Над небом и под ним

Глава 3

Средний

Полный сомнений, Юра все же отправился на поиски камня. По дороге сначала он то саркастически подсмеивался над всем этим предприятием, то злился на свою легковерность, но при этом что-то томительно сладкое мягко копошилось в груди, что-то обещало воплощение сокровенной мечты, а уж умереть он себе не позволит. Но когда он наткнулся на большой камень посреди дороги, самообладание внезапно покинуло его: а вдруг эта чертовка с косой уже рядом! Куда идти, где тот путь, что не ведет к встрече с ней? Как, оказывается, неприятно выбирать собственную судьбу.

Слева от камня среди травы золотисто поблескивало. Юра подошел: да это просто фантик от конфеты! Такой пустяк, но почему-то стало радостно и легко, и ноги сами повели его дальше, в то время как мыслью он уносился в чарующие воспоминания.

Недавно ехал он в автобусе на занятия. Давка, как всегда по утрам, неимоверная. Чувствует: сзади кто-то протискивается, расталкивает всех, дерзко так. Хотел было он возмутиться и уже закипел, даже подкладка куртки к телу прилипла, оглянулся, а там милая такая физиономия, рыженькая, лет девятнадцати.

- Проходите, - сладко осклабившись, сказал он и стал услужливо прочищать ей локтями дорогу.

А в университете ему преподавательница нравилась одна. Такая, в общем, невзрачная, носик маленький, куцый, неизвестно каким образом удерживавший на самом кончике две полные луны очков в роговой оправе, но юбки короткие носила, а ножки – загляденье. Она ему «автомат» по своему предмету поставила за активное посещение, ведь другие пропускали ее лекции или не слушали. Особенно девчонки: собьются за задними столами и своими делами занимаются, одна за семестр даже свитер связала.

Когда Юре было 13-14 лет, он начал так бурно расти, что родители уже стали опасаться гормональных нарушений – сами-то низкорослые – однако и не переставали гордиться долговязостью своего сына, будто это было показателем некоей успешности. Сколько раз они потом, лежа в одиночку каждый в своей постели, будут вспоминать эти моменты с осознанием родительской незрелости.

Успешность! Что они в этом понимали тогда? Кого они хотели вырастить из своих сыновей? Как правило, никто над этим не задумывается. Все мысли матери были приблизительно такого рода: «Наконец-то эта грымза-англичанка поставила моему мальчику заслуженную «пятерку», а Сережка вчера, глядя на девицу элегантного вида, державшую сигарету распрямленными пальцами так, что даже я восхитилась и было подумала: «не закурить ли?», вдруг сказал: «А я никогда не буду курить! Ведь это вредно, правда, мама?» А отец думал: «Юра перерос всех одноклассников. Пусть теперь посмеется Леха, который все щелкал меня по темени, оттягивая средний палец другой рукой и приговаривая, что прекратит это делать, когда стану выше и ему неудобно будет дотягиваться. Но так и дотягивался до выпуска из школы».

- Вон наш, смотри, идет, голова над детской беседкой видна, - не без восхищения говорила мать отцу, глядя в окно со второго этажа.

- Да-а, - тянул папаша, когда из-за беседки уже показывалась фигура сына, похожая на складной метр. Средний шел, буравя острыми коленями брюки школьной формы, уже не раз надставленные снизу матерью, неуклюже размахивая кистями рук с оголенными тощими запястьями. Именно этих запястий он долго стыдился, а они все время предательски норовили высунуться из рукавов пиджака.

Но к двадцати годам тело его окрепло, плечи стали шире и конечности уже не пугали кажущейся непропорциональностью. Кроме того, он увлекся баскетболом и стал замечать на себе восхищенные взгляды девчонок.

