Русская сила графа Соколова

– Пусть станется по-твоему, гений сыска! Звали девушку Вера Трещалина. Весьма смазливая, скромная, лишь в прошлом году приехала из никому не ведомого глухого села Чекушкино, что в непроходимых лесах Смоленской губернии. Вера девушка малограмотная, но весьма хорошая швея. Она неплохо устроилась. У нее завелись выгодные заказчицы. Прилично зарабатывала. Появился жених по фамилии Калугин – официант из ресторана «Волга», что на Балчуге. Все шло к свадьбе, все шло удачно. Соседка видела ее уравновешенной, даже веселой. Вчера вечером, как утверждают соседи, девушка вернулась из синематографа около десяти вечера. По показаниям тех же свидетелей, утром пришел к Трещалиной печной мастер, чтобы закончить прежде начатую работу, но с диким криком выскочил из ее квартиры: «Караул, висит, висит!» Вызвали полицию. Нашли висящий труп. И рядом эта книга с подчеркнутым стихотворением.

Соколов внимательно слушал. Он с интересом спросил:

– Аркадий Францевич, из чего ты заключил, что девица малограмотна?

Кошко снова полез в портфель и вынул из него листок бумаги, исписанный каракулями.

– Это письмо родителям, – объяснил Кошко. – Трещалина начала сочинять его, но не закончила, наложила на себя руки. Взгляни, граф, и тебе станет все ясно.

– Скажи, а другие книги у покойной в жилище есть? Кошко пожал плечами:

– Других нет, но какое это имеет значение?

– А такое, что девушку убили.

Кошко засмеялся:

– Забавно получается! Я все утро занимался этим делом, соседей и родственника опросил, с женихом беседовал и пришел к твердому убеждению – это самоубийство. А наш гений сыска, сидя за аппетитным столом, закусывая водочку селедочкой, самоуверенно вынес вердикт: убийство!

Соколов спокойно ответил:

– Посуди сам: девица еще накануне усердно работала, шила. Была веселой и общительной. Собиралась замуж. И вдруг ни с того ни с сего залезла в петлю. Где логика?

Кошко терпеливо стал объяснять:

– Это бывает! В психиатрии называется «депрессивный синдром». Характеризуется общим торможением всех нервных механизмов.

Соколов насмешливо покачал головой:

– Ну-ну! Еще расскажи мне, что этот синдром встречается в начальных стадиях шизофрении и его очень трудно заметить. Вот ты, главный московский сыскарь, ответь мне: каким образом и где малограмотная девушка отыскала стихотворение «Эпитафия», которое точно указывает на действие, которое она совершит, прочитала, подчеркнула и положила на видное место?

Кошко что-то промычал, но, будучи человеком умным, а потому не очень упрямым, согласно кивнул:

– Да, в рассуждениях твоих логики больше, чем в этом самоубийстве! – Перевел взгляд на доктора Павловского: – Григорий Михайлович, осмотри труп внимательней. Если возникнут малейшие сомнения, отправь в полицейский морг к Лукичу и сделай вскрытие.

Ирошников заканючил:

– Эх, несчастная жизнь полицейского! Не успеешь кусок в рот засунуть, как тебя тут же к покойнику командируют.

– Ты, Юрий Павлович, не похудеешь, чрево у тебя обильное! – успокоил Соколов. – Ну а чтобы вам, друзья, не было скучно, мы с Аркадием Францевичем составим вам компанию. – Посмотрел с коварной улыбкой на Кошко: – Ведь так, друг дорогой? Хочется стариной тряхнуть, с друзьями-сыскарями в одном котле повариться.

Начальник сыска торопливо заверил:

– С тобой, Аполлинарий Николаевич, куда угодно! Да и честь нам – сам знаменитый Соколов почтил… Теперь в уголовной полиции разговоров хватит на неделю.

* * *

Лакеи через весь зал на серебряном подносе несли красиво оформленное блюдо.

