Мыс Марии

Глава первая. Самая длинная ночь

Страстной бульвар тонул в сизом молоке, какое обычно стелется осенью у болот. Густой туман облаком струился по асфальту. Лениво полз вверх по стволам деревьев. Растекался, набегал волнами на стены домов по нечетной стороне. Будто задумал поглотить все еще вырисовывающиеся силуэты зданий и фонарей, лампы которых, потерявшие привычную четкость, висели огромными полными лунами, лишенные вязким маревом всяческих опор. В самом центре Москвы было темно и тихо, словно в последней пригородной подворотне или звуконепроницаемой камере. Как в ночном лесу. Тьма сгущалась, наплывала откуда-то сверху, из-за крыш, наддверных козырьков, стен, проулков.

Ветер, который еще минуту назад безжалостно трепал верхушки деревьев, испуганно притих. Становилось жарко и душно, кислород стремительно исчезал из пропахшего липой и жасмином воздуха.

Кэт сделала нетвердый шаг и замерла, не в силах сдвинуться с места. Прямо у стены девятого дома, неестественно выгнувшись, откинувшись назад, безобразно вытянув шею – уродливо длинную, рассеченную, в красных потеках, лежала девушка. Грязная, с крупным отеком на правой скуле, с синяком под глазом. Рядом – лужей – блестела кровь. Из-за бледно-желтого света невысокого фонаря эта жижа приобрела стальной морковный оттенок и походила на вязкое абрикосовое варенье. При взгляде на нее во рту сразу появлялся мерзкий приторно-сладкий вкус.

Отражение открытого глаза в луже крови было словно точеный оттиск на меди. Или зловещий, дюреровский офорт, замерший на леденеющем железе. Устрашающая и безжалостно реалистичная средневековая гравюра. Мутный, с красными полосками лопнувших сосудов белок слегка поблескивал. Зелено-карий глаз, точно хрупкая бусина муранского стекла, авантюринового, с мельчайшей медной крошкой, не выглядел мертвым. Он все еще сверкал.

Казалось, девушка силилась поднять голову или опереться на руку, попробовать встать, просто у нее не получалось. Казалось, горло вовсе не перерезано. Просто вместо того, чтобы надеть колье, она повязала на шею легкомысленную красную ленту. Казалось. Но она не моргала.

Окровавленная, она лежала прямо на тротуаре, в паре метров от пешеходного перехода, у выкрашенной в желтый цвет стены. Завтра на асфальте останется только алое пятно, припорошенное пылью. Наверное, нет на свете куска земли, на котором никто ни разу не умирал. Кровью пропитаны гранит, бетон, ее уже не смывает дождь.

Кэт стояла в центре душащего вакуума. Голова кружилась. За спиной безобразно моргала белая лампа, освещающая рекламный плакат под стеклянным стендом. Где-то далеко, в изломанных кривоколенных московских дворах, со скрипом распахнулось окно. Истошно завопила кошка, очень хрипло, надрывно. Звуки снова пропали.

Страх молочной дымкой скользил по ее ногам вверх от кончиков пальцев, парализовывал. Смотреть вниз она больше не могла, но и отвести взгляд не получалось. В чужих застывших чертах она с ужасом узнавала хорошо знакомые, даже родные.

Нужно было звонить в полицию, ждать, рассказывать им все, а потом бежать подальше, в темноту, за угол, в любую самую узкую щель, если бывший проходной двор перегородили железным забором. Перелезть, перепрыгнуть, перелететь и мчаться дальше. В другой конец Москвы или домой, а лучше – в гости. Выпить виски или коньяку. Или водки впервые за многие годы.

Кэт смотрела на огромное офисное здание со стеклянным фасадом. Когда-то на его месте был другой дом. Деревянный, одноэтажный. Кэт боялась его с детства. Возле него всегда разило сыростью и дождем. Даже в самую солнечную погоду. Воняло, как в склепе, как на кладбище. От этого флигеля всегда за версту несло смертью. Деревянного дома давно уже не было, но смерть осталась. Она окутала здесь все, заняла это пространство, считая его своей собственностью.

