

Я посмотрела на него.

— Вампира.

Он всё-таки улыбнулся, и только теперь я почувствовала, как постепенно отпускает напряжение, с которым ждала его весь вечер. Я уткнулась лбом ему в грудь.

— Я знала, что ты будешь злиться.

— Я не злюсь на тебя, но в следующий раз скажи.

— В следующий раз я вообще планирую спокойно сходить на работу и вернуться с теми же частями тела, с которым ушла утром.

— Это хороший план.

Реард снова посмотрел на повязку, и я закатила глаза.

— Не смотри на неё каждые тридцать секунд. Она от этого быстрее не зарастёт.

— Завтра ты туда не поедешь.

— Поеду.

— Нет.

— Реард.

— Саша, у тебя восемь швов.

— На руке, а не на мозге. Я там сижу за столом.

— Сегодня ты тоже сидела за столом.

— Я уже почти закончила эту нашу бессмысленную командировку, осталось два дня. Я не собираюсь валяться здесь из-за руки.

Он несколько секунд смотрел на меня, потом всё-таки уступил:

— Утром посмотрим.

— Это в переводе с твоего означает «я надеюсь, что за ночь она отвалится и вопрос решится сам»?

— В переводе с моего это означает «утром посмотрим».

Я усмехнулась и потянулась к нему здоровой рукой.

— Иди сюда.

Он обнял меня осторожнее, чем обычно, явно всё ещё помня про плечо, и я сразу недовольно ткнулась носом ему в грудь.

Утром Реард снова посмотрел на мою руку так, будто за ночь она должна была каким-то чудом зарасти целиком. Я уже оделась и пыталась одной рукой собрать волосы, когда он стоял у двери и сказал:

— Ты сегодня никуда не поедешь.

Я посмотрела на него через зеркало.

— Это ещё почему?

— Потому что у тебя рука зашита.

— Реард, она зашита именно затем, чтобы я могла продолжать ею пользоваться, а не торжественно положить её на подушку и охранять до полного восстановления.

— Врач сказал покой.

— Он сказал не нагружать руку. Я там бумажки перекладываю и разговариваю с женщинами, а не вагоны разгружаю.

Он подошёл ближе и забрал у меня резинку, потому что я уже второй раз безуспешно пыталась перехватить волосы повыше. Собрал их сам, довольно ловко, хотя всё равно недостаточно хорошо по моим стандартам, и я тут же полезла поправлять.

— Останешься здесь.

— На каком основании?

— На том, что вчера тебя ранили на рабочем месте.

— Отличное основание. И что ты им скажешь? Что господин Арей лично решил оставить Лёвушкину в жилом корпусе, потому что очень переживает за её ручку? Давай хотя бы здесь не будем своими руками давать людям повод для новых слухов. Мне и так хватает того, что половина наших уверена, будто я живу у тебя на цепи в золотой клетке.

— Никто так не думает.

— Конечно. Они просто очень интересуются, где я живу, почему езжу на машине и с какого хера у меня условия лучше, чем у остальных. Совершенно академическое любопытство.

Он поправил выбившуюся прядь и посмотрел на меня в зеркало.

— Мне плевать, что они думают.

— А мне нет. Не настолько, чтобы оправдываться, но настолько, чтобы не устраивать демонстрацию «Арей запретил женщине выходить из комнаты». Я нормально себя чувствую. Если станет хуже — уеду. Обещаю.

Реард ещё несколько секунд смотрел на меня, явно пытаясь решить, насколько сильно ему хочется продолжить спор, потом всё-таки отступил.

— Сегодня тебя отвезут туда и заберут обратно. За руль не сядешь.

Я закатила глаза, но спорить было бесполезно.

На работе мне действительно оказалось гораздо проще, чем он ожидал и немного тяжелее, чем я обещала. Рука ныла, особенно если я забывалась и пыталась что-нибудь взять левой, зато местные после вчерашнего обращались со мной с такой осторожностью, будто я могла развалиться от резкого звука. Баярма несколько раз пыталась отправить меня домой, потом смирилась, принесла чай и весь день сама таскала мне планшеты и папки, хотя я просила перестать изображать сиделку. Про Аюну мы не говорили. Я только узнала, что её оставили в медицинском блоке под наблюдением и что ребёнок здоров.

