Рикошет. Его идеальная жертва

Дверь аудитории закрыта.

А у входа, прислонившись плечом к деревянному косяку и сливаясь с тенями, стоит он.

Ястребов…имени я до сих пор не знаю.

На нем снова эта глухая черная форма, берцы, руки скрещены на груди.

На левой скуле покраснение — след от моей вчерашней пощечины.

Он смотрит на меня своими невыносимыми, прозрачно-зелеными глазами, и в этом взгляде нет ни капли удивления.

Он будто ждал меня здесь, словно знал, что я не уеду, знал, куда я пойду прятаться.

— Почему не плачешь, Седьмая? — его голос эхом разносится по пустой аудитории.

Ровный, безжалостный, он бьет по натянутым нервам, как смычок по порванной струне.

— Папочка не взял трубку? Или ты еще не придумала, как объяснить майору Соколову фото с чужой рукой на твоем бедре?

Мой страх, липкий и холодный, мгновенно сгорает во вспышке ослепительной, кристально чистой ярости. Адреналин бьет в голову так сильно, что в ушах начинает звенеть.

— Это твоя работа, — чеканю я, не сдвинувшись с места, мой голос звучит на удивление твердо. — Твои дешевые сливы, эта грязь…

Он медленно отрывается от двери и начинает спускаться по ступеням амфитеатра ко мне.

Его движения бесшумны, текучи, как у крупного хищника, загнавшего добычу в угол.

С каждым его шагом воздух в аудитории становится всё плотнее, словно он выкачивает отсюда весь кислород, заполняя пространство собой.

— Я просто включил свет в твоем террариуме, Соколова.

Он спускается еще на один ряд.

— Показал тебе, чего стоят твои друзья и твой ручной мажор, когда начинает пахнуть жареным. Иллюзии всегда разбиваются больно.

Он останавливается в двух шагах от меня. От него пахнет крепким табаком и чем-то неуловимо жестким, запахом мужской агрессии.

— Ты доволен? — я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Уничтожил репутацию девчонки в интернете. Герой. Тебе, наверное, очень гордо от этого. Чувствуешь себя победителем?

Его челюсти сжимаются, желваки перекатываются под кожей. Взгляд тяжелеет, становится почти осязаемым, физически давящим на плечи.

Но я все равно делаю шаг вперед, сокращаю дистанцию до критического минимума.

— Ты жалкий, — выплевываю я ему в лицо, и каждое мое слово сочится ядом. — Мстишь мне за то, что не можешь достать моего отца? Прячешься за фейковыми аккаунтами, потому что в реальной жизни ты просто откинувшийся зек, который может только бить исподтишка? Кем бы ты ни был, ты трус, такой же, как Дима.

В его зеленых глазах вспыхивает темное пламя, а маска холодного контроля трескается.

Он делает бросок, быстрый, нечеловечески резкий, как удар хлыста. Я даже не успеваю моргнуть, как его ладони с пугающим грохотом опускаются на край парты по обе стороны от моих бедер.

Он запирает меня в ловушку из своего крепкого тела и старого дерева. Охранник нависает надо мной, его лицо оказывается в считанных сантиметрах от моего.

Я инстинктивно вжимаюсь поясницей в стол, задыхаясь от близости, но не отвожу взгляд.

— Жалкий? — его голос падает до угрожающего, вибрирующего шепота, от которого крошечные волоски на моих руках встают дыбом. — Ты ничего не знаешь о том, что такое жалость, принцесса. Ты всю жизнь жрала розовые хлопья, спала на шелковых простынях и верила в сказки папочки, пока другие захлебывались кровью из-за твоей гребаной семьи.

— Так расскажи мне! — кричу я прямо ему в губы, больше не в силах сдерживаться.

Горячие, злые слезы всё-таки прорываются, обжигая щеки.

— Хватит говорить загадками! Хватит играть со мной! Кто такой Денис Ястребов?! Что мой отец сделал с твоим братом?!

Он замирает.

Я физически ощущаю, как вздрагивает его тело, вижу, как дергается кадык на его шее. Как в прозрачных глазах на секунду мелькает такая бездонная, живая, кровоточащая боль, что у меня перехватывает дыхание.

Его пальцы, сжимающие край парты, белеют от напряжения. Старое дерево под ними тихо, жалобно трещит.

— Ты уверена, что хочешь это знать? — хрипло спрашивает он.

Его дыхание обжигает мне скулу, но в этом вопросе нет угрозы, только мрачное предупреждение.

— Уверена, что сможешь с этим жить? Потому что если я расскажу тебе правду, Соколова, ты больше никогда не сможешь смотреть на своего папашу прежними глазами. Твой идеальный мир сдохнет прямо здесь, на этой парте.

— Мой мир уже сдох, — шепчу я, глядя в его глаза и не пытаясь вытереть слезы. — Благодаря тебе, так что мне нечего терять. Говори.

Мы стоим так непозволительно близко, что я чувствую, как тяжело и неровно вздымается его грудь, едва соприкасаясь с моей.

Напряжение между нами искрит, как оголенный провод, брошенный в лужу. Это больше не просто ненависть жертвы и палача.

Это что-то больное, темное и разрушительное, что связывает нас намертво в этой пустой аудитории.

Ястреб медленно отрывает одну руку от парты.

Я не дергаюсь, не отстраняюсь, когда его жесткие, мозолистые пальцы касаются моей щеки. Он стирает мокрую дорожку от слезы большим пальцем.

Одно неуловимое, почти нежное движение. Но это прикосновение обжигает сильнее удара.

— Два года назад, — его голос звучит так тихо, что мне приходится затаить дыхание, чтобы расслышать. — Пьяный ублюдок-мажор вылетел на встречку на объездной трассе. Он смял легковушку в гармошку, он сбил насмерть моего старшего брата, Дениса. А за рулем той машины сидел человек, которого твой отец опекает. Сын чиновника, с которым майор Соколов ведет дела.

Парень склоняется еще ближе ко мне.

— Твой отец приехал на место аварии первым, Седьмая. Он стер записи с камер видеонаблюдения на заправке, он лично тасовал данные моего мертвого брата при судмедэкспертизе, сделав его полностью виноватым. А когда я начал копать и нашел свидетелей...он посадил меня в СИЗО по несуществующему делу, чтобы я не мог открыть рот.

У меня подкашиваются ноги, мир перед глазами кренится, теряя очертания.

Если бы Ястреб не запер меня между своими руками, если бы я не опиралась на стол, я бы просто сползла на грязный линолеум.

— Нет... — мой голос срывается на жалкий, надломленный писк.

Я мотаю головой.

— Нет, это ложь. Папа не мог, он офицер... Он не мог так поступить...

— Мог, — безжалостно обрывает он, резко отстраняясь.

Его лицо снова превращается в непроницаемую каменную маску. Тепло его тела исчезает, оставляя меня дрожать от холода.

— И сделал. А теперь живи с этим, принцесса.

Он разворачивается, идет к выходу, отпирает дверь и выходит в коридор, даже не оглянувшись.

А я остаюсь сидеть на деревянном столе, судорожно глотая ртом пыльный воздух в пустой аудитории.