- -
- 100%
- +
В половине первого она позвонила в домофон. Ответил Илья. По голосу можно было догадаться, что накануне он безбожно напился. Попросил купить ему пива, и Кэт отправилась в ближайший магазин.
Выглядел Олин муж действительно крайне плачевно. Под глазами разлилась просто-таки бескрайняя синь, руки тряслись, перегаром провоняла вся квартира. Он схватил бутылку и жадно глотал пенное.
Кэт распахивала окна, спешно приводила комнаты в порядок.
– Илья, что вчера случилось?
– Не знаю.
– Ты вчера нажрался?
– Да.
– Рассказывай, что было после того, как она ушла от Таньки.
– Я не знаю.
– Ты видел ее?
– Нет. Я был пьян.
– О чем вы с ней разговаривали?
– Ругались. По телефону.
– Почему?
– Ты знала, что у нее кто-то был?
– Что за глупости? Никого у нее кроме тебя не было.
– Даже ты не знала.
– Да не было никого, что ты несешь?
– Оля изменяла мне, я был пьян, я был в бешенстве. Я просил ее приехать.
– Куда?
– Ко мне.
– Домой?
– В бар.
– В какой?
– Не помню названия.
– Находится где?
– На Дмитровке.
– Хорошо. Зачем просил приехать?
– Убить ее хотел, прирезать.
– Чтооо?
– Я был в бешенстве, я был пьян.
– Ты до сих пор пьян. Не вздумай ляпнуть что-то подобное полиции.
– Я не мог, Кэт, ты же понимаешь. Но я не помню ничего.
– Тихо, без соплей сейчас. Вспоминай. Она собиралась с кем-то еще встретиться?
– Я не знаю. Она к Танюхе поехала. А я пошел посидеть с другом. Жаловался ему весь вечер. Как она могла, а? Даже тебе ведь не сказала. Или ты все знаешь и врешь мне?
– Чушь не неси. Что дальше было?
– Друг ушел, я остался, звонил ей, хотел немедленно все решить.
– А потом?
– Я не помню. Помню, что просил приехать. Потом помню, как дома проснулся. Я невменяемый был, приполз на автопилоте, даже дверь входную за собой не закрыл. Кэт, я ведь не мог…
– Не мог, Илюх, не мог. Про работу рассказывай. Что она делала?
– Да как всегда.
– Ей кто-то угрожал? Политики, чиновники, минобороны?
– Нет.
– Вспоминай.
– Да нет же… Я не знаю… Кэт, ну я же не мог…
Ему было плохо, он страдал и, кажется, как и она сама, до конца не осознавал еще ничего. Безобразно хлебал пиво из горла и полулежал на диване. Кэт взяла Олин ноутбук и сразу же увидела все иконки на рабочем столе.
– Кретин ты, Илья. Когда изменяют, пароль хотя бы ставят.
Миллион текстов, которые она сортировала по дате, десятки одинаковых «Новых папок», фотографий. Кэт скидывала все подряд на переносной жесткий диск, была уверена, что потом, присмотревшись, найдет в них разгадку или хотя бы зацепку, попавшее в кадр лицо, силуэт, намек на мотив убийства. По Олиным ежедневникам она хотела сложить каждый шаг за все последние дни, воссоздать поминутно ее последнюю субботу.
Кэт не знала, что ищет. На самом деле, в придуманную только что версию заказного убийства она не верила. Ну не бывает такого, журналистов в России не убивали давно, помешанные на самоцензуре руководители изданий ни за что не стали бы печатать что-то, что серьезно вредило бы тем, кто способен на убийство. Настоящего, страшного скандала никто бы не допустил, а если и допустил по недосмотру или случайности, – тут же последовала бы целая серия навязчивых опровержений. Безмолвствующий народ38 российский убедили бы, что громкий материал – ложь, и забыли бы о нем навсегда, плотоядно переключившись на очередное самолетокрушение или жуткий теракт. Кровавых инфоповодов, благо, хватало. Убивать глупо, когда можно опозорить или растоптать. А то и выгнать за незначительный проступок с волчьим билетом и негласным запретом брать на работу в любые СМИ. Создавать новых мучеников за правду больше не нужно: мороки много, да и чести многовато.