Егоров расшаркался и торжественно провозгласил:

– Извольте откушать, господа полицейские, наше фирменное блюдо «Граф Соколов» – паровая стерлядь, фаршированная черной и красной икрой, а также крабами. Подается в приятном окружении крупных лангустов. Вкус, как всегда, самый изумительный-с!

– И водки еще прикажи подать! – сказал Кошко. – «Смирновской», тридцать первый номер.

Глас народа

Сыщики вышли на шумный Охотный ряд, заставленный палатками и магазинами торговцев. Москва жила бурной, напряженной жизнью: широко гуляла, торговала, покупала, справляла свадьбы и крестины, хоронила, громыхала трамваями, кишела множеством разнообразного люда, все время куда-то спешившего.

Сыщики забрались в полицейские сани, укутались двумя большими медвежьими шкурами, которые извозчик предупредительно уносил в кучерскую комнату трактира.

– Чтобы не простыли!

Кучер погнал пару сильных, застоявшихся лошадок через Красную площадь, затем свернул влево – на Варварку. Уже минут через десять сыщики подкатили к трехэтажному дому на углу Солянки и Подкопаевского переулка, напротив церкви Рождества.

Возле подъезда стояло несколько человек – старушки в темных платочках, высокий старик в темных очках и заячьем треухе, молодая толстая баба, перевязанная крест-накрест платком, и среднего роста мастеровой в короткой железнодорожной шинели, каракулевой шапке с кокардой.

Последний и оказался дядей покойной.

При виде полицейского начальства железнодорожник сдернул шапку, упер взгляд себе под ноги и, не обращаясь ни к кому конкретно, быстро и невнятно заговорил:

– Господа полицейские, вы покойную не вскрывайте. Мы – старообрядцы, у нас не положено по религии.

Толстая баба крикнула:

– Вы следствию наведите! Верке чего вешаться, грех страшный на душу брать? Жила в свое удовольствие – и деньги водились, и любовник захаживал… Разберитесь, а то на девушку всякий посягнуть может.

Дядя-железнодорожник махнул рукой:

– Да не слушайте ее, так мелет разное, язык без костей!

– А вы, сердечные, никак знали покойную? – спросил Соколов, обращаясь к любопытным.

– Как бы не знали, тут не мерзли. Вот переживаем.

– Хорошей была покойница?

Соседи враз затараторили:

– Уж такая славная, лучше не бывает! Всегда первой поздоровкается, расспросит про житье-бытье. Добрая девушка была. И жених ее, Калугин, как бы с горя руки на себя не наложил. Говорит: «Утоплюсь в проруби, потому как любил самозабвенно!» Вы, ваши благородия, вникните.

– Вникнем! – заверил Кошко. – Пройдем, Аполлинарий Николаевич… – И, уже войдя в подъезд – негромко, лишь Соколову: – Мне дядя убитой не нравится, подозрителен…

Последний гость

Жилище швеи состояло из прихожей, кухоньки с изразцовой печью и единственной жилой комнаты в пятнадцать метров. В комнате стояли комод, стол, застланный довольно чистой скатертью, и кровать с металлическими шишечками. Везде царил порядок, все стояло на своих местах.

Девушка, задрав подбородок, висела на толстой бельевой веревке, привязанной к спинке кровати, и вытянув вдоль пола ноги в теплых чунях. На покойной была надета новая юбка, которая аккуратно прикрывала до щиколоток ноги. На бледных щеках отчетливо проступили обильные следы румян, которые столь любят девушки, лишь недавно перебравшиеся из деревни в город.

– Положение тела полувисячее, – отметил доктор Павловский. – Одежда целая, не поврежденная.

– И юбка в таком совершенном порядке, словно девушка боялась показать голые колени или неаккуратность, – отметил Соколов.

– Девицы, прежде чем покончить с собой, нередко думают о том эффекте, который будет производить их труп, – нравоучительным тоном произнес Кошко. – Известно немало случаев, когда девушка, прежде чем покончить с собой, делала изящную прическу, надевала лучшее нижнее белье и верхнее платье.