Страшный дом будто преследовал Кэт, шантажировал, признав хозяйкой последнюю невольную, даже незаконную, наследницу. Требовал, чтобы владелица вступила в права. Жуткий флигель, весь залитый когда-то кровью, давно снесли. Однако смерть на нечетной стороне Страстного бульвара словно сочилась из земли. Даже его название кричало о муках Христа, умирающего за чужие прегрешения.

Страстной бульвар манил и пугал одновременно. Как новозаветная Голгофа, он непререкаемо требовал жертвоприношений. Еще одна жертва. Еще одна забрызганная стена. Страшное место, пропахшее плесенью и гниением.

Озноб пробирал изнутри, несмотря на весеннюю жару, сковывал движения. Дыхание перехватывало, легкие не желали исполнять свою несложную роль. Кэт трясло все сильнее. Она чувствовала на себе странный презрительный взгляд. Казалось, это убийца смотрит из-за угла огромного стеклянно-бетонного домины, готовый во второй раз взмахнуть ножом. Но сдвинуться с места было невозможно. Оцепенение, паралич. Как во сне, когда хочешь, но не можешь бежать. Как в самом страшном сне.

В глазах темнело. Кэт заставляла себя не склоняться больше над ней. На то, чтобы просто поднять голову, потребовалась вся сила воли. Обе видеокамеры, висящие на доме, были отвернуты в стороны. Убийство не попало в кадр.

Кэт вертела головой, высматривая другие камеры – немигающие стеклянные глаза с металлическими веками, но ни одной не заметила. Понимала: если бы они были, кто-нибудь уже вызвал бы полицию. Кэт силилась запомнить каждую деталь, потом выхватила из кармана телефон и начала сама снимать видео. Ей казалось, она упускает улики, детали и, как в американских детективах, сможет рассмотреть их потом, на записи. Именно это, конечно, поможет найти убийцу.

Руки тряслись, поэтому картинка дергалась, мельтешила, не желая становиться статичной. Хотелось кричать, но выдавить из себя хотя бы какой-то, даже самый тихий звук, не получалось. Голосовые связки отказали, все тело вышло из повиновения.

Молодые листья тополей и лип снова трепетали на ветру, стволы издавали какой-то глухой тошнотворный звук – с таким ломаются кости. По другой стороне бульвара, где-то за деревьями, промчалась повернувшая с Тверской машина, вдалеке слышался чей-то смех.

Кэт невольно попятилась и вдруг увидела через дорогу, за витой оградой сквера, высокого мужчину в развевающемся длинном черном пиджаке. Стоял он не на асфальте, а ближе к ней, прямо на траве. Серые брюки, темная рубашка, перчатки. Темные волосы и жидкие усики. Он смотрел очень пристально, не отрываясь. Будто обезумевший пражский Голем1, глиняный, нечеловечески огромный. Он исчез мгновенно, будто рассыпавшись, пылью раскрошившись на ярко-зеленый газон. А Кэт, не в силах ни пошевелиться, ни нажать на останавливающую запись кнопку, обалдело снимала видео.

И чувствовала, как руки начинают уже не трястись – холодеть и отказывать. Телефон рухнул на асфальт, и этот резкий звук вывел ее из шоковой комы. Кэт медленно потянулась вниз, все еще видя за оградой каким-то потусторонним бликом, отсветом странного мужчину, будто пришедшего из другого времени. Она прекрасно знала, кто это. Призрак Страстного бульвара, беспощадный и безжалостный, которого она столько раз представляла в детстве. Мысленно приказывая себе выровнять дыхание и сердечный ритм, Кэт схватила выпавший из рук смартфон. Быстрым движением поправила капюшон, резко развернулась и опрометью бросилась к Тверской, огибая бывший кинотеатр – гигантского стеклянно-бетонного уродца почти на две тысячи зрительских мест.