Надежда Даниловна появилась через полчаса. Ехать в морг Илья был не в состоянии. Кэт вызвала машину и повезла ее сама. Они опознали Олю вдвоем.
Пока рыдающая мать прощалась с дочерью, Кэт осмотрела Олины пальцы: по фильмам прекрасно знала, что под ногтями обязательно должно было что-то остаться. Но маникюр, к ее несчастью, выглядел идеально, ничего не нашлось. Потом всмотрелась в тонкий разрез на шее, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие. На правом предплечье разглядела небольшой синяк. И большой – на бедре. Сфотографировать ей не разрешили, поэтому она долго вглядывалась в гематомы, чтобы на всякий случай запомнить расположение, размер, форму.
Из морга их забрал Сашка. Они отвезли Олину маму домой, купили ей побольше продуктов, сомневаясь, правда, что в ближайшие дни она сможет хоть что-то в себя запихнуть.
На три дня Сашка взял отпуск за свой счет, чтобы помочь ее родным. Кэт это очень понравилось. От несерьезного, даже, наверное, легкомысленного соседа она такого не ожидала, поэтому, конечно, была приятно удивлена, что в большой беде друг повел себя как друг. Пока ехали домой, он поделился результатами своего осмотра. Конечно, бессмысленными и безрезультатными. Если там и было что-то, это уже, конечно, подобрала полиция. Что-то в его рассказе показалось ей неуловимо странным, но она свалила это на то, что слушала вполуха. В носу все еще стоял тошнотворный запах формальдегида, а в ушах – замогильный скрип плохо смазанной старой тяжелой двери.
К тому же слова Ильи не давали покоя. Что это еще за история о новом романе? Кэт не сомневалась: подруга обязательно бы ей все рассказала. Если это было чем-то несерьезным – вместе посмеяться. Серьезным – поплакать.
Неподвластное более ей воображение снова нарисовало глиняное лицо подруги. Еще менее узнаваемое, чем утром. Чужие черты и линии почти превратили его в портрет незнакомки. Еще накануне она была уверена, что знает Олю как себя. Теперь же не могла отделаться от гнетущего сомнения. В ней, в себе, в отсутствии тайн. Сашка вдруг заговорил:
– Ей кто-то звонил.
– Когда?
– Ночью, когда она уже в дверях стояла. Телефон был в сумке, она сказала, что это таксист, сначала со всеми попрощалась, только потом взяла трубку, когда по ступенькам спускалась. Ты должна узнать, кто ей звонил.
– Узнаю, – кивнула Кэт. – Завтра понедельник, постараюсь выпросить распечатку звонков.
Она вернулась домой смертельно уставшей и совершенно вымотанной. Страшная бессонная ночь и безжалостный день выпили силы. Позвонила Тане, просила всех поддержать Надежду Даниловну, помочь деньгами, в организации похорон, объясняла, что сама не сможет: будет работать всю неделю до позднего вечера. А потом полночи разбирала Олины тексты, снимки и видеозаписи. И постоянно натыкалась на совместные фотографии. Ровно год назад они ездили большой компанией к друзьям в Сочи. Ольга с Ильей, она с Кириллом – тогда еще мужем и их с Олей одноклассник Влад Зенкевич с женой Риммой и шестилетним Митей. Зенкевич на несколько лет совершенно пропал из виду. Женился, много времени проводил с сыном, к тому же они с Парамоном – так еще со школы принято было называть Ольгу Парамонову – почему-то рассорились. Мирились долго и тяжело. И это было первое за долгое время совместное путешествие.
