Железная хватка графа Соколова

Жизнь порой выкидывает такие коленца, что диву даешься! Для гения сыска графа Соколова головокружительные приключения начались сразу же после веселого застолья в знаменитом московском трактире.

Трактир Егорова

Первые дни сентября 1911 года выдались на редкость жаркими. Москвичи, проходя мимо дома генерал-губернатора, останавливались перед громадным уличным термометром. Бруснично-яркий спирт, залитый в него, переваливал в полдень за отметку двадцать по Реомюру, что по Цельсию считать – поболее двадцати пяти градусов.

К вечеру духота усилилась. Солнце свалилось к горизонту, пурпурово окрашивая золотые маковки церквей. Край небосклона заволокли тучи – признак грядущей грозы. Толпа на улице заметно убавилась. Владельцы мелких лавочек закрывали ставни, навешивали на дверные заслоны десятифунтовые замки. Богатые, роскошные магазины, вроде меховщиков Михайловых на Кузнецком, братьев Елисеевых на Тверском или колбасника Григорьева, по всей старой столице продолжали торговать вовсю.

Полицейский кучер Антон, всегда сердитый, с нечесаной шапкой волос и седой дремучей бородой, остервенело гнал рессорную коляску с поднятым верхом. В коляске мягко тряслись начальник Московского охранного отделения Заварзин и граф Соколов, прозванный «гением сыска».

Антон дернул вожжу, свернул у «Национальной гостиницы» в Охотный Ряд и остановился возле кирпичного дома. Он закрутил вожжу на чугунную коновязь, протяжно зевнул и перекрестил красную пасть рта.

Над входом трактира красовалась яркая вывеска: громадная ворона, вырезанная из листа жести, с самым хищным видом держала в клюве жирный, с большими дырками розовый блин. Еще до Егорова трактир принадлежал его основателю – купцу Воронину. С той поры вывеска сохранялась и каждый год к Пасхе подновлялась.

Седоки спустились на булыжную мостовую. Рядом с гигантским атлетом-красавцем Соколовым Заварзин несколько терялся, хотя роста был немалого, на открытом симпатичном лице выделялись умные светлые глаза, под аккуратно подстриженными усами то и дело играла добродушная улыбка.

Заварзин когда-то окончил Пехотное юнкерское училище, а в мае 1898 года счастливым образом попал в Отдельный корпус жандармов. Именно по жандармской части он с успехом возглавлял различные охранные отделения, пока в январе 1910 года не возглавил Московское охранное отделение.

Возле входа под чугунным козырьком с завитушками стоял в галунной ливрее рослый швейцар. Борода, тщательно расчесанная, размерами и формой напоминала веник. Завидя важных гостей, швейцар низко поклонился. Розовая щель рта широко раззявилась.

– Со всей радостью приятно видеть дорогих гостей в нашем заведении! – и с поклоном растворил тяжеленную филенчатую дверь.

Заварзин, верный профессиональной привычке, огляделся вокруг: все ли ладно, нет ли какой подозрительной морды с бомбой за пазухой? Пройдя в вестибюль, начальник охранки перед громадным зеркалом в резной раме поправил и без того тщательный пробор. Соколов заглянул в нижний зал – для серого люда: городовых, средней руки торговцев, извозчиков-лихачей, актеров без ангажементов, литераторов без гонораров.

Известно, что трактир Егорова пришелся по вкусу художникам, актерским знаменитостям, писателям и полицейским. На верхнем этаже в двух невысоких зальцах было пристойно, чисто, уютно. Даже курить воспрещалось: хозяин был старообрядец, часто повторял: «Терпеть не люблю всякую глупость!»

При входе в зал висел древнего письма потемневший лик Богородицы. Возле него мерцал янтарный огонек неугасимой лампады. В клетке беспокойно вертела хвостом канарейка. Стену украшало потрясающее произведение, купленное по случаю на Сухаревском рынке. Картина, по мысли ее создателя, воспроизводила сцену из восточной жизни. Под кверху загнутой крышей – терраса. На ней несколько несоразмерно больших фигур желтолицых китайцев в золотых халатах и колпаках, имевших подозрительное сходство с абажурами дешевых ламп. Китайцы, как и положено, усердно дули из пиал чай ядовито-зеленого цвета. (Этот шедевр произвел такое сильное впечатление на великого Ивана Бунина, что он описал его в «Жизни Арсеньева».)