Не обделенный вниманием женского пола, он знал цену своей внешности и умению блеснуть остроумием в компании любого ранга, особенно девушек, хотя при этом не выделяя ни одну из них, давая тем самым понять, что завоевать его сердце отнюдь не просто. Это не значит, что ему не хотелось прильнуть к женскому плечику, испытать сладость юношеских чувств. Нет, ему очень этого хотелось, но все кандидатки казались ему либо в чем-то несовершенными, либо слишком прямодушными, если не сказать пустыми, либо в них не хватало какой-то внутренней силы, способной притянуть его своим магнетизмом так, чтобы уже не хотелось сопротивляться.

Да, наконец он понял, какая ему нужна. Сильная, независимая, которая поведет его за собой с уверенностью локомотива, а ему останется ни о чем не думать и плыть…плыть в теплом течении любовного чувства.

Размечтавшись, он не заметил, что идет сам не ведая куда. Может, еще не поздно вернуться? Ленивый скепсис стал спорить с любопытством. А вдруг? Нет, что за ерунда, какая-то предсказательница, шарлатанка просто. Спустись в подземный переход – там найдешь и предсказателей, и талантливых музыкантов, и искусных мастеров любого дела. Но ровная тропа вела его, не разветвляясь и не сворачивая, поэтому бояться было нечего.

Сначала он шел по лугу. Полуденное солнце царственно стояло над ним, выказывая презрение редким перистым облакам. Запахи диких трав, то горькие, то пряные, то бархатно-медовые дурманили голову. Пыльца, припорошившая кроссовки, прицепившиеся к шнуркам колючки – всем этим щедро делился луг. Рядом шла грунтовая дорога, где по временам проезжали авто, оставляя долго не оседавшую завесу серой пыли. Скоро тропинка свернула в глубь зарослей лещины, за которыми показался довольно редкий лесок. Узкий, покрытый ряской и полусгнившим валежником ручей отделял его от луга, будто обороняя своего товарища от непрошеных гостей.

Походив вдоль ручья, Юра решил найти брод. Неподалеку оказалось с виду неглубокое место. Он стал спускаться, цепляясь за хмель, густой шапкой покрывавший низкие кустарники. Ноги заскользили по крутому спуску, и в одно мгновение он оказался по пояс в иле, который распустил по воде клубы грязи. Что-то зачавкало и задышало рядом, громко вскрикнула вспугнутая птица и, расправив крылья, взлетела, продолжая вещать сородичам страшную новость. Жутко сделалось на душе. Неужели это его и ждало? Может, он все-таки потерял нужное направление? Словно в ответ, предупреждающе-тревожно закричал домовый сыч. Испуг сменился отчаянием. Было ощущение того, что все вокруг: и болотные растения, и птицы, и само болото – затеяли против него коварную игру не на жизнь, а на смерть.

Трясина вязкими объятиями душила грудь, ног он уже не чувствовал. По временам сознание покидало его и возвращалось вновь, давая возможность посмотреть на безразличие ярко-синего неба, на высокомерное равнодушие закатного солнца, на свинцово блестящую воду.

Господи, неужели суждено здесь окончить свою жизнь?! Зачем я пошел, чего мне не хватало? Как страшно умереть вот так! А как не страшно? Почему-то жить не страшно, запирать свою совесть в кладовую не страшно. Да, в кладовую, в которой сидел мой младший брат…вот оно, то самое…оно пришло за мной. Выпустите меня! Мне темно, душно…простите!

Разум завяз в густой каше мысленных обрывков, и ему казалось, что это уже не с ним, что ему все равно, и уже все неважно.

Вдали от человеческого жилья темнеет быстро. Или это болото уже сомкнуло над ним свой смрадный свод? Но тут вдруг едва заметное веяние ветерка донесло до него слабый вздох, чья-то легкая рука коснулась его руки, тонкие цепкие пальцы впились в плечо и потянули к себе, мокрые рыжие локоны заскользили по его лицу. Рыженькая! Откуда она здесь? Смазливое личико показалось перед ним, сверкая белыми зубками. Глаза изумрудной зеленью смотрели в самую душу. С непонятной для него силой женские руки тянули его к берегу. Если бы он мог в этот момент рассмотреть ее… Но тогда все мысли были об одном: выбраться, чтобы жить! Вот он уже чувствует твердую почву. Упираясь ногами в крутой спуск, отчаянно хватаясь за траву, срывая ее пучками, поднимается наверх. Затем оглядывается на свою спасительницу.