В понедельник перед работой Кэт набрала номер телефона бывшего коллеги и давнего знакомого из пресс-службы Следственного комитета.
– Паш, ты слышал про Ольгу? В пяти минутах от Петровки, 38. Ай-яй-яй.
– Работаем.
– Версии?
– Тебе на камеру?
– Нет, – отрезала она. – Даже без диктофона. Это моя подруга.
– Только не говори, что собираешься сунуть сюда свой нос.
– Почему это?
– Тут все очевидно. Главный и единственный подозреваемый – супруг.
– Она нервно хохотнула:
– Паш, ты шутишь?
– Больше некому. К тому же свидетели – твои, кстати, друзья – показали, что парочка ругалась весь вечер, потому что супруг подозревал Парамонову в измене. И пиджак у него приметный.
– Он вроде на свободе.
– Пока под подпиской о невыезде.
– Странно. А у меня есть информация, что убийство связано с профессиональной деятельностью.
– Откуда?
– Предлагаю обмен, – фантазировала Кэт на ходу. – У меня есть видео с убийцей.
– Серьезно? Где достала? У тебя есть свидетель? – оживился он, но Кэт протянула расплывчатое:
– Не совсем.
– Где ты нашла свидетеля?
– Не поверишь, на Страстном. Я была там сегодня.
После небольшого торга договорились на обмен. Ночное видео Кэт поставила на одни весы с полной распечаткой всех звонков с телефона подруги за неделю и всеми фотографиями.
– Ладно, – согласился Паша. – Не раньше завтрашнего дня.
– Хорошо. А записи с камер видеонаблюдения вы посмотрели?
– Ее видно, его – почти нет.
– Точное время убийства?
– Тридцать две минуты первого.
Кэт похолодела. Она пришла всего двумя минутами позже. Время на ее видеозаписи – 00:34.
– Пришлешь? – как можно невозмутимее проговорила она, ощущая, что сердце отчаянно колотится где-то в горле.
– Да, – коротко ответил собеседник. – Жду видео от тебя.
– Будет. А таксиста нашли?
– Пока нет.
– А через какое приложение она вызвала?
– Ни через какое. И не по телефону. Как будто договорилась, чтобы ее по времени забрали.
– Странно. Кто в наши времена так делает?
– Никто, в том и дело.
Кэт, конечно, отправила свое видео сразу же. Паша обещание выполнил только во вторник.
Она проверила все сообщения, звонки, фотографии и видеозаписи с Олиного телефона. Теперь знала, что последним – трижды – ей звонил муж. Перед этим она разговаривала с Танькой, наверное, спрашивала, нужно ли купить что-то по дороге. Еще раньше, днем, Оля поговорила с мамой, с утра позвонила в маникюрный салон. Днем три раза отвечала на звонки своего редактора, видимо, сдавала какой-то текст. Потом ей звонили мама, муж и подруга. В пятницу она созванивалась и переписывалась с десятками людей. Кэт на всякий случай переслала все номера знакомому, попросила пробить по базе.
Одно было бесспорно: последним ей звонил Илья. В 00:25. Как раз перед убийством. Если он так ее и не встретил, то почему перестал названивать? Почему больше не разыскивал?
Кэт почувствовала, как к горлу короткими спазмами подступает тошнота. Паша был прав. Вывод действительно напрашивался сам собой. Обычная бытовуха, убийство после пьяной ссоры. Самая банальная история из всех, случающихся в России. Таких – больше 70%. Наверное, если бы Оле сказали, что она в финале загремит в разряд семейно-бытовых, она бы долго смеялась, а потом расстроилась. Ничего торжественного, прекрасного или таинственного. Грязный разделочный нож и безобразная красная полоса на чересчур бледной шее.
Кэт внимательно просмотрела все снимки. Отбросив сотни селфи и десятки луков из магазинов шмоток, она внимательно рассмотрела несколько фотографий с мужем и с десяток коллективных с коллегами. Был ли у Оли второй телефон, рабочий? Этого Кэт не знала. Илья сказал, что нет.