Громадная печь с открытой заслонкой трещала огнем. Шустрые лакеи прямо с шестка хватали горячие блины – жирные, румяные, с различными начинками – и растаскивали их по всему залу. Сытые, потные лица за низкими дубовыми столиками под чистыми скатертями – чудесно!

Сыщики проследовали дальше – на второй этаж, для более приличной публики.

Рихард Вагнер

В уши ударила разухабистая музыка: на невысокой эстраде оркестр балалаечников наяривал «Вдоль да по речке». Едва вошел Соколов, как музыка оборвалась. Но почти тут же балалаечники перешли на нечто невероятное, любимое гением сыска: с самым серьезным видом, почти не фальшивя, заиграли увертюру к «Лоэнгрину» Рихарда Вагнера.

Соколов вынул портмоне, щедро достал красненькую и приказал подскочившему половому:

– Музыкантам, за изящный вкус!

Старый знакомец графа, лакей Семен, молодой ярославец, одетый в чистую кумачовую навыпуск рубаху, жестко перехваченную кушаком о двух кистях, в красных козловых сапожках, подскочил к гостям:

– Наше вам почтение за прибытие! Позвольте поместить вас сюда, в удобный уголок. Все видно? Не дует-с? Что жаждете из холодных закусок? Нынче весьма упоительна малосольная семга – не рыба, а, позвольте выразиться, мечта-с. Мы ее подаем по рецепту самого Петра Великого, «Анна Монс» прозывается. Покойный государь ее предпочитал.

– Семгу или Анну Монс? – расхохотался Соколов.

– И то и другое, ваше превосходительство! Затем недурен салат «Жизнь купеческая» – рыбье ассорти в корзиночке по нашему секретному рецепту. А как мыслите об сельди залом под шубой и с солеными пурмидорами?

– Мыслю! Все тащи, Семен, только скорей.

– Не замешкаюсь, ваше превосходительство! Сами про меня знаете: одна нога здесь, а вторая уже на кухне-с. Икру, понимаю, как обычно, зернистую малосольную в тарелке с деревянной ложкой? А про угорь копченый всегда, даже во сне, поверьте, помню. Как раз свежий завоз нынче, жир с него, подлеца, слезой источается.

Заварзин, внутренне содрогаясь в предвкушении обильной трапезы, счастливо улыбнулся:

– А насчет второго горячего – имени нашего графа, имеется?

– Без этого никак нынче невозможно. Извольте в меню полюбопытствовать: называется «Граф Соколов – гений сыска». Не блюдо – сплошное упоение-с! «Графа Соколова» только тот не заказывает, кто себя не любит. Это стерлядь паровая на шампанском, фаршированная черной икрой и крабами. Затруднитесь из бассейна самолично рыбку выловить, вот, в ручки примите сачок-с. Смелее действуйте. У нас на той неделе ловил наследник купца Хлудова. С таким усердием старался, что изволил сам к рыбкам свалиться. Ей-богу! В зале народ от хохота трясся, об том даже «Утро Москвы» пропечатало. Наследник писаке деньги заплатил: лестно, когда все знают.

Заварзин заловил в сачок самую крупную и верткую стерлядь. Семен одобрил:

– Хорошая животная, норовистая, вон как хвостом полощет… Что тебе лошадь породистая. – Угодливо рассмеялся. – Вот мы ее этапом под конвоем на кухню, самое приличное ей место там, хи-хи. А большой графинчик, самый ледяной, уже вам на стол несут. Приятного апетикта!

Загадочное дело

С наслаждением вытянули по рюмке смирновской перцовки, тридцатипятиградусной. Закусили солеными груздями, только захрустели их крепкие шляпки. На душе стало замечательно.

Заварзин решил, что самое время приступать к делу, для которого позвал гения сыска в трактир. Чуть склонившись к Соколову, негромко произнес:

– Дорогой Аполлинарий Николаевич, мы думали, что террористы закончили свою пагубную деятельность, ан нет… Снова дела начинаются самые серьезные.