- Ну что же ты, идем!

По пояс в воде, девушка, кажется, не внимает ему. Волосы тяжелыми прядями едва прикрывают голую грудь. Вдруг луна, показавшись над деревьями, осветила ее лицо. Бледная кожа пугает своей безжизненностью, зеленые глаза, не мигая, призывно устремлены на него.

- Не бросай меня, милый, останься, - жалобно, нараспев, говорит она. – Иди ко мне.

Непреодолимая сила потянула к ней. Вот он уже делает шаг, другой. Ноги будто сами несут его, но, как во сне, каждое движение становится все тяжелее и тяжелее, и уже под ним не упругая земля, а воздух, в котором утопают беспомощные шаги. Чем ближе, тем холоднее, тем тревожней. Вот ее лицо совсем близко. Не зеленые глаза – черные провалы впиваются пустотой в самое сердце. Она вытягивает вперед голубовато-белую руку с узкими птичьими когтями.

- Не бойся меня. Я подарю тебе любовь.

Но вдруг заухала неясыть, издали более высоко и звонко отозвалась ей другая. Юра вздрогнул и, опомнившись, бросился назад.

- Не прощу-у-у! – закричала она неожиданно хриплым и грубым голосом, и эхо разнесло ее крик.

- У-у-у! У-у-у! – отозвалась неясыть.

Отбежав на достаточное расстояние, решил обернуться. Девушка повернулась спиной, и то ли показалось ему, то ли это на самом деле было так, но в свете луны сквозь прозрачную кожу просматривались все ее внутренности, словно у рыбьего малька.

Теперь Юра решил больше не оглядываться. И бежал, бежал, а лес становился все гуще, все темнее. Сначала шли одни осинки и молодые сосенки, изредка попадались грустные березы, блестя стволами в лунном свете; затем пошли больше ели, пихты. Воздух становился плотным и душным. Ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось в этой чаще, становилось труднее дышать. Когда понемногу отошел от случившегося, заметил, что одежда на нем грязная и мокрая и он сильно устал.

Под старой разлапистой елью был весьма уютный пригорок, покрытый мхом. Дальше простиралась небольшая поляна, заросшая папоротником. Здесь он решил остановиться. Развязал шнурки кроссовок, которые вначале никак не поддавались ему из-за слипшейся грязи. Да и пальцы не слушались, дрожали. «Неужели я так испугался?» Когда наконец освободился от обуви, то почувствовал, как заныли ноги, растертые до крови от влаги. О том, что голоден, уже не думал. Сейчас хотелось только спать. Морфей уже стал завладевать его телом и сознанием, как вдруг всплыла яркая картинка: рыжие волосы, синюшные руки и черная пустота вместо глаз. Что-то будто подкатило к горлу, и сон разлетелся на атомы.

Постепенно потянуло прохладой, по травам уверенно, как хозяин, стал прохаживаться низовой ветер, который словно будил всех обитателей-слуг: «За дело, за дело, хватит спать!» И лес действительно просыпался. Зашуршало в ветвях ели прямо над головой, кто-то невидимый теребил кусты, сражаясь за право жить, владеть, питаться. Несмотря на густые кроны, лунный свет, словно упрямый водяной поток, просачивался повсюду, обтекая любые препятствия, и желтыми пятнами кропил бугры и полянки. Совсем рядом звонко, по-лягушачьи, распустил свою трель козодой. Короткие, но не смолкающие ни на минуту куплеты раздавались все уверенней и громче, застревая и вибрируя в ушах.

Лунный блик на стволе ели облюбовал бражник. Летучие мыши чертили пространство над поляной в разных направлениях. Как черные молнии, они метались в поисках насекомых, своими перепончатыми лапками и красными глазами напоминая драконов. Вот одна из них ловко подлетела к бражнику, он встрепенулся, включил моторчик своих бархатных крыльев, но сразу же стал добычей охотницы. Пролетев очень низко над головой Юры, но не задев ее, мышь с растянутыми перепонками круто метнулась вверх.