Приведений не существует, твердила себе Кэт. Все было гораздо хуже. Она только что сняла на видео вполне реального преступника из плоти и крови. А теперь бежала и не могла оглянуться. Была уверена: он гонится за ней. Почему не ушел сразу? Зачем позволил стать свидетельницей? Теперь он не сможет оставить ее в живых. Еще одна страшная догадка: эта видеозапись – единственная. Он подошел к своей жертве не со стороны Тверской, куда направлена камера, и не от Петровки, куда хоть и с натяжкой, но все же смотрит вторая. Он перелез через забор, ограждающий зеленую зону Страстного бульвара, перешел автомобильную дорогу, а потом вернулся обратно. Слепая зона. Ни убийство, ни он сам не попали в кадр. Так что Кэт для него опасна вдвойне. Преступник не знал, что она будет делать, поэтому не ушел. Он стоял на безопасном расстоянии, в тени деревьев, и наблюдал за каждым ее движением с того момента, как она подошла. Он успел рассмотреть ее, запомнить – он понял, что Кэт снимала видео.

Она ощущала себя бестелесной, автоматически переставляя ватные, лишенные чувствительности, предательски подкашивающиеся ноги. Казалось, все вокруг – идеально прорисованные локации компьютерной игры. Все вокруг, и она сама, не существовало. Гипнотический мир, утопающий в густом тумане и непроходимой тьме. Какую же позорную играла она в нем роль… Сбежавшая с места преступления свидетельница, с каждым выдохом превращающаяся в соучастницу. Почти трусливо удравший предатель Иуда, мчащийся не по Пушкинской площади, а в панике огибающий деревья Гефсиманского сада2.

Мир то резко полз куда-то в сторону, то вдруг надолго замирал – звуки моторов проносящихся по Тверской машин появлялись и исчезали, стихал смех счастливых прохожих, прекращали щебетать птицы. Потом вдруг все возвращалось и наплывало на нее, давило. Казалось, кто-то, не переставая, шептал еле слышное заклинание (или это шелестели плохо приклеенные театральные афиши), но слов было не разобрать. Наверное, так воспринимают действительность психопаты или шизофреники. Очевидно, так теряют разум. Кэт чувствовала себя бесплотной, какой-то моросью, мельчайшими каплями, распыленными в воздухе. Даже сердце больше не колотилось. Оно замерло.

Возле памятника Пушкину было людно. Она остановилась, пытаясь отдышаться. Только теперь позволила себе осмотреться. Человека в черном увидеть снова так и не смогла.

Вытерев двумя неловкими движениями непослушных рук предательски выступившие слезы и пот, она чуть отодвинула рукав куртки на левом запястье. Без семнадцати час. Домой она не пойдет, слишком страшно. Нужно ехать к друзьям, в шумную компанию, где много людей, туда, куда она собиралась, да так и не смогла попасть. Оббежала бронзового поэта, не увидела рядом ни одного такси, поняла, что вызванного просто не сможет дождаться, и ринулась вниз, в метро, перепрыгивая сразу через три ступеньки. На платформе было человек десять. Школьники с гитарами наперевес, целующаяся парочка, три парня, уткнувшиеся в телефоны.

Она ждала, что он вот-вот спустится за ней, и не сводила глаз с эскалатора. На перрон с движущихся ступенек выпорхнула еще одна парочка и шумно спорящая компания. В поезд с Кэт убийца не сел.

Она сползла на сиденье и с облегчением закрыла глаза, когда состав пришел в движение. Ни разу в жизни ей не было так хорошо и спокойно в метро. Кэт даже пожалела, что ехать всего одну остановку. Окончательно перевела дух, почти автоматически вытащила зеркальце и ужаснулась. Тушь потекла и черными разводами исполосовала все лицо. Лоб и нос были в красных пятнах, щеки, напротив, смертельно бледны. Волосы растрепались, наэлектризовались и теперь торчали в разные стороны, цепляясь за спинку сидения и поручни.