Соколов возразил:

– Но девушке, испытывающей дикую боль во время повешения, изрядно длящуюся при таком способе повешения, как этот – полувисячий, невозможно сохранить порядок в одежде. И уж во всяком случае, не станет мазаться румянами. Если хочешь хорошо выглядеть, проще не лезть в петлю.

Кошко недовольным тоном бросил:

– Жизнь многообразна, и неразумно различные ее проявления втискивать в жесткие рамки.

Соколов заглянул под стол:

– А вот пустая бутылка «Нежинской рябины».

Тем временем открылась наружная дверь и шаром вкатился румяный с мороза Ирошников, который ездил в сыск за фотоаппаратом. Он стал протирать запотевший объектив, прилаживать треногу.

– Гений экспозиции, проявителя и закрепителя прибыл! – приветствовал его Соколов. И обратился к начальнику сыска: – Хочешь пари: прежде чем повесить Трещалину, ее убили? И убийцей никак не мог быть ее дядя.

– Почему?

– Да потому, что старообрядцы алкоголь не употребляют, а этот железнодорожник, судя по всему, рьяный ревнитель старины.

Ирошников щелкнул затвором камеры, на мгновение всех ослепив вспышкой магния. Вынимая пластинку, сказал:

– Тогда необходимо ответить на вопрос: кто последним заходил к девушке?

Кошко ответил:

– Я опросил соседей, дядю и жениха-официанта. Соседи дружно показали: «Вечером Трещалина вернулась к себе около десяти часов, была в добром расположении духа». Дворник Мартиросов свидетельствует: «Я встретился с Верой у ворот. Она была веселой, сказала, что ходила в кино, смотрела фильму про Соньку Золотую Ручку. После этого свет в ее окне был часов до двенадцати».

Соколов сказал:

– Все это подтверждает мысль: где-то ходит убийца и посмеивается над нами.

Кошко задумчиво почесал подбородок:

– Да-с, тут есть повод для размышления! – Он с нетерпением поглядел на Ирошникова: – Юрий Павлович, ты скоро закончишь фотографировать?

Ирошников весело отвечал:

– Для грозного начальника рад стараться! Все, последний снимок сделан.

– Вот бутылка и стаканы – снимешь с них отпечатки пальцев, но прежде помоги Павловскому положить труп на кровать. И выньте девицу из петли.

Павловский перерезал веревку, не тронув узла.

(Читатель моих книг знает: по характеру петли, ее вязки порой можно определить убийцу. Вот как наставляли пособия криминалистики: «Весьма важно осмотреть узлы и определить их форму, так как люди известных профессий привыкают делать узлы, свойственные их занятиям. Так, моряки делают морской узел – со скользящей петлей, ткачи тот узел, что употребляется при разрыве нитки, рыбаки – как на сетях, цыгане – так называемый заворотень и пр. Петля вместе с трупом обычно отправляется в морг».)

Загадка

Девушку положили на кровать, обнажили тело. Кошко сказал:

– Юрий Павлович, садись за стол и пиши протокол! Павловский внимательно осмотрел труп.

Кошко задумчиво покрутил головой, обратился к медику, тоном подражая Соколову:

– Ну, великий эксперт Павловский, что обнаружил? Тот начал диктовать:

– Смерть наступила в результате обтурационной асфиксии. Судя по состоянию трупных пятен, температуре тела и окоченению, девушка скончалась двенадцать— четырнадцать часов назад, то есть в полночь. На коже возле странгуляционной борозды заметны с левой стороны шеи множественные повреждения в виде полулунных и продольных ссадин. На руках есть несколько слабо выраженных ссадин и синяков – следы борьбы. Уверен, прав Аполлинарий Николаевич, – это убийство.

– Да-с! – Начальник сыска, заложив руки за спину, прошелся из угла в угол. – Нежданный поворот дела. – Пожал руку Соколову. – Признаюсь, я готов был выдать разрешение на похороны. Видно, сама судьба свела сегодня нас вместе…

– Дабы отыскать и наказать виновного! – закончил с улыбкой Соколов. – Но это заслуга не моя. Изощренность убийцы и любовь к изящной словесности выдали его с головой. Повреждения на шее говорят: прежде чем засунуть девушку в петлю, преступник душил ее руками.

