Исключение

Пролог

Я стоял у самого края и смотрел на реку. Шадан-Гол за эти годы не изменился. Те же три протоки разрезали долину, те же мосты лежали над водой, те же сосны цеплялись корнями за каменистый берег. За ними поднимались горы — неподвижные, равнодушные ко всему, что происходило внизу. Менялся уровень воды, весной течение становилось тяжелее и злее, летом отступало от камней, где-то осыпался берег, падали старые деревья и вырастали новые, но издалека всё оставалось таким же, каким я увидел это место несколько лет назад. Вода шумела внизу. Солнце било по ней под углом, и поверхность вспыхивала тысячами коротких белых бликов. Они рассыпались, исчезали, появлялись снова, двигались вместе с течением, и временами смотреть на них становилось невозможно.

Сашу я услышал задолго до того, как она подошла. Она до сих пор время от времени пыталась подкрадываться ко мне. Не только здесь, но и дома тоже. Иногда я возвращался поздно и слышал, как она осторожно ступает по коридору, искренне рассчитывая, что вампир, способный различить человеческое сердцебиение, каким-то образом не заметит женщину, которая пытается застать его врасплох. По неизвестной мне причине ей нравилось изображать ниндзя. По другой, не менее непонятной, мне нравилось делать вид, что у неё это получается.

Шаги остановились за моей спиной.

— Ты опять решил грациозно свалиться в реку?

Я улыбнулся.

— Только если ты прыгнешь следом.

Она рассмеялась.

— Нет уж. Второй раз я на такую авантюру не соглашусь. Я однажды уже полезла в воду вытаскивать одного подозрительного вампира, и, как показала дальнейшая практика, ничем хорошим для меня это не закончилось.

— Ты всё ещё можешь исправить ошибку.

— Поздно. Гарантийный срок закончился.

Я повернулся. И на несколько секунд снова забыл, что собирался ей ответить. Это было нелепо. Я знал её слишком хорошо. Мог определить настроение по одному взгляду, по дыханию, по тому, как она закрыла дверь, поставила чашку на стол или произнесла моё имя. И всё равно иногда просто смотрел на неё.

За долгую жизнь многое перестаёт производить впечатление. Новое становится знакомым, красивое — привычным. Ты начинаешь заранее знать, чем закончится разговор, чего хочет вампир или человек перед тобой, какое решение он примет, если дать ему достаточно времени. Мир редко способен предложить что-то, чего ты ещё не видел в той или иной форме. С Сашей это почему-то не работало. Она могла просто идти ко мне по траве, щурясь от солнца, и во мне всё равно возникало то же движение, которое я когда-то считал временным помешательством. Только теперь я хотя бы перестал пытаться от него избавиться.

Она подошла ближе, и я протянул руку. Саша автоматически вложила в неё свою ладонь, даже не посмотрев. И от этой простой привычки внутри каждый раз происходило что-то несоразмерное самому движению. Я сомкнул пальцы и потянул её к себе. Она шагнула ближе, а я поймал её за талию и поставил рядом. Ладонь сама осталась на её боку. Мне вообще давно не приходилось думать, прежде чем прикоснуться к ней. Если Саша находилась достаточно близко, рано или поздно моя рука всё равно оказывалась на ней. На талии, спине, бедре. Иногда просто на её пальцах. Когда-то любое прикосновение между нами было отдельным событием.

Я помнил слишком многое из тех первых дней: как она напрягалась, когда я подходил близко; как следила за моими руками; как пыталась скрыть страх и одновременно злилась на себя за него. Теперь она даже не замечала, что я держу её. И, возможно, именно это нравилось мне больше всего. Она доверяла мне настолько, что перестала думать обо мне как об опасности. Хотя прекрасно знала, кем я был.

Я провёл большим пальцем по её боку.

— Я всё-таки не понимаю, зачем нам обязательно прилетать сюда каждый год. Причём именно в августе. Ты превратила это в какой-то человеческий ритуал, нарушение которого, судя по всему, грозит немедленным разрушением наших отношений.

Саша повернулась ко мне.

— Потому что мне нравится сюда возвращаться. И потому что отсюда началась наша история. По-моему, этого вполне достаточно. Хотя я прекрасно понимаю, что для вампира, который способен составить график даже для собственного отдыха, идея делать что-то просто потому, что хочется, выглядит подозрительно.