Кэт, как смогла, стерла влажной салфеткой обезображивающую вместо того, чтобы украшать, черноту, туже собрала волосы в хвост.

Громкая песенка показалась какой-то глупой и чужой. Она осталась где-то в спокойном, несуществующем больше вчерашнем дне. Кэт несколько секунд тупо пялилась на экран своего смартфона, пытаясь узнать незнакомый, не записанный номер. Потом начала боязливо оглядываться по сторонам, вновь задрожала и сбросила вызов. Выходя из вагона, отключила телефон.

До девятиэтажки в Зоологическом переулке она долетела чуть больше, чем за пять минут. Тело безбожно потело, выработав за этот день и физический, и эмоциональный максимум. Дыхание сбилось, руки отказывались слушаться и висели безвольно, неспособные на простейшее движение. Сил не было, их выпил, высосал безжалостный Страстной бульвар.

Лифт не работал. Уже наверху, в пролете между этажами, Кэт осторожно выглянула в пыльное окно. Человек в черном стремительно подходил к подъезду. Стараясь не шуметь, перепрыгивая через три ступеньки, она взлетела выше, на пятый этаж, и, с трудом подняв безжизненную, будто чужую, руку, нажала на звонок.

Где-то далеко внизу с резким скрипом открылась дверь в подъезд. Медленно и почти бесшумно, будто прислушиваясь, кто-то крался по ступенькам. В гробовой тишине каждый шаг незнакомца казался раскатом грома. Преследователь поднимался все выше. В просвете между перилами уже можно было разглядеть его черную спину. Кэт вытащила телефон, чтобы снять убийцу на видео, но молния на сумке скрежетнула слишком громко, пришлось замереть. Остановился и незнакомец. Он вслушивался в тишину подъезда несколько секунд, потом снова начал подниматься. На этот раз гораздо быстрее. Кэт похолодела и еще раз отчаянно надавила на кнопку звонка. После этого вжалась спиной в дверь и чуть не упала, когда она рывком распахнулась.

Резко увеличивающаяся полоса света, хлынувшего в подъездный коридор через высокий дверной проем, озарила почти всю лестницу. Она была пуста.

На пороге испуганную гостью буквально подхватил Сашка, сосед и старый друг. Кэт зажгла телефонный фонарик, по-тигриному выпрыгнула назад, в темноту, и посветила вниз, свесившись через перила. Она пыталась выхватить лучом каждый темный угол. Никого не было. Вернулась, рывком захлопнула дверь. Сашка, задорно перебирая струны невесть откуда взявшейся гитары, радостно крикнул:

– Привидение увидела? – Захохотал, заиграл громче и, пока Кэт судорожно запирала дверь на все замки, старательно протягивая гласные, запел, вальяжно прохаживаясь по широкому коридору: – Подруга милая, кабак все тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, все те же цены. Лучше ли вино? Не думаю, не лучше и не хуже. – Сделал паузу, выжидая, когда она развяжет шнурки на кроссовках, и, рисуясь перед вывалившими в коридор зрителями, бросив: «Подпеваем», заголосил с новой силой.

– У тебя вечер Бродского сегодня? – пробормотала Кэт, но Сашка уже не слышал.

Кроссовки полетели в стороны, а сама она тяжело навалилась на дверной косяк.

– Ну чего как неродная? Забегай! – подхватила ее под руки Таня, университетская подруга и хозяйка. – Запеканку овощную будешь?

– Гостья молча помотала головой, Таня посмотрела на подругу с тревогой.

– Ты в порядке?

– Да, – кивнула Кэт. – Мне показалось, что кто-то гонится за мной от метро, и я побежала.

– Никто не гнался?

Кэт покачала головой, а Танька впихнула ее в ванную, протянула полотенце.

– Умойся и иди пить виски.