Вечером позвонил Сашка, который все не мог отказаться от идеи расследования. Выслушал новости и сумничал:
– А какое она вызывала такси?
– В историях обоих приложений ничего нет. Выходит, что не вызывала.
– Она же сказала, что вызвала.
– Наверное, чтобы вы не волновались. Скорее всего, она собиралась пройтись до метро или поймать машину на Красной Пресне, не знаю. Видимо, так и сделала.
Так, может, ее убил водитель? Кто поймет, с кем она поехала?
– Все может быть, но его теперь нереально найти.
– Тебе видео с камер пришлют?
– Да, позже обещают.
– Можешь переслать?
– Конечно, мой Ватсон, – протянула Кэт.
Уже за полночь на почту прилетело пятнадцатиминутное видео с камер. Кэт прилипла к экрану. В 00:31 Оля вошла в кадр со стороны Петровки. Шла быстро, сумка небрежно висела на согнутой в локте руке, в ладони, кажется, поблескивающий в свете фонарей телефон. Потом она выпала из кадра, и осталась только пустая улица. Паша не поленился, смонтировал в один файл видео со второй камеры. Олю там совсем не было видно. Зато можно было разглядеть другое. В 00:32 в самом краю экрана что-то шевельнулось. Только очень внимательный наблюдатель мог разглядеть бегущий силуэт. Через несколько секунд, остановившись на миг, чтобы пропустить машину, по проезжей части промелькнула быстрая тень и, легко перелетев через забор, скрылась за деревьями Страстного бульвара – именно там, откуда смотрел (выходило, что действительно смотрел) на нее в ту ночь черный человек. Несколько мучительных минут съемок пустой улицы, после чего в кадре появилась и Кэт – совершенно неузнаваемый бесполый подросток в капюшоне и темных джинсах, которые почти сливались с нечетким, затуманенным асфальтом, поэтому определить комплекцию тоже было невозможно. Подросток нетвердой, неуверенной походкой прошел мимо камеры, исчез и меньше чем через минуту (Кэт казалось, что она провела там вечность) пулей пролетел в обратном направлении.
Рассмотреть что-то конкретное было почти невозможно. Черный человек пробегал быстрой, смазанной, а потому почти бестелесной тенью. Даже пиджак, который смог рассмотреть Паша, она не в состоянии была точно идентифицировать как принадлежащий Илье.
Паша, похоже, был занят, потому что опомнился только во второй половине дня в среду. Был вне себя от злости.
– Я так и знал, что ты блефуешь, – рычал он в трубку. – Где видео с убийцей?
– Паш, меня саму обманули. На этом видео – только тело, там нет преступника.
– Кто это снимал?
– Я не разглашаю свои источники, ты же знаешь, – промурлыкала Кэт услышанную когда-то в кино фразу, которую давно хотела когда-нибудь повторить.
– Что за детский сад? Ты же понимаешь, это свидетель.
– Он ничего не видел.
– С чего ты взяла? Может, это он и убил.
– Паш, не глупи, мальчишка несовершеннолетний, там все прекрасно видно на твоей съемке с камер. Он позже пришел – и без пиджака. А вообще, это снимала я. Меня вызывайте. Так пойдет?
– Значит, не скажешь?
– Ищите сами. Не сую нос. Скажи лучше, вы Илью допросили?
– Конечно. Очень мутный. Говорит, ждал ее, но так и не дождался. Ничего не помнит, в показаниях путается.
– Он в шоке, можно понять.
– Все указывает.
– Паш, если честно, как бы мне ни хотелось его защитить, последний звонок от него – в двенадцать двадцать пять. Если он ее не нашел – почему перестал названивать?
– Хороший вопрос. Сказал, что психанул и гордо поехал домой. Правда, как приехал – не помнит. Пиджачок-то его на видео можно рассмотреть.