— Я умею отдыхать.

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я рассмеялся.

— Даже спорить не буду, — сказала она. — Просто в следующий раз, когда ты возьмёшь с собой планшет «на всякий случай» и через двадцать минут начнёшь отвечать на рабочие сообщения, я напомню тебе этот разговор.

— Я отключил его утром.

Она моргнула.

— Добровольно?

— Саша.

— Нет, подожди, это важный момент. Где-нибудь надо записать дату.

Я притянул её ближе.

— Поэтому я и не понимаю твоего ритуала. Каждый год я добровольно лечу с тобой чёрт знает куда, отключаю связь, несколько дней слушаю, как ты рассказываешь мне, что именно изменилось в реке с прошлого августа, а потом всё равно вынужден доказывать, что мне здесь нравится.

— Потому что ты сначала минут десять рассказываешь, насколько бессмысленно сюда прилетать.

— Я поддерживаю традицию.

Она засмеялась и положила ладонь мне на грудь. Я почувствовал её тепло даже через ткань.

— Ну вот, — сказала она. — Значит, всё-таки признаёшь, что у нас есть традиция.

— Я признаю, что у меня есть должность, благодаря которой я могу поднять вертолёт и привести тебя сюда, когда нам надо. Если хочешь, можешь называть это традицией.

Я посмотрел на неё сверху вниз. Глаза у неё всё ещё были теми же. Я иногда думал, что за эти годы должен был привыкнуть хотя бы к ним. Не привык. Чистый, яркий голубой цвет, которому я так и не нашёл нормального сравнения. В них всегда было слишком много жизни. Когда-то именно эти глаза остановили меня. Потом преследовали, потом стали первым, что я искал, входя в комнату. Теперь я видел их каждое утро, просыпаясь рядом с ней.

Саша нахмурилась.

— Ты чего?

— Ничего, — я покачал головой.

— Вот это твоё «ничего» обычно означает, что ты опять что-то очень долго думаешь и не собираешься мне говорить.

— Я смотрю на тебя.

Она тут же прищурилась.

— И что со мной не так?

Я не удержался и улыбнулся. Вот это было очень по-человечески. Сказать женщине, что ты на неё смотришь, и первым предположением будет, что с ней что-то не так.

— Всё.

— Реард.

— Я сказал, что всё в порядке.

— Нет, ты сказал «всё». Это совершенно разные вещи.

Я положил вторую руку ей на талию.

— Хорошо. Ты красивая.

Это тоже никуда не исчезло. Саша могла час спорить со мной, рассуждать, язвить, задавать вопросы, на которые сама же успевала ответить, прежде чем я открывал рот. Но стоило сказать ей что-нибудь напрямую — без игры и привычного обмена колкостями, — и она иногда всё ещё терялась. Её щёки едва заметно порозовели.

— Доволен? — спросила она.

— Очень.

Она попыталась сохранить серьёзное лицо, но не смогла.

— Самоуверенный вампир.

— Ты живёшь со мной достаточно давно, чтобы это уже не было открытием.

— Я всё ещё надеюсь на исправление.

— Напрасно.

Я сомкнул руки вокруг неё, и Саша тут же устроилась в них так, как делала всегда: одной ладонью за мою спину, щекой к груди, чуть повернув голову к реке. Её тело давно знало моё не хуже, чем моё — её. Мне нравилось это слишком сильно. Нравилось, что ей не нужно искать удобное положение. Что она могла опереться на меня всем весом, не задумываясь. Что иногда во сне закидывала на меня ногу и продолжала спать, будто я был частью кровати. Что протягивала руку, не проверяя, подам ли свою.

Я прожил достаточно долго, чтобы не верить в необходимость другого человека. Люди приходят и уходят. Иногда медленно, иногда слишком быстро. Любая потеря со временем становится частью прошлого, а потом и прошлое истирается. Это не жестокость, просто иначе невозможно жить долго. До неё я прекрасно обходился один. И именно поэтому долго не мог понять, что произошло. Саша не заполнила какую-то пустоту. Она её создала. Рядом с ней вдруг появилось место, которого раньше в моей жизни вообще не существовало, а потом оказалось, что я больше не представляю, чем его заполнить, если её не станет. Вот это и было самым неприятным открытием.