В комнате отчаянно горланили «Алису», в кухне, гогоча, обсуждали какой-то бездарный спектакль, пытались сформулировать ошибки режиссера, чтобы потом, при встрече, утопить его в безжалостном потоке конструктивной критики. В коридоре – где-то между туалетом и ванной – негромко выясняла отношения какая-то парочка. Здесь всюду была жизнь. И не было места смерти. Кэт стояла и слушала, как мерно, успокаивающе шумит вода. Она подставила под кран лицо, ощущая, как прохладные капли скатываются по подбородку. Страх, захваченный водным потоком, соскальзывал вниз и, закручиваясь в маленький водоворот, бесследно сползал в канализацию. Мир снова обретал контрастность и четкость линий. Ей казалось, что она только что открыла глаза в новом, другом утре. Казалось, что она перепутала реальность с нестройным ночным кошмаром. Так бывает, если просыпаешься слишком резко. Кэт отказывалась верить в истинность глупого нестройного, нелогичного сна, убеждала себя, что странный пустынный Страстной – пригрезился, она сама его выдумала. И пугающая фигура, будто надевшая вместо бус легкомысленную красную ленту, так напоминающая ее школьную подругу Олю, пригрезилась тоже.

Когда Кэт вошла в зал, Сашка налил ей виски и снова схватился за гитару.

– «Meds» Placebo слабо? Кэт, давай, ты же текст помнишь.

Кэт покачала головой.

– Нет, давай Цветаеву.

– Только не Цветаеву! – взмолились Танины гости. Кэт вздохнула и вышла на кухню. Друзья пели Placebo, потом несколько песен RHCP, потом перекинулись на творчество Курта Кобейна. Пару раз нестройно проорали что-то из Цоя, после которого были «Сплин», Башлачев и Высоцкий.

Они смеялись слишком громко, а кричали чересчур надрывно. Кэт уселась на балконе, закрыла дверь. Та, правда, не спасала, но Кэт старалась не обращать внимания, удивляясь, как еще не пришли соседи.

Дверь вдруг распахнулась, как будто ее открыли ногой. На балкон ввалился Сашка.

– Что стряслось? – спросил он, протягивая Кэт рюмку. Она пожала плечами, но Сашкин проницательный взгляд буравил, просвечивая. Этот сканер, кажется, считывал мысли. Кэт как можно спокойнее ответила:

– Ретроградный Меркурий.

– У тебя тоже?

– Это астрономическое явление, Сань. Оно у всех.

– Я сегодня это от Оли Парамоновой слышал.

Кэт резко вскинула голову, уставилась на него.

– Она была здесь?

– Да. Где-то за час до тебя ушла.

– Куда?

– Не знаю, а что?

– Да так, вопрос был один. Не срочный, – почему-то соврала Кэт.

– Домой, наверное, поехала. Они весь вечер ругались с Илюхой. Он был пьян, испортил ей настроение, она ушла домой.

– Слава богу, – выдохнула она, понимая теперь окончательно, что все придумала. И ничего страшного на Страстном, конечно, не произошло.

Кэт почему-то захотелось рассказать Сашке обо всех пережитых страхах, а потом позвонить Оле, разбудить ее, выслушать негодование и недовольство. И улыбнуться, засмеяться, окончательно успокоиться. Она на секунду уткнулась лбом в Сашкино предплечье, потом резко вскинула голову, проглотила остатки алкоголя и протянула другу опустевшую рюмку. Уже раскрыла рот, чтобы начать говорить, но Сашка вдруг поднялся. Бутылка, которую он принес с собой, была пуста. Нетвердой походкой друг вышел на кухню в поисках новой.

Послышались голоса. Кто-то полез в холодильник за тем же, за чем и Сашка.

– Ребят, тут все закончилось, – констатировали в кухне. – Придется сгонять на Красную Пресню в наш пабик.

– Можно там и приземлиться, – улыбнулся Сашка. – Или сюда тащим?

– Давай сюда, – решил кто-то. – Там шумно, не поговорить. – И громче, чтобы на балконе точно было слышно, добавил: – Кэт, где бы ты ни была, твой Бела Тарр3 – скука.