– Свежие агентурные сведения? – Соколов с любопытством глядел на собеседника.

– Да, наш ценный осведомитель совершенно определенно указал на некоего саратовского зубного врача Бренера. Осведомитель уверяет, что у этого Бренера хранится динамит, подложные паспортные книжки и нелегальная литература. Товарищ министра внутренних дел Лыкошин приказал нам заниматься этим делом, ибо еще в истории со скрипачом-виртуозом Казариным ты сам, граф, установил: следы из Саратова ведут в Москву. И я направил туда своего сотрудника… – Заварзин замолк, с лукавой улыбкой многозначительно поглядывая на Соколова.

Соколов спросил:

– Сергей Васильевич, ты что смеешься? Направил и направил…

– Дело в том, что этого сотрудника зовут Сильвестр Петухов.

Соколов расхохотался:

– Как же, поучил я малость этого нахала, когда тот служил адъютантом генерал-губернатора Гершельмана.

Заварзин примиряюще молвил:

– Молод да глуп – за то и бьют. Еще ума, глядишь, и наберется. Вот я и направил его провести обыск в доме Бренера и при обнаружении компрометирующих предметов арестовать дантиста.

– Результат? – Соколов вопросительно взглянул на собеседника.

Заварзин вздохнул:

– Хотели преступников схватить с поличным, ведь суды нынче капризные, требуют всех доказательств, а коли нет их, так порой убийц на свободу отпускают.

Увы, не выгорело у нас дело! Сильвестр Петухов доложил: «Перерыли весь дом, ни взрывчатки, ни прокламаций – ничегошеньки нет!»

– Стало быть, Бренер успел вынести из дома, перепрятал?

– Исключается! Лыкошин, учитывая важность дела, направил в Саратов самого Евстратия Медникова – начальника наружной службы всей империи.

– Да, Евстратий Павлович человек ухватистый, сквозь землю видит! – согласился Соколов.

Заварзин продолжал:

– Тот со своими топтунами почти две недели вели наблюдение. Ни Бренер, ни другие ничего из дома подозрительного не выносили. Сам Бренер не мог знать, что у него обыск готовится.

– Значит, твой агент сообщил ложные сведения.

Заварзин еще более понизил голос:

– Это исключается. Агент отлично зарекомендовал себя. Он любит деньги, женщин и ненавидит революционеров. Сегодня он должен привезти из Варшавы список большевистской агентуры в России, уточнить сведения о намечающихся экспроприациях и возможных терактах. Он уже донес мне, что взрывчатку должны доставить из Саратова. Сегодня вечером возьмем с собой Сильвестра и поедем на нелегальную квартиру, где я поселил этого важнейшего осведомителя.

– Новый Евно Азеф?

В это время подлетел лакей, сгрузил на стол лоснящуюся жиром малосольную семгу, копченых угрей, крепкие шляпки соленых белых грибов, в серебряной миске квадрат паюсной икры.

Выпили еще по одной, Заварзин продолжил:

– До Азефа мой осведомитель не тянет, но может многое. Ведь он свой человек в большевистском ЦК, вхож к самому Ульянову!

– Дай-то Бог!

– Аполлинарий Николаевич, ты не возражаешь, если я приглашу к нашему столу Петухова? Мне хочется помирить вас. Ведь нам всем придется работать по саратовскому делу… Более того, Лыкошин настоятельно рекомендовал передать тебе, Аполлинарий Николаевич, моего секретного агента. С ним уже работает Петухов. Агентурная кличка агента Хорек. Сам Петухов сейчас в охранном отделении, занимается картотекой дактилоскопии.

– Ну и пригласи.

…Через минуту кучер Антон несся на Тверской бульвар, в охранное отделение, с приказом Петухову: «Срочно прибыть в трактир Егорова!»

Заклятые друзья

Вскоре прибыл Сильвестр Петухов. Он с удивлением и некоторым страхом глядел на Соколова. Тот положил свою ручищу на костлявое плечо Сильвестра, добродушно произнес:

– Выпьем за примирение народов.