Не любовь. С любовью я давно перестал спорить. Зависимость от её присутствия. Я видел красивое место и думал, понравится ли ей. Возвращался домой и ещё до двери искал её сердцебиение. Просыпался раньше и какое-то время просто смотрел, как она спит. Выезжая куда-то, ловил себя на мысли, что запоминаю вещи, которые потом хочу ей рассказать. Моя жизнь продолжала существовать отдельно от неё. Работа, вампиры, решения, обязанности. Только теперь всё в ней каким-то образом вело обратно к Саше.

— Знаешь, почему мне здесь нравится? — спросила она, не поднимая головы.

— Потому что ты сентиментальная.

Она тут же отстранилась и посмотрела на меня.

— Я не сентиментальная.

— Конечно.

Я рассмеялся и снова притянул её.

— Говори.

Она ещё пару секунд изображала оскорблённое достоинство, потом сдалась.

— Здесь ты другой. Не совсем другой, конечно, такой же невыносимый. Но здесь нет господина Арея, нет начальника, нет вампира, у которого вечно кто-то чего-то хочет, кому надо куда-то ехать, что-то решать, кого-то проверять. Здесь ты просто Реард. Тот самый, которого я встретила тогда.

— Тот самый Реард гонял тебя по лесу и собирался убить.

— Ага. Ужасный человек… вампир, — поправилась она с совершенно невинным лицом. — Да-да, я помню. Очень сомнительный был тип. Если бы у меня тогда было чуть больше здравого смысла, я бы держалась от тебя подальше.

Я убрал волосы с её плеч, провёл ладонью вдоль спины, ниже, крепко обхватил её за талию и притянул так, что между нами не осталось расстояния. Саша сразу подняла голову. Я наклонился, и она встретила меня сама. И каждый раз происходило одно и то же странное несоответствие между знанием и ощущением. Я знал её губы. Знал, как она приподнимется на носочках, как ладонь ляжет мне на шею, как пальцы пройдут в волосы. Знал, в какой момент её дыхание изменится и когда она отстранится, потому что человеку всё-таки нужен воздух. Знал всё. И ничего от этого не становилось слабее. Через несколько секунд она оторвалась от моих губ и вдохнула.

— Всё ещё не понимаешь, зачем мы сюда прилетаем? — тихо спросила она.

Я посмотрел на реку за её плечом. На три протоки, сосны, горы и снова на неё.

— Нет, — с улыбкой сказал я.

Саша прищурилась.

— Но в следующем августе прилечу опять.

— Даже не сомневалась.

Она снова прижалась ко мне и повернулась к воде. Я обхватил её сзади, ладонь легла на живот, а её пальцы привычно накрыли мои. И если бы меня в тот момент спросили, что изменилось за эти годы, я бы, наверное, ответил: почти ничего. Она всё ещё умела раздражать меня сильнее любого другого человека. Я всё ещё не понимал половины её человеческих привычек. Она всё ещё считала необходимым вмешиваться туда, куда её никто не просил. А я всё ещё смотрел на неё так, будто однажды потерял и каким-то невозможным образом получил обратно.

Глава 1

Я сидела на кухне, поджав под себя одну ногу, второй лениво болтала над полом и уже минут десять пыталась понять, каким образом в таблице оказалось двадцать восемь беременных, если утром их было двадцать семь. Чай успел остыть. Я отпила его, поморщилась и снова уткнулась в планшет.

— Так. Ковалёва — восемнадцатая неделя, донорство приостановлено. Сафина — двадцать первая, рацион второй... Почему второй?

Я ткнула пальцем в строчку и нахмурилась.

— Кто тебе второй поставил, господи? Там третий должен быть.

Открыла карточку, исправила категорию питания и вернулась обратно. Репродуктивный сектор оказался удивительным местом. За последние пару лет я узнала о человеческом размножении гораздо больше, чем когда-либо собиралась. До захвата мира мне для счастливой жизни вполне хватало знания, откуда берутся дети и как сделать так, чтобы они оттуда случайно не взялись. Теперь я знала сроки обследований, нормы прибавки веса, восстановительные периоды, категории рациона, допустимую рабочую нагрузку и ещё примерно сотню вещей, которыми раньше совершенно искренне не интересовалась.