– Сам ты скука, Жэк, – проговорила Кэт, чувствуя, как отступает пережитый ужас. – «Туринская лошадь»4 так прекрасна, что, как Джоконда, сама уже может выбирать, кому ей нравиться. Выйди отсюда, не демонстрируй нам свою недалекость. Говоришь ты, а стыдно всей квартире.

– «Туринская лошадь» – самое занудное говно в моей жизни. Я уснул на пятнадцатой минуте. Даже первых фраз не дождался. Что за херня – полчаса ни одного слова.

Жень, потом напомнишь, скину тебе список книг Ницше. Почитаешь. Реально поможет для понимания.

– Кино должно быть понятным без Ницше.

– Кино должно быть искусством, бестолочь ты. Тарр – гений. Давай про «Гармонии Веркмейстера»5 еще что-нибудь скажи мне.

– «Гармонии» – нормально.

– Нормально? – махнула рукой Кэт. – Ну понятно.

– Ты вот «Кладбище»6 Вирасетакула смотрела?

– Понравился тебе, да? Но, согласись, «Дядюшка Бунми»7 – больше притча, чем «Кладбище», он был поэтичнее и тоньше, это больше про искусство. Чистый маньеризм. Это же Бутусов8 от кино.

– И явно получше «Лошади» твоей.

– Глупо сравнивать. Европа и Азия. Вообще, как твёрдое и синее. «Туринская лошадь» – это хроника Апокалипсиса. Акт божественного творения наоборот. Бог умер. Ницше сказал. Он понял это в Турине, когда на его глазах кучер отхлестал ни за что несчастную лошадь. Бог умер в кучере. Апокалипсис одного конкретного человека, который за шесть дней лишился всего, что создал Творец. Это как в «Нелюбви» у Звягинцева9. Когда в начале главный герой слушает, как по радио говорят о том, что надвигается предсказанный майя конец света, а потом весь фильм режиссер просто кричит каждым кадром: «Оглянитесь, какого еще конца света вы ждете? Апокалипсис уже наступил».

Кэт медленно поднялась, прошла на кухню, потом – в коридор. Нашла валяющуюся на полу сумку, нащупала кошелек, предложила:

– Пойдем-ка, народ, пройдемся.

Она хотела убедиться, что никакого человека в черном нет, что он на самом деле ею выдуман. Сделала шаг к двери, но замерла. По квартире разнеслась писклявая трель звонка. Таня появилась внезапно, будто ниоткуда, прошмыгнула мимо, резко повернула ключ в замке. В квартиру ввалились два полупьяных товарища, один из них поправил съехавшие очки.

– Коньячок домашний заказывали?

– Часа два назад, – укоризненно смотрела на них хозяйка квартиры.

– Мы немного в сквере посидели. Такие погоды стоят, коллеги, а вы тут тухнете.

Таня молча сняла с плеча очкастого парня рюкзак и вытащила три бутылки.

– Ребзя, экспедиция к центру земли временно отменяется. Гуляем дальше.

Сашка уже успел схватить гитару и что-то напевал себе под нос. Кэт хотела снова закрыться на балконе, но Таня быстро схватила ее под руку и повела в зал. Кино там уже не обсуждали, от неспешных сибаритских разговоров перекинулись на политику. Кэт осторожно поднялась и, легко пошатываясь, вышла на балкон.

– Да что с тобой сегодня? – прогремело прямо над ухом, и Кэт вздрогнула от неожиданности. Будто уснула, не слышала, как открылась и захлопнулась дверь, не видела, как Таня вышла покурить. Кэт попыталась взять себя в руки, выдавила:

– Все нормально. Нервы расшатались совсем.

– Просто так или с чем-то связано?

Кэт пожала плечами.

– У тебя тоже маниакальные идеи как у твоей Оли?

– А что у Оли? – сразу спросила Кэт.

– Она мне сегодня все уши прожужжала своей Либереей10. Знала?

– В общих чертах, – кивнула Кэт.