– Но кому понадобилась смерть этого юного существа?

– Кому-то понадобилась! И вряд ли с целью ограбления: те крохи, что скопила девушка, не тронули – несколько жалких рублей ты сам обнаружил в комоде среди белья.

– Может, ради получения страховки?

– Это надо выяснять. Но страховочного полиса ты, Аркадий Францевич, не обнаружил. Стало быть, корыстные мотивы можно исключить.

Кошко вновь начал расхаживать из угла в угол. Он задумчиво произнес:

– И все же, может, убийца – дядя-железнодорожник? Ведь он вчера вечером посетил убитую? Пожалуй, его следует арестовать.

Соколов вопросительно поднял бровь:

– Мотивы преступления?

– Вот он сам их и расскажет.

Павловский, отличавшийся дотошностью в деле, за что был уважаем начальством, добавил:

– От девушки исходит легкий запах алкоголя. Видимо, перед смертью пила вино.

– «Нежинскую рябину», – уточнил Соколов. – Но есть одна персона, которая достойна нашего всяческого внимания, – лакей ресторана «Волга» Калугин. Если он от горя еще не утопился в проруби, надо встретиться с ним и задать несколько вопросов. И главный: чем он занимался сегодня в полночь?

Кошко согласно кивнул:

– Да, теперь же едем! Полагаю, что ты, Аполлинарий Николаевич, нас не бросишь в трудную минуту?

– Не брошу, мне это дело интересно.

– Григорий Михайлович, отправляйся в морг к Лукичу – отвези труп, а мы с Аполлинарием Николаевичем – в «Волгу».

– Меня возьмите с собой, – попросил Ирошников. – Давно ведь обещали взять на дело. Я вам помехой не буду.

– Мне больше нравится, когда каждый занимается своим делом, – заметил Соколов.

В пику ему Кошко возразил:

– А почему бы Юрию Павловичу с нами не поехать на задержание? Стрельбы, полагаю, не будет.

Ирошников бойко отвечал:

– А хоть и будет, я не шибко боюсь. Мне даже нравится запах пороха.

– Ишь, наш фотограф страсть какой отчаянный, – произнес Кошко. – Поехали!

Печальный груз

Соколов, заметив на противоположной стороне повозку, по-разбойничьи свистнул:

– Сюда!

Подкатили грузовые сани, запряженные битюгом. В сани погрузили завернутый в простыню труп девушки.

Кошко приказал возчику:

– Знаешь полицейский морг на Скобелевской площади? Доставишь груз туда в целости и сохранности, номер девятьсот семьдесят один. Сдашь в юдоль печали и воздыханий под расписку. Завтра утром расписку привезешь в сыск в Большом Гнездниковском.

Возчик, недовольный бесплатной и неприятной работой, сердито хлопнул вожжами:

– Доставлю, не простужу! – и погнал в морг, что размещался напротив памятника генералу Скобелеву.

(В советское время он был снесен, а позже на этом месте был воздвигнут памятник Юрию Долгорукому.)

Павловский примостился на облучок рядом с кучером.

Остальные завернулись в какой-то истертый мех. Путь лежал через мост в Замоскворечье.

Вскоре полицейское начальство подкатило к «Волге».

Кошко, желая быть остроумным не меньше Соколова, предложил:

– Давайте откушаем! После обеда мы успели проголодаться. Сядем за столик, выясним, какого лакея, или по нынешней моде – официанта, зовут Калугиным, присмотримся к нему, к поведению, побеседуем с его товарищами по службе, а потом возьмем подозреваемого под белы рученьки и – в Гнездниковский.

– Прекрасная идея, Аркадий Францевич, – поддержал фотограф.

Вскоре жизнь показала, что решение это было едва ли не пагубным.

«Отворите мне темницу…»

Ресторан «Волга» множеством зеркал в вестибюле и залах, статуями нимф и неприличных сатиров претендовал на респектабельность. И если второй, чистый этаж по неведомой причине понравился офицерам, которые сюда приходили компаниями, а также со своими или чужими женами, то нижний этаж стал местом встреч темных личностей и нетрезвых загулов. Здание выкупило Общество официантов, и большая часть доходов шла этой организации.