Система интересовалась, у неё на всё были цифры. Сколько детей должно родиться в этом году. Сколько женщин репродуктивного возраста находилось в секторе. Сколько из них согласились войти в программу добровольно. Сколько беременностей наступило естественно, сколько закончилось неудачно. Сколько младенцев уже перевели из послеродового блока в детский. Будущее человечества существовало в виде таблицы с аккуратными колонками. Я прокрутила ниже.

Ага. Нашлась двадцать восьмая. Новая регистрация пришла в обед, пока я занималась другим делом. Я замерла. Потом очень медленно откинулась на спинку стула.

Другим делом. Ну да.

И как раз в этот момент во двор въехала машина. Я машинально повернула голову к окну. Ворота ещё закрывались, когда Реард вышел из-за руля и я невольно улыбнулась.

Вот ведь зараза. За столько времени можно было бы уже привыкнуть хотя бы к тому, как он выглядит. Видеть его каждый день, просыпаться рядом, встречать вечером, наблюдать его сонным, злым, голым, растрёпанным, после работы, после душа — казалось бы, в какой-то момент внешность должна перестать производить впечатление.

Ни хрена.

Он захлопнул дверь машины и пошёл к дому. Высокий, широкоплечий, в тёмных брюках и рубашке с закатанными до предплечий рукавами. Волосы стали чуть длиннее, чем он обычно носил раньше, и ветер успел растрепать их после того, как он вышел из машины. Лицо спокойное, собранное и непроницаемое.

Я перестала улыбаться. Ой.Я слишком хорошо знала это лицо. Реард открыл входную дверь. Через несколько секунд послышались шаги, и он появился в кухне. Посмотрел сначала на меня, потом на планшет, потом снова на меня.

— Саша. Опять?

Я медленно поставила чашку на стол.

Блядь. Интересно, кто меня сдал?

И, что гораздо важнее, что именно меня выдало на этот раз.

— Смотря что именно ты сейчас подразумеваешь под «опять», — осторожно сказала я. — Потому что в последнее время у меня довольно насыщенная жизнь, и хотелось бы сначала узнать формулировку обвинения.

Реард снял часы, положил их на край стола и посмотрел на меня тем самым взглядом, который означал, что моя попытка выиграть время замечена и успехом не увенчалась.

— Корпус четыре детского сектора. Сегодня после обеда.

Я прикрыла глаза. Ааа. Вот оно что.

— Ну, вообще-то, если ты уже всё знаешь, то непонятно, зачем устраивать допрос. Можно сразу перейти к той части, где ты рассказываешь, какой я безответственный человек и почему существующие правила придумали не просто так.

Реард отодвинул стул и сел напротив. На секунду закрыл глаза, потёр переносицу, и тут я окончательно поняла: ему сегодня действительно досталось. Не смертельно, конечно, ему вообще редко кто мог устроить настоящий разнос. Но достаточно, чтобы он приехал домой раздражённым из-за меня. Опять.

Я чуть виновато поджала губы.

— Хорошо, давай спокойно. Я провела её к ребёнку на двадцать минут. Да, без разрешения. Я знаю.

Он открыл глаза.

— На двадцать минут?

Я замолчала.

— Саша, два часа.

— Ну не два.

— Час пятьдесят три минуты.

— Ты засекал? — не удержалась я.

Он посмотрел на меня.

— Всё, молчу.

— Нет. Не молчи. Объясни мне, зачем было вообще оформлять ей посещение через служебный вход, если ты собиралась оставить её там на два часа?

— Потому что, если бы я провела её через обычный, её бы не пустили.

— Именно.

— Вот видишь, мы понимаем друг друга.

— Саша.

В голосе ничего не изменилось, но я прекрасно услышала предупреждение.

— Ладно. Хорошо.

Я убрала планшет в сторону и выпрямилась.

— У неё сыну четыре года. Она не видела его больше месяца, потому что сначала у него был карантин, потом её смены не совпадали с графиком посещений, потом встречу перенесли. Сегодня она узнала, что его переводят в другой корпус уже завтра. Следующее официальное посещение у неё через три недели. Она пришла ко мне и попросила дать ей увидеть ребёнка хотя бы ненадолго. Я дала.