– Ну поразительно же. Есть у человека собственная мифическая Либерея, без следа утерянная, как Грозновская. Коллекция книг, которые могли бы быть когда-то написаны, но которые так никто и не написал.

– Да, она любит их собирать. Глупо?

– Да нет, в чем-то она права. Чем ненаписанные книги отличаются от утраченных навсегда? Софокл11 написал сто двадцать три пьесы. До нас дошли только семь. А остальные сто шестнадцать? Как будто и не существовало их никогда. А Сапфо12? Одно полное стихотворение, представляешь, только одно. В остальном же – только упоминание ее имени. В воспоминаниях других людей.

– Но она не из Олиной Либереи. Ее стихи все же когда-то были.

– Что-то есть в этом очень важное, – продолжала Таня. – Правда. Вот ты знаешь, например, что-нибудь об Агриппине13 – сестре Калигулы, внучке Тиберия14, жене Клавдия15 и матери Нерона?

– Нет, почти ничего.

– А о Гите Уэссекской?

– Нет, кто это?

– Английская принцесса, первая жена Владимира Мономаха и, возможно, мать Юрия Долгорукого. Но это не точно. Что мать – не точно. Потрясающая женщина. Скорее всего, участвовала в Первом крестовом походе, представляешь? И мечтала написать мемуары. Только вообрази, сколько всего она могла нам рассказать о тяготах женщины в таком сложном путешествии. Миллионы невысказанных слов, тысячи предложений, сотни абзацев, десятки текстов. А Лидия Делекторская? Слышала? Нет? Ну Лидочка, русская переводчица, муза Анри Матисса. Дружила с Паустовским, переводила его на французский. Или Маргарет Штеффин16. Большая любовь, редактор и соавтор Бертольда Брехта17. Сколько она за него переписывала, а сколько накидывала идей? Никто не знает. Потрясающие, но их никто не помнит давно. Даже в России. Даже русскую Делекторскую. Или ту же Штеффин, которая умерла здесь, в Москве.

– Что она делала в Москве?

– Была проездом, с Брехтом. Они собирались ехать во Владивосток и уже оттуда на пароходе – в Сан-Франциско. Туберкулез последней степени. Ее пришлось оставить в Москве. Телеграмму о ее смерти Брехт получил в Иркутске. Ехал по Транссибу, прикинь. А ты о ней даже не слышала. Их никто не помнит. Парамонова их коллекционирует, знаешь? Все мечтает собрать особую энциклопедию. Она же права. Их мысли и слова – это же целая утраченная библиотека. Либерея. Навсегда потерянная, которую мы уже никогда не обретем.

– Да-да, феминистка Парамонова не могла не знать всех этих дамочек.

Дверь на балкон рывком распахнулась. Улыбающийся Жэка, выглядевший немного протрезвевшим, переступил низкий порожек.

– А что это вы здесь делаете? Там ваши режиссеры «Трудно быть богом» Германа18 обсуждают. Кэт, это же твой конек. Не хочешь высказаться? Они там, кажется, все неправильно поняли.

– Я в «Фейсбуке» все написала, хватит, пожалуй. К тому же с ними хорошего спора не выйдет. Так, обмен терминами. Для спора еще хоть один критик нужен.

– А я пойду послушаю! – объявила Таня и выбежала.

Но разговора, похоже, действительно не получилось. Уже через несколько минут Сашка отчаянно наяривал Цоя, и все одурело голосили, нестройно и фальшиво, пьяные, уже окончательно не попадая ни в какие ноты. Сашка был талантливым бездельником. Работу свою ненавидел и делал чаще всего как придется. Потом обезоруживающе улыбался начальнику, примирительно говорил: «Сейчас поправлю», и ему все всегда сходило с рук. Пописывал слишком веселые или слишком грустные песенки, прекрасно играл на четырех инструментах, был обладателем весьма приятного голоса и знал всю историю музыки от первых невнятных настукиваний неандертальцев до самых новых, молодых, неизвестных еще миру исполнителей. Где только он их находил?..