– Ты уверен, что это его?
– Нет, там плохо видно. Но пиджак непростой у него, приметный. В Инстаграме куча фотографий. Пиджак он нам, кстати, так и не привез до сих пор. А обещал. Дозвониться ему смогли только во второй половине дня. Он спал. Для сравнения, твои друзья из Зоологического вскочили в семь утра.
– Блин, неужели все-таки Илья? В голове не укладывается.
– Других подозреваемых ни у нас, ни у тебя нет, – съязвил Паша. А Кэт жалобно пролепетала:
– Я все равно попытаюсь опровергнуть эту версию, ладно?
– Твое право.
Глава третья. Мыс
На похороны она не пошла. Все внутри протестовало, сердце малодушно сжималось. Она не хотела это видеть, не была до конца готова осознавать. Трусливая защита, позволяющая как можно дольше думать, что ничего не произошло. Самообман, дешевая уловка.
Кэт сделала вид, что не может уйти с работы. Уже после, вечером, ей позвонил Зенкевич. Похоже, гибель подруги ударила по нему ничуть не слабее, чем по ней самой. Они договорились встретиться в пятницу после ее работы. Разговор с одноклассником был просто необходим: Кэт казалось, что она сходит с ума. Черный человек преследовал почти все время, густые призрачные тени то ныряли в подворотни, то растворялись в кружащей водоворотом толпе утреннего метро, то размытыми силуэтами отражались в витринах магазинов и полузеркальных окнах кафе. Она резко оборачивалась, прибавляла или замедляла шаг, избегала безлюдных улочек. Порой готова была поклясться, что кто-то неизвестный воровато крадется за ней, след в след, неотступно и неотвратимо, треплет нервы, загоняет, как хищник испуганную жертву. Не приближается, лишь пружинисто и мягко наступает на подушечки длинных львиных лап. Но и не выпускает из виду. Играет. Глумится. Изматывает. От жары и страха в глазах Кэт двоилось, она чувствовала, как ее снова и снова в свои безвольные рабыни превращает блокирующая все другие чувства, мысли и ощущения бесконтрольная паника. Она всеми силами старалась взять себя в руки, влетала в высотное здание, пробегала мимо охраны и резко, смело разворачивалась. Никакого преследователя, конечно, за огромными стеклянными дверями не было. Кэт прекрасно понимала: это глупый безотчетный страх рисует шизофренические картины и заставляет пульс барабанить с такой силой, что сотрясается все тело.
Вся ее воля потребовалась, чтобы проделать несколько шагов в полночь до шумного бара на Краснопресненской. Когда Кэт приехала, не особенно выпивающий Зенкевич был уже изрядно пьян.
– Зин, ты же не пьешь, – удивилась Кэт, жестом показывая бармену, что ей принести.
– Мой друг погиб.
– Это был и мой друг тоже.
– Почему не была на похоронах?
– Принципиально не хожу. Не знал?
– Никогда?
– Никогда.
– Правильно. А я пошел, дурак. Никогда больше. Я, знаешь, что… Я все думал о том, насколько все непрочно. Зыбко. Минута, Кэт. И все. Сколько всего было и сколько не повторится, понимаешь? Это же Олька Парамонова была. Наш Парамон, ты осознаешь?
– Для того, чтобы это осознать, мне не нужно оказываться у могилы.
– У меня период какой-то странный… Не знаю, что происходит. Кошмары мучают. Как-то херово себя чувствую. Еще минус один из класса. И двое из нашей четверки. Осознаешь? – Двоих уже нет. – Он посмотрел на собственные руки. – Ты помнишь Гриню?
Конечно.
– Я в последнее время почему-то все время о нем думаю, думаю. Показалось на днях, что видел его брата Сергея. С тех пор что-то все о Петьке не могу забыть. Вспоминаю, вспоминаю… Так все глупо. И думаю, на что я трачу жизнь…
– Э, ты чего, Зин? Что за пьяный бред?