— И прекрасно знаешь, что перевод ребёнка не является основанием для внеплановой встречи.

— Да я знаю.

— Тогда почему каждый раз мне приходится повторять тебе одно и то же?

Вот теперь я почувствовала, как внутри начинает медленно подниматься раздражение.

— Потому что каждый раз ситуация разная.

— Правило одно.

Реард чуть прищурился. Я уже открыла рот, он поднял руку.

— Даже не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— Я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Правда?

— Сейчас появится этот твой тон. Потом ты начнёшь рассказывать мне, что вампиры придумали идеальную систему, в которой почему-то забыли спросить людей, хотят ли они вообще так жить. Потом будет что-нибудь про таблицы, нормы и бесчувственных кровососов. И через пять минут мы снова окажемся в том же месте, где были в прошлый раз.

Я скрестила руки на груди.

— Очень удобно, когда ты заранее ведёшь обе стороны разговора. Может, мне вообще уйти, а ты сам с собой закончишь?

— Опять сарказм.

— А что мне остаётся?

— Разговаривать со мной нормально.

Я фыркнула.

— Реард, я с тобой нормально разговариваю.

— Нет. Ты начинаешь отшучиваться в ту секунду, когда понимаешь, что неправа.

Я замолчала, потому что он идеально попал. Некоторое время на кухне было слышно только тихое гудение холодильника. Я отвела взгляд.

— Я знаю, что нарушила.

— Тогда почему ты сейчас споришь?

— Потому что знать, что я нарушила ваше правило, и считать, что поступила неправильно — это вообще-то две разные вещи.

Реард медленно выдохнул.

— Хорошо, тогда без сарказма. Объясни.

— Я уже объяснила.

— Нет. Ты рассказала историю женщины и ребёнка. Я спрашиваю тебя, почему ты решила, что можешь сама отменить правило, которое действует для всех.

Я посмотрела на него.

— Потому что передо мной сидела мать, Реард.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь.

Его лицо стало жёстче.

— Не говори мне, что я понимаю, а что нет.

Я осеклась. Теперь уже он был раздражён по-настоящему. Реард подался чуть вперёд и положил руки на стол.

— Я не пришёл домой объяснять тебе, что эта система добрая. Я никогда этого не говорил. Я не пришёл рассказывать, что женщине не больно, когда она месяц не видит своего ребёнка. Я прекрасно понимаю, что ей больно. Но если каждый сотрудник начнёт решать, какое правило сегодня можно нарушить, потому что ему стало кого-то жалко, через месяц никакой системы не останется вообще.

— А может, с ней тогда что-то не так?

— Может.

Я ожидала чего угодно, кроме этого, и уставилась на него.

— Что?

— Я сказал: может быть, с ней что-то не так. Это не меняет того, что она существует.

— Потрясающий аргумент.

— Саша.

Я зажмурилась.

— Всё. Извини. Без этого.

— Спасибо.

Я взяла чашку, вспомнила, что чай холодный, и поставила обратно.

— Просто меня это иногда достаёт. Я каждый день сижу там и вижу всё это изнутри. Женщины приходят регистрировать беременность, и первое, что они спрашивают, — когда у них перестанут брать кровь. Не когда будет первое обследование. Не всё ли нормально с ребёнком. Когда прекратят донорство. Другие добровольно идут на вторую беременность, потому что за это получают дополнительные встречи с первым ребёнком. И все вокруг делают вид, что это прекрасная рациональная система воспроизводства населения. Может, она действительно рациональная. Но иногда мне хочется взять вашу рациональность и засунуть вам всем куда-нибудь очень глубоко.

У Реарда едва заметно изменилось лицо.

— «Вам всем»?

— Не цепляйся.

— Я вампир. Ты только что предложила засунуть и мне.

— Тебе сделаю исключение.

— Очень великодушно.

Я улыбнулась. Уголки его губ тоже пошли вверх и напряжение чуть отпустило. Я поднялась, обошла стол и остановилась рядом с ним. Реард посмотрел снизу вверх.

— Я правда не хотела, чтобы тебе из-за меня опять прилетело.

— Но сделала именно то, после чего мне обязательно должны были выговорить.

Я положила ладони ему на плечи. Его руки сразу легли мне на бёдра и подтянули ближе, так что я оказалась между его коленями.