Оставшийся день прошёл спокойно. Я закончила всё, что планировала, забрала себе несколько идей, которые хотела потом предложить нашим, и под конец дня поймала себя на том, что впервые за всю командировку начала посматривать на часы не от скуки, а потому что отчаянно хотелось домой.

К вечеру я уже откровенно хотела только обратно в комнату, снять одежду, которую весь день приходилось осторожно протаскивать мимо повязки, вытянуться и ни с кем больше не обсуждать человеческое воспроизводство.

Когда вернулась в жилой корпус, Реарда ещё не было. Я переоделась, кое-как устроилась на кровати и открыла служебный планшет. Через внутреннюю связь от него уже висело короткое сообщение:

«Как рука?»

Я улыбнулась.

«На месте. Я тоже. Рабочий день пережили обе».

Ответ появился сразу.

«Болит?»

«Терпимо. И, кстати, я весь день думала об одном».

Пауза.

«О чём?»

Я довольно улыбнулась и набрала:

«Моя интуиция всё-таки не подвела».

На этот раз ответ пришёл не сразу.

«Саша».

Я даже рассмеялась.

«Нет-нет. Я считаю необходимым это зафиксировать. Кто стоял перед зеркалом в день вылета и говорил, что ему очень не хочется сюда лететь»?

«Ты».

«А кто очень хотел, чтобы я полетела»?

Ещё пауза.

«Я».

«Теперь я могу торжественно сказать, я же говорила».

Я через экран видела, как он закатил глаза.

«Больше никуда со мной не полетишь»?

Я перестала улыбаться. Посмотрела на эту фразу чуть дольше, а потом набрала:

«Полечу. Но в следующий раз, если мне утром покажется, что не надо, ты хотя бы не будешь делать вид, что я придумала ерунду».

«Я и в этот раз так не делал».

Я вспомнила его лицо у зеркала. Вообще-то правда.

«Ладно. Тогда претензия снимается частично».

И сразу дописала:

«Зато завтра наконец свалим отсюда. Хочу домой».

«Я тоже».

Вот это уже заставило меня улыбнуться совсем по-другому.

«Ещё сутки — и всё. Я вернусь к коллегам, ты к своим несчастным подчинённым, рука заживёт, и жизнь снова пойдёт своим нормальным скучным руслом».

Ответ задержался всего на несколько секунд.

«Тебе нравится наше скучное русло».

Я улеглась удобнее, придерживая больную руку.

«Очень, особенно после этой командировки».

Я закрыла переписку и отложила планшет рядом. Реард пришёл уже ближе к полуночи, когда я почти задремала с планшетом рядом.

Утром я сходила на перевязку, убедилась, что рука за ночь не отвалилась, позавтракала и вернулась в комнату собираться. К назначенному времени я уже окончательно собралась и минут двадцать слонялась по комнате, периодически проверяя, не забыла ли чего-нибудь исключительно потому, что заняться было больше нечем. Вещей немного, сумка стояла у двери, рука с утра ныла меньше, чем вчера, и настроение было прекрасным исключительно от мысли, что ещё немного — и всё это останется позади. Реард пришёл вовремя. Посмотрел на меня, потом, конечно же, на повязку, но на этот раз благоразумно ничего не сказал.

— Всё? — спросил он.

— Всё. Я комнату уже проверила два раза, чтобы случайно не оставить здесь зубную щётку и не получить повод когда-нибудь возвращаться.

Он усмехнулся, взял мою сумку раньше, чем я успела потянуться к ней, и мы вышли. Удивительно, насколько быстро чужое место успевает стать привычным. За несколько дней я уже знала, где поворачивать к лестнице, какая дверь открывается медленнее остальных, где утром обычно стоят двое местных вампиров и разговаривают о работе, даже не понижая голоса, потому что людей рядом не бывает. Теперь всё это больше не имело значения. Я шла рядом с Реардом и мысленно уже была дома, хотя до дома оставалось ещё несколько часов.