Около входа мерзли на легких саночках лихачи. На лошадей были наброшены попоны, морды покрылись изморозью. Каждый надеялся на фартового седока из загулявших офицеров или купцов, которые станут швырять деньгами.

Сыщики для начала зашли на «черную» половину – по узкой лестнице на высокий цокольный этаж. В зале царил полумрак – от плохого освещения. Здесь гуляли мелкие жулики, мошенники и аферисты. В зале пахло подгорелой пищей и дымом. И происходило это по той причине, что прямо за стенкой помещалась кухня с громадной плитой, откуда чад и разнообразные по гамме миазмы вползали в зал для гостей.

Десятки людей обоего пола сидели за столами, сдвигали рюмки, выкрикивали тосты, обнимались, лобызались, жевали, спорили, кричали. Все было пьяным-пьяно, все гудело и наслаждалось загулом. Лакеи носились с подносами, нагруженными тарелками, бутылками, графинами, с непостижимой ловкостью балансируя ими на одной руке.

На небольшую низкую эстраду вышел в засаленном фраке распорядитель. Пытаясь перекричать зал, выпалил:

– Знаменитый на весь мир русский самородок Василий Пафнутьевич Охлобыстин!

Ступая тяжелым нетрезвым шагом, из-за ширмы показался с громадной гармонью заросший жестким волосом мужик саженного роста, с прядями сальных волос, падавших на плечи, и с лицом цвета меди. На гармонисте была красной саржи косоворотка, расшитая цветами по высокому вороту, подпоясанная желтым жгутом с махрами на концах, ярко начищенные сапоги с высокими голенищами.

Музыкант пододвинул к самому краю эстрады стул, на который была наброшена бархатная тряпка, грузно на него опустился, перекинул ногу на ногу и уложил на поднятое колено гармонию.

В этот момент гудевший беспрерывно, словно улей, зал чуть затих. Вперив выпуклые оловянные глаза куда-то в пол, гармонист замер, словно глубоко задумался. И вдруг рванул мехи, ловкими и гибкими пальцами перебирая по ладам, грозным голосом затянул:

Отворите мне темницу.Дайте мне сиянье дня.Черноокую девицу.Черногривого коня.

Уже с конца куплета зал начал подпевать знакомые слова, сначала робко, отдельными голосами, потом расходясь все более, все громче и смелее. И вот уже громадный нетрезвый хор тянул нечто незамысловатое:

Я красавицу младуюПрежде сладко поцелую.На коня потом вскачу.Ветром буйным полечу.

Под песню, видать, пилось лучше.

К гостям вразвалку подошел лакей с уныло-длинным носом и глубоким шрамом через левую щеку, откровенно нетрезвый, лениво спросил:

– Чего желаете?

– Сесть бы нам, – сказал Ирошников.

Лакей нагло усмехнулся:

– Сажают не тут – в суде, а у нас отдыхают.

И вдруг, ломая намеченный сыщиками план, Ирошников брякнул:

– Скажи-ка, любезный, а какие столики обслуживает Калугин?

Лакей подозрительно уставился на троицу и словно враз протрезвел. Он понял, что перед ним стоят не забулдыги, к которым тут привыкли, а люди совсем другого разбора. С приторной ласковостью произнес:

– Официант Калугин на втором этаже, а я могу вас пригласить во-от за этот столик, а скатерку враз поменяем-с… Можно и к окну, но оттудова дует, как из погреба.

– Не хлопочи, – произнес Соколов. Обратился к своим: – Пошли на второй этаж. – И на ухо Ирошникову: – Язык бы тебе отрезать!

Лакей полетел по направлению к кухне, а сыщики направились на второй этаж.

