Русская сила графа Соколова
- -
- 100%
- +
Вдруг Соколов наклонился к Сычеву:
– Девки голые уже ждут в предбаннике? Аппарат кассетами заряжен? Чего мычишь, блюститель закона?
Хотел Сычев громко крикнуть, вышло невнятным хрипом:
– Помираю! Дышать нечем…
– Небось еще поживешь. До суда обязан выдюжить. Твои показания – важные. Сегодня ты расскажешь мне, как выбивал из торговцев двести тысяч? И кто отравил Кугельского?
Сычев ухватился за руку Соколова, простонал:
– Не знаю… Отпустите, денег дам…
Соколов вырвал руку, заверил:
– Ты, харьковский Пинкертон, прославишься на всю Россию, о тебе газеты всякий срам напишут.
Сычев уже не порывался к выходу. Он лежал распластанным, изнемогшим, тяжко дыша, выпучивая глаза.
Соколов швырнул веники на лицо полуобморочного Сычева. Затем обернул свои чресла полотенцем и, розовый, приятно разгоряченный, появился в предбаннике.
ВоспитаниеТут ждало сыщика ожидаемое и замечательное зрелище. Все три девицы, сияя юной прелестью, в соблазнительных позах, голыми сидели на широкой лавке и, не скрывая восторга, радостно улыбались атлету-красавцу.
– Замечательное зрелище! – расхохотался Соколов. – Господь наградил вас, дур, такой невероятной и притягивающей красотой, а вы поганите свои божественные души дешевым развратом. Где Годлевский и Ярошинский?
Девицы простодушно отвечали:
– Они с утра тут были. Баню протопили и уехали.
– Почему уехали? – удивился сыщик.
– Им так приказал господин Сычев. Сегодня сюда не заглянут.
– А вы, стало быть, тут постоянно пребываете?
За всех отвечала Галя:
– Не, мы от мадам Гофштейн. Сюда нас, как самых красивых, господин Сычев иногда требует.
Дверь парилки медленно, со скрипом растворилась – то жаждал выползти на свет божий Сычев.
Соколов изумился:
– Куда ты, сердечный? Рано, рано собрался дышать свежим аэром. Погрейся еще, размягчи свою жестокую натуру!
Соколов подхватил Сычева под мышки, отшвырнул его обратно в парилку – на пол. Затем захлопнул дверь, припер ее поленом. Обратился к девицам:
– Вы, дурочки, и впрямь решили, что граф Соколов будет наслаждаться вашей продажной красотой? Вы, гетеры бесстыдные, являетесь пособницами преступников, ибо хотели заманить служивого человека в ваши гнусные сети. И меня Сычев стал бы шантажировать непристойными фото. Я должен был бы арестовать вас. Но даю шанс: сейчас я начну считать, и, кто после счета «три» останется здесь, того я нынче же посажу в тюрьму. Уразумели? Раз, два…
Обнаженные девицы, сшибаясь лбами, бросились в узкую дверь. Соколов собрал их одежду и вышвырнул вслед. Затем удовлетворенно произнес:
– Ну а теперь надо воспитать еще одного приспешника злодеев!
Соколов взял кочергу, стоявшую в углу, подошел к замаскированному объективу и с силой ударил по линзе рукоятью. Раздался звон – линза разлетелась на мелкие осколки. После этого сыщик неспешно вышел из бани. Под дощатой пристройкой он увидал готового заплакать человека с большими пейсами и черной, как сажа, большой бородой. Это был Зильберштейн из «Де Ламитье».
Соколов выволок его за шиворот, заглянул в лицо:
– Где пластины?
Фотограф что-то испуганно промычал. Тогда Соколов ухватился за край дощатой пристройки, малость напрягся и отшвырнул доски в сторону. Рядом со стеной, возле камеры, аккуратной стопкой лежали кассеты с пластинами. Сыщик одну за другой засветил их. Затем взял треногу с камерой. Был соблазн: разнести ее о стену. Но в последний момент пожалел тихо всхлипывавшего фотографа – швырнул аппарат:
– Убирайся вон, паршивый!.. – и подумал: «Ну, самое время начинать допрос!»
ДопросСыщик вернулся вовремя.
Сычев представлял жалкое зрелище – он недвижимо лежал на полу парилки, раскинув руки, тяжело дыша открытым ртом.
Соколов принес шайку холодной воды и обдал ею Сычева, спросил:
– Еще попарить? Или готов показания давать?
Сычев выдавил:
– Ла-а… готов…
Соколов подхватил его, выволок в предбанник, налил холодного кваса. Тот жадно выпил две большие пивные кружки и, отдыхиваясь, сказал:
– Виновен, понукал торговцев деньги платить, как бы за нашу службу. Потому что жалованье малое…
– Сколько требовал?
– Двести тысяч.
Соколов достал загодя припасенные листы бумаги, протянул вечное перо:
– Сиди пиши своей рукой: кто ходил требовать, когда и к кому?