Внизу мы подошли к стойке, где оформляли допуски. Реард положил свою карту на считыватель, вампир за стойкой посмотрел в экран, что-то отметил и вернул её. Потом взял мою. Я стояла рядом молча. Карта легла на панель, короткий сигнал и вампир посмотрел на экран, провёл ещё раз. Я сначала вообще не обратила внимания, мало ли что там у них зависло. Только когда пауза затянулась, повернула голову. Реард тоже смотрел на экран.

— В чём проблема? — спросил он.

— Человек не допущен к перемещению за пределы базы.

Я нахмурилась, но ничего не сказала. Реард даже не изменился в лице.

— Основание?

Вампир открыл другое окно.

— Ограничение медицинского сектора. Центральное распоряжение. До завершения сверки данных.

Я посмотрела на Реарда. Он стоял совершенно спокойно, только взгляд стал другим. Я знала это выражение слишком хорошо — так он смотрел, когда уже переставал просто слушать и начинал мгновенно просчитывать, что делать дальше.

— Когда поступило?

— Сегодня в полдень.

— Покажи.

Он повернул к Реарду экран. Я не видела толком ничего: таблицы, строки, цифры, какие-то обозначения. Да и не особенно пыталась. Меня больше интересовало лицо Реарда. Всего несколько секунд, но у меня неприятно похолодело внутри.

— Господин Арей? — вампир ждал.

Реард отвёл взгляд от экрана.

— Перенеси вылет на два часа.

— Хорошо.

— Если ограничение снимут раньше, сообщи сразу.

— Разумеется.

Мою карту вампир не вернул сразу, ещё что-то отметил, потом положил на стойку со стороны Реарда. Тот забрал её вместе со своей. Мы отошли. Я молчала до тех пор, пока за нами не закрылись двери холла, потом посмотрела на него.

— Что там?

— Не здесь.

Мне сразу стало нехорошо. Я не поняла ни хрена, а Реард никогда не говорил со мной таким голосом из-за обычной ошибки в документах. Мы спустились к машине. Я всё ждала, что он сейчас свернёт в сторону медицинского корпуса, раз только что сказал, что собирается разбираться с ограничением, но Реард открыл пассажирскую дверь.

— А мы куда?

— Садись.

— Реард…

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

— Саша, пожалуйста.

После этого я села без дальнейших вопросов. Он положил сумку назад, обошёл машину, сел за руль и завёл двигатель. Мы плавно выехали от административного корпуса. Никто нас не остановил, никто никуда не бежал, внутренний шлагбаум открылся как обычно, и несколько минут происходящее вообще не было похоже на что-то опасное. Я ждала, пока здание останется позади. Потом повернулась к нему.

— Теперь говори.

Реард смотрел на дорогу.

— У тебя брали кровь.

— Да.

— Они определили группу.

Я ещё секунду смотрела на него, не понимая, к чему он ведёт.

— И?

Он наконец посмотрел на меня.

— Первая.

Я откинулась на сиденье.

— Блядь.

Вот теперь всё начало становиться немного понятнее. Не полностью, но достаточно, чтобы внутри появилось очень нехорошее ощущение.

— Хорошо. Нашли первую. Но ты же сам говорил, что я не единственная. Есть другие люди с первой группой, которые выжили. Почему тогда меня вообще не выпускают?

— Потому что в твоих документах стоит третья. Потому что тебя нет в реестре. И потому что ограничение пришло не отсюда.

Я посмотрела на него.

— А откуда?

— Из Москвы.

Мне понадобилась секунда.

— Что?

— Тебе закрыл выезд центральный медицинский сектор.

Я уже не смотрела в окно.

— То есть данные уже там?

— Да.

И вот теперь он наконец произнёс то, что, видимо, понял ещё возле стойки:

— А это пиздец.