– Гриня тратил бы жизнь правильнее. Он тратил бы ее на науку, на открытия. А его нет. А я остался. Почему я остался, Кэт?
– О, это, брат, меня тоже убивает. Оля была гениальной, важной и нужной. Сколько могла сделать, но не успела. А я? Тавтологию в предложениях исправляю. И вы серьезно оставили меня?
– Несправедливо, – согласился, кивая, Зенкевич.
– Конечно. Ты знаешь, кто такая Анна Ярославовна? Нет? Дочка Мудрого, отданная замуж за Генриха I. Французская королева и предок всех французских королей, даже если они были из разных династий. Корни все равно вели к ней. У Парамоши дома огромная схема была. Все генеалогическое древо от Мудрого до Людовика XIV. Знал?
Зенкевич покачал головой, но рассеянно, будто и не слушал, потом так же рассеянно продолжил:
– У него была мечта. А у меня не было.
– Не верю, Зенкевич. Есть у тебя мечта, сын есть. Прекрати, пожалуйста, ты меня пугаешь.
– У меня мечта заработать побольше денег и квартиру попросторнее купить. Летом на Гоа съездить, зад на солнце погреть.
– Ну и у него такие же мечты были бы. Или он, думаешь, кем бы вырос?
– Не знаю, но кем-то другим. У него никогда не было приземленных желаний. У него все мечты были масштабные, помнишь? Экспедиция на Северный полюс, к Земле Франца-Иосифа.
– Он прекрасно понимал, что это не самые рациональные мечты. Не думаю, что из него второй Федор Конюхов39 вышел бы.
– На архипелаг какой-то хотел попасть. И особенно это… Главная мечта всей жизни. Мыс Марии.
– Главная мечта?
– Да, конечно. Это мыс такой где-то в Северном Ледовитом океане – в Баренцевом море, что ли… Не помню. На Северном полюсе где-то, очень далеко. Он так всегда о нем говорил… Когда рассказывал о снеге, пронизывающих ветрах, которые продувают мыс круглый год, скользких крутых склонах, глубоких гротах, по коже катились мурашки. Этот мыс на далеком острове оживал. Там всегда пустынно и безлюдно, и на склоне, на самом краю, стоит одинокий маяк, стройный, белый, с ржаво-коричневой купольной крышей. Заброшенный, заколоченный, нежилой, построенный в 30-е, кажется, годы. До цивилизации – больше часа езды. Я ведь тоже вслед за ним начал мечтать побывать однажды на мысе Марии… Его когда-то открыл Крузенштерн40… Ты знала?
– Маяк открыл?
– Да нет же, мыс. Точнее, его открыли раньше, а Крузенштерн – повторно. Но это не важно все, Кэт.
Что-то шевельнулось внутри. Конечно, их школьный друг Петька Гринев, скорее всего, говорил о мысе Марии и ей. Кэт знала, совершенно точно уже слышала это название.
– Была же мечта у человека, да? – продолжал тем временем Зенкевич. – Он не только всех вокруг ею заразил, он загипнотизировал нас Севером. Я потом сколько раз мечтал попасть туда, на Землю Франца-Иосифа… Всегда мечтал… И что теперь?
– Что?
– Мне почти тридцать лет, а я так и не сделал в этой жизни ничего. Не съездил на Северный полюс, не открыл ничего, не изобрел, не ходил под парусом, с парашютом не прыгал.
– Зачем тебе?
– Всегда хотел. Но все время не до того. То одно, то другое. Осознаешь?
– Конечно. Семья, квартира, Гоа для жены. Приоритеты взрослого мужчины борются с нереализованными фантазиями мальчишки? Кризис среднего возраста?