Сильвестр виновато опустил глаза:

– И вы, Аполлинарий Николаевич, простите мою неуместную горячность. Ведь хотел как лучше…

Заварзин поспешил переменить тему разговора. Он с горечью произнес:

– Сейчас даже не верится, что где-то сидят выродки рода человеческого, готовят террористические акты, жаждут кровь пролить…

– Заметь: пролить кровь лучших русских людей, – добавил Соколов. – Кстати, этот агент, к которому нынче поедем, что за фигура?

Заварзин оглянулся и, хотя за соседним столом никто не сидел, наклонился к Соколову и сказал вполголоса:

– Его настоящего имени я министру не открою. Даже Сильвестр, который с ним работает, имеет об этом осведомителе лишь общие сведения.

Сильвестр согласно кивнул:

– И все же Аполлинарий Николаевич должен знать, что Хорьку около тридцати пяти лет. Он из семьи крупного военного. Учился в Николаевской морской академии, подавал большие надежды. Но…

Заварзин продолжил:

– Но получил влечение к бредовым марксидовым идеям. Эсеры тут как тут, подхватили его. Их мозговой и организационный трест – Борис Савинков – стал чуть ли не другом Хорька. Особенно после того, как Савинков попался в шестом году и ждал исполнения смертного приговора. Хорек участвовал в его фантастическом освобождении. Сам Савинков дал деру за границу. Хорек ездил к нему в Женеву. И вот теперь, – Заварзин задышал в ухо Соколова, – руководители партии эсеров Виктор Чернов и Борис Савинков готовят взрыв на железной дороге. Хотят пустить под откос поезд с императором и его августейшей семьей… Хорек – первая скрипка в этом деле. Уезжал в Петербург на тайное совещание, где все роли расписывались. Сегодня утром вернулся поездом номер сто в семь сорок два – наружная служба проследила его до дому. Мы с помощью Хорька схватим всю банду с поличным.

– Но почему Хорек вдруг стал сотрудничать с нами?

– История обычная: мы его застукали, когда он перевозил взрывчатку. Выбор у него оказался невелик: или в петлю, или к нам. Понятно, выбрал последнее. К тому же у него произошло полное разочарование в терроре. Ведь все эти гоцы, гершуни, каляевы, фиалки при ближайшем знакомстве вызывают лишь отвращение. Это страшные эгоисты, лишенные дара сострадать. Чтобы получить деньги на пьянство, кокаин, разврат, они готовы убивать.

– Другие – кровавые маньяки. Они прикрывают свое психическое расстройство якобы возвышенными идеями «борьбы за светлые идеи», – добавил Соколов.

– А к простому народу эти типы всегда относятся презрительно, – вставил Сильвестр.

«Анна Монс»

Соколов поднял бровь:

– Хорек решил делом искупить свою вину? Или его прельстили деньги, которые он от вас получает?

– Думаю, что и то и другое, – сказал Заварзин. – Он весьма неравнодушен к женщинам. Но не ко всяким, а лишь к публичным. Мы поселили его на конспиративную квартиру по разным причинам. И главная: чтобы всегда был под контролем, а то прежде случалось, что неделями скрывался в каком-нибудь притоне с очередной пассией. Итак, Аполлинарий Николаевич, я передаю Хорька тебе и назначаю руководить операцией. Ты, Сильвестр, поступаешь в подчинение полковнику Соколову. Поздравляю!

Выпили еще по рюмке. Сильвестр, ласково глядя в лицо Соколова, произнес:

– Сейчас Хорек втюрился по уши в знаменитую своими безобразиями Клавку, по прозвищу Железная Нога. Клавка сотрудничает с нами. И – смешно сказать – тоже влюбилась, дни и ночи проводит с Хорьком на его конспиративной квартире в Большом Златоустинском переулке. Представляете, если молодые сыграют свадьбу, какие детишки у них родятся: папаша – террорист и осведомитель, мамаша – из публичного дома. Жаль, что Толстой умер: тема как раз для него, продолжение «Воскресения»… – Съел жульен, добавил: – Их надо видеть: Хорек – довольно щуплый, с недавних пор подслеповатый, а Клавка – что тебе гвардеец: громадного роста, сисястая, задница шире телеги. Умора! Случалось, ее из заведения мадам Карской, что на Солянке, за пьянство и драки не раз в участок доставляли, грозили этапом из Москвы выслать на родину в Курск. Что в ней нашел Хорек?