— Сильно ругали? — спросила я.

— Нет.

— Врёшь.

— Меня не ругают.

Я рассмеялась.

— Ну да, простите, господина Арея не ругают. Ему, вероятно, с уважением сообщают, что его женщина опять творит херню.

— Приблизительно так и было.

— И что ты сказал?

— Что разберусь.

Я наклонила голову.

— Разобрался?

Реард посмотрел на меня, потом его ладони скользнули выше по талии.

— Нет.

— Вот видишь. Плохой из тебя начальник.

Я улыбнулась и провела пальцами по его волосам, убирая прядь со лба.

— Я постараюсь больше так не делать.

Он сразу посмотрел подозрительно.

— Ты сейчас даже сама себе не поверила.

— Ну хорошо. Я постараюсь хотя бы делать это реже.

— Саша.

— И лучше скрывать следы.

Он закрыл глаза и покачал головой. Я рассмеялась и обняла его за шею.

— Всё-всё, я поняла.

Его руки сомкнулись вокруг меня крепче.

— Именно это ты сказала в прошлый раз.

— Значит, я последовательная.

— Ты невыносима.

— Зато со мной не скучно.

Реард открыл глаза, от его взгляда, совершенно знакомого, привычного, виденного тысячи раз, у меня всё равно что-то тёплое шевельнулось внутри.

— Нет, — сказал он. — Не скучно.

А потом притянул меня ближе и уткнулся лицом мне в грудь. Вот так мы обычно и заканчивали наши великие идеологические споры. Никто никого не переубеждал. Я продолжала считать их систему бесчеловечной. Реард продолжал считать, что правила нельзя менять по настроению. Я ещё немного постояла между его коленями, перебирая пальцами волосы на затылке, потом всё-таки отстранилась.

— Всё, хватит с меня на сегодня воспитательной работы. Я ещё не закончила своё.

Реард посмотрел на планшет, который так и лежал на столе.

— Даже боюсь спрашивать, что там.

— На удивление ничего криминального. Я просто сверяю регистрации за месяц, потому что у нас сегодня внезапно появилась двадцать восьмая беременная, хотя утром их было двадцать семь, и я уже решила, что либо окончательно разучилась считать, либо кто-то опять внёс данные задним числом.

Я вернулась на своё место, подтянула планшет и открыла карточку. Реард расстегнул верхние пуговицы рубашки. Я покосилась на него поверх экрана. Вот это мне нравилось. Когда с этим обычным жестом постепенно исчезал господин Арей, который несколько минут назад сидел напротив и спокойно объяснял мне, почему я опять не имею права менять правила под настроение. Дома он всё равно оставался Реардом. Даже когда был недоволен мной.

— Нашла? — спросил он.

— Нашла. Новая регистрация пришла в половине второго. Естественная беременность, двадцать шесть лет, первая. И я совершенно не помню эту женщину, хотя сегодня была на месте почти весь день.

— Почти?

Я подняла на него взгляд.

— Только не начинай.

Он усмехнулся. Я снова пролистнула карточку.

— Слушай, а у нас вообще в этом году число добровольных заявок упало или мне кажется? Именно на искусственное оплодотворение. Естественные понятно, там у людей всё происходит примерно так же, как происходило последние несколько тысяч лет, несмотря на все ваши попытки всё пронумеровать и внести в график.

Реард откинулся на спинку стула.

— Упало. Не критично, но ниже расчётного показателя. Поэтому с прошлого месяца увеличили поощрения для повторных программ.

— Я видела. Дополнительные посещения детей, облегчённый режим дольше, питание лучше. У нас вчера женщина пришла консультироваться по второй беременности, и первые десять минут спрашивала вообще не про беременность. Она пыталась понять, насколько чаще ей разрешат видеть дочь.

Он ничего не ответил сразу. Я положила планшет на стол.

— Вот скажи мне только нормально, без всей этой вашей вампирской арифметики. Вас самих это никогда не... — я поискала слово. — Не коробит?

Реард посмотрел на меня.

— Что именно?

— Что женщина решает, рожать ей второго ребёнка или нет, исходя из того, дадут ли ей чаще видеть первого. Она сидит передо мной и буквально считает: если я соглашусь, то получу ещё две встречи в месяц. И всё это называется добровольной программой.