– Что ты понимаешь, – раздосадовано махнул рукой Зенкевич. – Мыс Марии для меня как синоним большой мечты. Несбыточной. Всего, о чем я мечтаю, но боюсь осуществить. Его недостигнутый мыс стал моим недостижимым. Осознаешь? Недостижимым. Потому что Гриня сильнее. Он бы доехал. А я просто трус. Страх больше мечты, понимаешь?
– Значит, тебе это просто не надо, Зин. Это же была Петькина мечта, а не твоя. Что бы ты там делал, на этой Земле Франца-Иосифа? А на мысе Марии?
– Смотрел. Исследовал.
– Ага, много от тебя там пользы.
– Чувство какой-то фатальности, предопределенности, не могу понять, что происходит. Как будто время уходит. Вчера подумал: вот умру, и какими мои последние слова будут? «Несите лестницу»41?
– Ты что такое несешь? Ты пьян в стельку, Зенкевич! Дурак! «Несите лестницу», знаешь ли, уже занято. И «Спокойной ночи, котенок»42 тоже.
– Эти гении расхватали все лучшее.
Кэт невесело улыбнулась и напомнила:
– Нерон сгенерировал шедевр.
– «Какой великий артист умирает»?
– Да. Это так прекрасно. Какими же они были замечательными актерами, эти римляне. А Цезарь? Тут жест, какой жест. Совершенно театральный. Он же расстегнул свою накидку, или что там у него было? Пеплос43? Чтобы покрасивее упасть. Он же на зрителя отработал, довел свою роль до конца, да такого красивого, что мы все до сих пор о нем говорим.
– «И ты, Брут?». А Веспасиан44 и его прекрасное «Кажется, я становлюсь богом»?
– «Кажется, теперь я стану богом», – педантично поправила Кэт. – В цитировании требую точности.
– Ну да, конечно, простите, ваша светлость, падаю ниц. Это ведь не мой далекий прадед «воскресил Корнеля гений величавый»45!
Кэт впервые за несколько дней засмеялась.
– Это однофамилец был. – Она снова погрустнела. – А сейчас что, Зенкевич? Сейчас так красиво умереть нельзя даже на сцене. Римляне, конечно, лицедеи. Театр боевых действий, политическая арена… Это только они могли придумать…
– Ну должно же и нам что-то остаться… Гриня, помнишь, сказал: «На мысе Марии». Тоже поэтично. Нет?
– Он сказал: «На мысе Марии»? – не поверила Кэт.
– А ты не помнишь? Или не слышала? А, да, тебя уже уволокли… Ты так орала… Когда я подбежал к нему, он был еще жив. Схватил меня за руку и прошептал почти беззвучно, но очень четко: «На мысе Марии, запомни, на мысе Марии». Последние слова.
– У тебя прекрасная память, – оторопев, почти механически пробормотала она.
– Мне было шестнадцать. Это была первая смерть, которой я смотрел в лицо. И последняя, впрочем. Больше на моих руках не умирал никто.
– Гринев точно так и сказал?
– «На мысе Марии, запомни, на мысе Марии».
– А что на мысе Марии?
– Ты меня спрашиваешь? Я туда так и не доехал. Откуда мне знать. Тебе, пожалуй, лучше должно быть известно.
– Он знал столько островов, проливов, перевалов, всех этих «земель Санникова»… Мыс Марии… Почему именно он?
– Говорю же, это была его мечта.
– Не такая у него была мечта.
– Но он мне о нем столько раз рассказывал. Я очень хорошо помню.
Кэт долго искала в сумке свой айфон, потом долго, промахиваясь мимо нужных букв, набирала в браузере это название.
– Да, рассказывал, он о нем знал, он много чего знал. Но это… С чего ты взял, что это на Севере?
– Петька был помешан на Арктике. Это могло быть только там.
– Мыс Марии – на Сахалине, – прочитала вслух Кэт. – Ты ничего не путаешь? Сахалин – это вообще не его история. Очень странно и не похоже на Петьку. Зачем перед смертью вспоминать именно его? Вместо любимой Арктики.