Сычев заскрипел пером. Соколов накинул ему на плечи полотенце, а сам облачился в мундир. В кармане пиджака Сычева нашел револьвер, забрал его. Затем заглянул через плечо Сычева, пробежал глазами показания, строго сказал:
– Почему не указываешь, кто отравил Кугельского, кто жег лавки и кто избивал Бродского? И пиши, что взял деньги у него.
Сычев упрямо повторил:
– Деньги не брал, Кугельского отравил Бродский… Это на суде доказано.
Соколов сквозь густые усы презрительно процедил:
– Эх, говоришь, что храбрым кавалеристом был! Шалил, а ответ не умеешь давать? Трус ты, Сычев, а не кавалерист. Я ведь знаю, как ты тут делами вертел. Кугельский учил торговцев двести тысяч не платить, и ты это прознал. И стал Кугельский вам как кость в горле. Вам его убрать надо было. А тут, по пьянке, ты Бродскому расписку написал – серьезная улика против тебя. Да и боялся, что Бродский на суд подаст. Так?
Сычев сумрачно молчал.
Соколов продолжал:
– Вот ты и решил одним выстрелом двух зайцев убить: отравил Кугельского, а твой сателлит Ярошинский подложил в доме Бродского яд и часы убитого. Признаешься?
– Не-ет! – упрямо промычал Сычев, пасмурно поглядывая на Соколова. – Это еще насчет расписки доказать надо. Денег не брал, расписку не давал…
Соколов расхохотался:
– Не давал? А это что? – и, достав из кармана клочок бумаги, найденный в столе Бродского, показал Сычеву. – Твоя рука?
Тот застонал, заревел и вдруг бросился на Соколова, пытаясь вырвать страшную улику – расписку.
Соколов боковым ударом правой руки встретил эту атаку. Сычев минут тридцать не приходил в сознание. А когда обрел дар речи, с укоризной произнес:
– Ради кого стараетесь, граф? Ради жидов пархатых?
Соколов коротко и веско отвечал:
– Ради истины и справедливости! А теперь вынужден, Сергей Фролович, исполнить обещание – надеть на тебя наручники.
…В тот же день Сычев был помещен в тюрьму.
* * *С Сычевым случилось то, что всегда бывает с людьми нахрапистыми, играющими в храбрецов, но по сути своей трусливыми и слабыми. Такие, попав на тюремные нары, начинают сразу же давать показания, рассказывают лаже то, о чем могли бы промолчать.
В связи с необычностью дела из Петербурга прибыло трое опытных следователей. Сычев ничего не скрывал. Назвал он того, кто сыпал яд Кугельскому, – агента сыска Дросинского. Лавки, как выяснилось, поджигали уголовники – Годлевский, Ярошинский и другие. При этом Сычев всячески обелял себя, сваливая вину на подчиненных.
Но злодей был полностью разоблачен бывшими приятелями – помощником Шандаруком и агентом Заманским, которые с большой охотой помогали разоблачать преступления бывшего начальника.
Все пособники Сычева были арестованы.
«Хочу домой…»Соколов еще находился в Харькове, когда к нему в гостиничный номер пожаловала… красавица Галя. Она поведала свою печальную историю:
– Я из Рязани, мы жили напротив Христорождественского собора. Мой отец, учитель каллиграфии, служил в мужской гимназии. Когда мне было тринадцать лет, он умер. У мамы на руках, кроме меня, осталась пятилетняя Соня. Мама с трудом сводила концы с концами. Нынешним февралем мне исполнилось шестнадцать лет. И тут к соседям приехала из Харькова их дальняя родственница мадам Гофштейн. Она уцепилась за меня, посулила золотые горы, дала маме аванс пятьдесят рублей и увезла меня к себе – будто бы как горничную. А на самом деле уговорила меня сожительствовать с богатым купцом. Купец вскоре перебрался в Сумы, оставив мне память – сто рублей. Теперь я была вынуждена поселиться у мадам – в позорном доме. Так я встретилась с вами…
– Ты знала, что в бане будут фотографировать?
– Да, нас и прежде фотографировали для карточек. А в нынешний раз Сычев наставлял, где сидеть, какие позы принимать. Говорил он и о том, как ласкать вас, Аполлинарий Николаевич. Я все время тяготилась своим положением. Но после истории в бане, после встречи с вами я твердо решила порвать со своим отвратительным занятием. Меня тошнит от продажной любви, от жирной и сладкой пищи, от того, что день перемешался с ночью и что я должна ложиться в постель со всяким, на кого мне укажет мадам.
– Что мешает бросить срамное занятие?
– Я скопила немного денег, но мадам не отдает их, она не желает меня отпускать. Помогите, Аполлинарий Николаевич! Я хочу домой…
Соколов решительно произнес:
– Поехали к твоей мадам!
* * *Через полчаса оплывшая жиром Гофштейн трясущимися от жадности толстыми короткими пальцами отсчитала Галине двести семьдесят рублей. Соколов от себя подарил тысячу:
– Пошли тебе Бог счастья, Галина!