Становилось холоднее. Темные тучи поползли по небу и закрыли луну. Тут и там, по траве, кустам и даже деревьям, брызнули зелеными искрами светляки. Неожиданно в траве около ладони зашевелилось черное блестящее тельце. Это была саламандра. Она подползла поближе к его лицу, склонившемуся над ней, и уставилась выпуклыми глазками на невиданного гостя. В какое-то мгновение ему показалось, что между ним и этим существом прошел мысленный диалог, в котором животное поняло его, только перевести это на словесный язык он бы не смог. Вдруг через спинку саламандры пробежала огненная полоска – словно пучок искр вырвался в темноту ночи. И разом зашевелилось все вокруг: из кустов, из-под хвойной подстилки, коряг и корней, как языки пламени, потекли саламандры на середину поляны. Казалось, будто целая армия, неся факелы, готова схватиться с суровым противником.

Собравшись вместе, саламандры слились в общую массу и вновь рассыпались огненными шарами, которые стали кататься в неведомом порядке, по временам перепрыгивали друг через друга, зависали на несколько секунд в воздухе и снова раскатывались. Юра с удивлением наблюдал за этой странной пляской, которая длилась неопределенное время. Присмотревшись, он увидел, что саламандры собрали большую кучу хвороста. Утомленный загадочной игрой света и тьмы, он ощутил, как слипаются веки и тяжелеет голова. Внезапно собравшиеся в одну общую массу шары воспламенились костром. Огонь затрещал сухим фейерверком, осветил поляну, заставил дрожать воздух, разметал искры под самое небо; тьма отступила дальше, в чащу. Юноше стало тепло. Засыпая, он чувствовал, как саламандры обвивают его тело мягким игольчатым мхом, и думал о том, что утром непременно вернется домой.

***

Мох был как пушистый зеленый плед, которым они с братом укрывались, когда смотрели телевизор. Они еще умещались в одном кресле и, поджав ноги, громко комментировали фрагменты фильмов. А тут Сережка – ну и зануда! То штаны поменять, то поиграй с ним. Скорей бы мать пришла. Сама родила, сама пусть и занимается.

- Ну потитай сказку! Поделжи мишку! – канючит Серый. Переглянулись мы и решили запихать его в кладовку, чтоб не мешал.

Реву было! Ничего – поорет и перестанет – так часто и отец говорил. Сделали мы телевизор погромче и постарались не обращать внимания на детские капризы. Но младший не унимался.

- Может, выпустим?

- Манипулирует, - отрезал брат. И я, глядя на его невозмутимое спокойствие, тоже заставил себя быть хладнокровным.

Потом стало тихо. Мы досмотрели фильм и пошли гулять, позабыв о брате. Пришли домой, когда уже вечерело. Родители были дома. Сережка сидел над тарелкой с кашей.

- Пока не съешь, из-за стола не выйдешь, - твердил отец. Если родители говорят такое, они всегда правы. В любой борьбе должен быть победитель и проигравший. Так вот, в этой вечной борьбе между родителями и детьми последние – заведомо проигравшие.

Но Сережка не хотел есть. Он был бледный и как будто постаревший. Да-да, на миг мне показалось, что взгляд его принял выражение лица нашего недавно умершего деда.

- А почему Сережа был в кладовке? – спросила мать, заметив наше возвращение. Я замычал, еще не зная, что сказать, так как не подготовился к этой ситуации. Но мой находчивый брат опередил меня:

- Попросил в прятки поиграть и не захотел выходить оттуда.

- Ничего, зато выспался там, - твердо сказал отец, подмигнув нам. Моя совесть теперь была чиста.

«Совесть – лучший контролер», - такую надпись можно было часто видеть в разных местах, особенно в транспорте. Моему старшему брату стоило позавидовать в умении держать контроль над собой, потому что с совестью у него, очевидно, был полный порядок…