В это время, ловко удерживая на поднятой руке поднос, к столу подлетел Семен.

– «Анна Монс» – во всей красе своей, – угодливо изогнул спину.

Соколов поднял рюмку:

– Знайте, судари, что девица из Немецкой слободы Монс не только обучала юного Петра азам любви, но, кажется, стала единственной, кто в конце концов мужественно отказался разделить с грозным монархом амурное ложе. Любовь – это чувство святое, трепетное. Любой несчастный и падший имеет право на любовь. Тот же Петр свою Катерину едва ли не из-под солдатской телеги вынул, а она стала императрицей. Смешно сказать: какая-то Монс, которой впору кур пасти, бросила самого царя. Не откажи в амурных утехах Анна Монс Петру, так была бы на Руси иная императрица. Выпьем за то, чтобы госпожа удача не отказала нам…

Дом под номером 13

Вскоре Заварзин вытащил карманные часы:

– Э, да нам пора! Хорек нас ждет на «кукушке». (Так сыщики называют нелегальную квартиру.)

Вышли на улицу. Гроза закончилась. Порывами налетал ветер. Он стремительно гнал над крышами фиолетовые облака, сквозь которые проглядывала чистая луна. На горизонте время от времени громыхало, сказочно и широко озаряя полнеба.

Закутавшись в брезентовый балахон, на козлах дремал Антон. Теперь он встрепенулся, привычно заругался на лошадей:

– Ух, животные, уснули! Я вот вас, холерных, сей миг благословлю под брюхом кнутом. Модель, вишь, взяли – спать. Ну прямо тебе какие благородные.

Соколов вспрыгнул в коляску, и она аж просела.

Крепкие застоявшиеся лошадки рванули с места, весело цокая и выбивая искры из булыжной мостовой. Свежий ветер рванул в лицо. Поднялись на Лубянскую гору. На Мясницкой, за фарфоровым магазином фирмы Кузнецова, свернули вправо – в Большой Златоустинский.

– Остановись у дома Булыгиной! – приказал Сильвестр. – Стой же, антихрист, приехали!

Соколов поднял голову, прочел на стене эмалированный указатель: № 13. Дом был о трех высоких этажах, с лепниной и претензией на изящество.

– На верхнем этаже его квартира, вон угловое окно открыто, – негромко пояснил Заварзин.

– А почему он в темноте сидит? – удивился Соколов.

– Может, прикорнул малость, нас дожидаясь?

– Сейчас мы его разбудим! – захихикал Сильвестр. – Ишь, окно распахнул, а после грозы весьма прохладно сделалось. С чего бы Хорьку вспотеть? Со своей марухой утрудился, поди. Только бабы в голове. Ну и жеребец!

– Консьержка есть? – полюбопытствовал Соколов.

Заварзин ответил:

– Мы приказали домовладелице Булыгиной, чтоб не держала консьержку. Зачем нам лишние свидетели? Ключи лишь у Хорька, а теперь и у тебя, граф, будут. Пойдем за угол, вход напротив монастыря.

В переулках было пустынно. Лишь в редких окошках теплился свет. Где-то протяжно и тоскливо выла собака, да на углу прохаживался городовой.

Сильвестр открыл ключом уличную дверь. Стали подниматься по узкой, чисто вымытой лестнице с фигурными чугунными перилами. В первом лестничном марше Соколов насчитал тринадцать ступеней.

И уже не удивился, когда они остановились против квартиры с белой эмалированной табличкой – № 13.

В подъезде – сонная тишина. Где-то на нижнем этаже заплакал ребенок. С улицы послышался шум проезжающей коляски.

Сломанный замок

Сильвестр деловито покрутил ручку старинного механического звонка – влево-вправо. На скрежещущий звук бронзовых зубцов никто не отозвался. Еще и еще раз – гробовая тишина.

Сильвестр удивленно почесал кадык:

– Что это мой дорогой друг, упился, что ль?