Чудеса силы

Пока сыщики возвращались к вестибюлю, а оттуда по мраморной лестнице, застеленной красной истертой ковровой дорожкой, поднялись наверх, лакей взлетел по винтовой служебной лестнице на второй этаж. Он опередил сыщиков, и, когда те вошли в довольно чистый и хорошо освещенный зал, лакей что-то торопливо говорил мордатому, с короткими усиками лакею, стоявшему с пустым подносом. Долговязый внимательно слушал собеседника и все время тревожно оглядывался на вход.

Едва он заметил сыщиков, как оставил своего товарища и быстро скрылся за дверями, которые вели в служебное помещение.

Кошко удержал за рукав Соколова:

– Не надо спешить, подождем Калугина в зале и тогда пригласим на допрос…

Соколов быстро проговорил:

– А если он скроется через черную лестницу? Боюсь, ждать разбойника придется до второго пришествия.

– Не думаю.

– А я – думаю! – И гений сыска ринулся вслед за скрывшимся Калугиным.

На пути стоял длинноносый лакей, растянувший узкие губы в нахальной улыбке. Соколов схватил его за грудки:

– Что, подлец, успел шепнуть?

Длинноносый попытался оттолкнуть сыщика. Соколов оторвал его от пола, перевернул в воздухе и швырнул вниз головой. Лакей глухо стукнулся головой о каменный пол и беспомощно распластался на полу.

Соколов перепрыгнул через полумертвого лакея и понесся вперед.

Погоня

В узком служебном проходе крепко пахло приготовляемой пищей, возле раздаточной толклись официанты. Одни направлялись в мойку с грязной посудой, другие шли в зал с нагруженными подносами, третьи стояли у раздаточной и загружались тарелками.

Соколов громко произнес:

– Где Калугин?

В ответ – общее молчание. Лишь за широким барьером – видимо, повар – человек невысокого роста, толстый, с белым колпаком на румяном лице весело улыбнулся:

– Как угорелый понесся в мясной цех. Али что набедокурил?

Соколов стремительно метнулся вперед, пронесся мимо холодного цеха, овощного и моечного отделений и толкнулся в дверь, указанную человеком в колпаке. Дверь была закрыта. Сыщик долбанул кулаком:

– Открой, Калугин! Иначе худо будет!

За спиной сыщика тут же собрались лакеи, оставившие подносы и теперь с крайним любопытством наблюдавшие за сценой, обещавшей перерасти в батальную.

Румяный повар, успевший покинуть свой пост за барьером, вновь широко улыбнулся:

– Дверь прочная, изнутри задвижка, Калугин не откроет!

Соколов вытащил из кобуры свой полицейский «дрейзе», постучал рукояткой по металлической обивке дверей:

– Последний раз говорю: открой!

За дверями раздался истерический визг:

– Не входи, зарублю!

Повар громко подтвердил:

– Это точно – зарубит! Калугин трезвый тихий, а когда выпивши – пятеро не удержат.

Соколов внимательней поглядел на дверь. Она открывалась внутрь. Сыщик решил: «И не такие вышибал, а уж эту с Божьей помощью непременно выставлю!»

Он отошел шага на три назад, разогнался и подошвой громадного размера штиблета стукнул дверь. Со страшным треском вместе с коробкой она грохнулась на пол, поднялся столб пыли.

Соколов для острастки пальнул вверх из револьвера:

– Сдавайся! – и шагнул внутрь.

И в тот же момент на него с поднятым топором, которым обычно разделывают туши, бросился Калугин. Ротозеи застыли, лишь дружно испустив возглас ужаса. Мгновение – и широкое, остро отточенное лезвие топора опустится на голову графа.

Но Соколов был готов к такому повороту событий. Он метнулся на нападавшего, и тот полетел на пол. Топор упал рядом. Соколов отбросил его ногой. Калугин воспользовался мгновенной паузой, подскочил к раскрытому, видимо загодя, окну и рыбкой вылетел в него.

Соколов выглянул наружу. Калугин торопливо улепетывал прочь. Сыщик подумал: «Если подстрелю, Кошко обидится!» Он пальнул в небо.

– Стой, паразит!

Но лакей ресторана «Волга» уже скрылся за углом. В это время сыщик услыхал за спиной взволнованный голос Кошко:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.