– Или возлюбленную пошел провожать да малость задержался, – задумчиво произнес Заварзин. – Подождем его в квартире. Открой дверь, Сильвестр!

Тот достал английский ключ и стал прилаживать его к замочной прорези – и так и этак. После минуты-другой бесплодных усилий удивленно произнес:

– Не лезет!

– Позволь мне, – вызвался Заварзин. Он долго и старательно пытался вставить ключ в замок. Улыбнулся. – Нет, и у меня не выходит! Кажется, в прорезь что-то попало. – Он вопросительно смотрел на Сильвестра. – Что-то случилось?

– Павел Павлович, позвольте я через крышу в окно влезу и открою замок изнутри.

Заварзин отрицательно помотал головой:

– Мы нарочно такую квартиру подобрали, чтобы влезть было сложно. Над угловым окном на крыше кирпичная кладка – украшение такое. Чтобы ты, поручик, не грохнулся, надо тебя привязать веревкой к трубе. Еще надо страховать на мокрой крыше и в темноте. Да и где веревку сейчас взять? Опасно…

– И что? – с запальчивой готовностью произнес Сильвестр. – Возьмем у дворника.

Заварзин негромко, иронически произнес:

– Еще пожарных вызовем, весь околоток соберем возле «кукушки»? Засветим ее? А завтра, – Заварзин выразительно ткнул пальцем в сторону квартиры, – его в другое место перевозить? – И он вновь яростно покрутил звонок – без результата.

Тогда вступил в дело Соколов:

– Я знаю, что делать. Известный в прошлом взломщик сейфов Буня Бронштейн, а ныне мой сторож и клеврет, откроет эту дверь столь же легко, как бутылку «Трехгорного» пива. – Обратился к Сильвестру: – Поручик, сбегайте в соседнюю аптеку, что на углу Спасо-Глинищевского переулка, позвоните мне домой, что у Красных ворот, номер телефона 13–77. Пусть срочно приедет Буня да прихватит с собой необходимые инструменты!

Виртуоз

Не прошло и полчаса, как со стороны Мясницкой послышалось дробное цоканье копыт по мостовой – то на лихаче к месту событий несся Буня. Сыщики ожидали его у входа.

Прибывший специалист по чужим замкам с неожиданной прытью соскочил с коляски. Одежда на нем была фантастичной: поросшую буйным волосом широкую грудь обтягивал зеленый махровый халат, на ногах – ночные шлепанцы. Шнифер сделал общий поклон:

– Шалом! Надеюсь, мой скромный наряд никого не смущает? Мне было сказано: «Беги со всех ног, как на пожар!» Вот я и прибежал.

– Извини, Буня, что беспокоим тебя среди ночи! – сказал Соколов.

– Мой старый папа Бронштейн говорил: «Не желай себе конца тревог, ибо с тревогами оканчивается жизнь». Что мне надо делать?

– Открыть замок, поднимемся наверх.

Остановились у тринадцатой квартиры. Буня презрительно глядел на дверь.

Заварзин спросил:

– А где ж инструментарий?

Буня усмехнулся:

– Я почему-то думал, что вам надо дверцу эту отомкнуть! А вам интересна не работа, а чемодан с буравами, долотом, клещами, сверлами и фомками? Тогда вам нужен не я, а магазин слесарного инструмента Роберта Кенца – это рядом, в Милютинском переулке, дом Обидиной.

Заварзин с любопытством наблюдал за знаменитым взломщиком, имя которого ему было известно по судебным газетным хроникам.

Тот продолжал рассуждать:

– Не обижайтесь, но ваш смешной случай напоминает тот, что был у меня в одна тысяча восемьсот семьдесят девятом году. Я тогда в Берлине почти случайно попал в Рейсхбанк, что на Ягерштрассе. Там стоял новейший сейф фабрики Крамера из Митавы. Говорили, что его без ключей открыть невозможно. Так уверяю вам, что я вскрыл сейф быстрей, чем вы успеете себе чихнуть. И я взял «цифру». Полиция как безумная искала меня на всех вокзалах и загородных дорогах.

– А где же вы прятались? – профессионально заинтересовался Заварзин.