Девушка собрала вещи, Соколов отвез ее на вокзал и усадил в вагон.
Галина в последний момент не выдержала, заплакала и поцеловала графу руку:
– Вы мой ангел-спаситель!
* * *Вернувшись в Москву, Соколов встретил Владимира Джунковского. Они приятно провели время в «Славянском базаре» на Никольской. Соколов рассказал о своих приключениях. Генерал то качал головой, то восторгался, то весело смеялся – история ему пришлась по душе.
ЭпилогНеобычное для того времени дело прогремело на всю Россию.
Так, «Русские ведомости» в четверг 11 июля 1913 года на третьей полосе писали:
«Страшное преступление разоблачено в Харькове. Начальник местного сыска Сычев задумал заработать 200 тысяч на местных торговцах-евреях, обложив их данью. Комбинация, однако, не удалась. Помощник Сычева Шандарук и агент Заманский отказались от сообщничества и превратились в разоблачителей.
При сыскном отделении был агент Дросинский, состоявший в тесной дружбе со знаменитостями харьковского преступного мира – Годлевским и Ярошинским. Эти преступники не только сообщали Дросинскому необходимые сведения, но и платили изрядные куши, дабы он был их покровителем и защитником.
Благодаря тонкой организации „агентурных сведений”, путем твердой спайки главных воров с агентами, сыскное отделение создало новый доход для себя. За взятки от каторги избавлялись самые опасные преступники, среди них оказался даже отравитель…»
Во многих газетах с восторгом писали «о доблестном и неподкупном гении сыска графе Соколове».
Был суд, который Сычева и его сообщников приговорил к различным срокам заключения.
* * *Государь Николай Александрович пригласил Соколова к себе в Царское Село, ласково сказал:
– Я счастлив, что на нашей земле есть такие талантливые бесстрашные сыщики! Благодарю за службу, – и преподнес бриллиантовый перстень.
Осенью 1913 года «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами» Сенатом была рассмотрена жалоба на неправильный приговор харьковскому мещанину Бродскому. Сенатским решением уголовное дело Бродского было прекращено, а он освобожден из-под стражи «в связи с отсутствием состава преступления». Бродский, не веря собственному счастью, полетел в Харьков к своей горячо любимой супруге.
Перед Рождеством в Москву пожаловала Сарра Бродская. Она отыскала Соколова и сообщила, что с мужем уезжает в Америку. Вздохнула:
– В проклятой России могут жить или дураки, или сумасшедшие, бенэмонэс!
Сарра была готова на все, чтобы отблагодарить спасителя своего мужа. Соколов довольствовался словами благодарности, а от прочего, к огорчению Сарры, уклонился.
Так закончилась наша история.
Погоня в ночи
Приглашение от государяЗа последние дни граф Соколов пережил столько опасностей и приключений, сколько другому человеку хватило бы на всю жизнь.
Но судьба не утихомирилась.
Новое происшествие случилось в канун православного Рождества 1914 года. Морозным утром, когда оконные стекла покрылись толстым инеем, в квартире гения сыска графа Соколова раздался звонок.
На пороге стоял посыльный императорской канцелярии. Он протянул залитый сургучом конверт с приглашением Соколову и его супруге графине Марии Егоровне.
На плотной бумаге в треть писчего листа сыщик прочитал:
«С.-Петербург, 8 января 1914 г.
По повелению Их императорских величеств, в должности гофмаршала имеет честь известить о приглашении Вас, в четверг 23 сего января в 8.30 часов на бал и к обеденному столу в Большой зал Александрийского дворца Царского Села по случаю 100-летия Лейпцигской битвы и славной победы русского оружия.
Дамы в бальных вырезных платьях.
Кавалеры: военные в парадной, а гражданские в праздничной форме. Иметь на себе ордена.
Придворные экипажи будут выставлены к пассажирскому поезду, отходящему из С.-Петербурга в 7 час. 30 мин. пополудни.
Примечание. В случае невозможности быть на балу, просят непременно уведомить Церемониальную часть Гофмаршальского управления по Дворцовой набережной, д. № 32».
Соколов прошел в гостиную. Здесь графиня Мари вместе с горничной Анютой, умелой рукодельницей, шили распашонки для будущего младенца. Соколов улыбнулся супруге и положил перед ней приглашение:
– Мари, государь помнит о нас!
Графиня вздохнула:
– Это внимание несказанно льстит мне. Но, увы, в моем положении на балы не ходят. Так что, Аполлинарий Николаевич, это удовольствие ждет вас одного.
– Может, и мне воздержаться?
Мари решительно запротестовала:
– Мне объяснять вам, мой друг, не надо – это будет крайне неучтиво! Государь к нам хорошо относится. – Она улыбнулась своей милой улыбкой, так красившей ее прелестное личико. – Нынешнее приглашение – еще одно доказательство этого расположения, и вы обязаны быть на балу.
Соколов ждал именно такого разрешения вопроса, он согласно кивнул:
– Тем более что я обещал наследнику показать несколько фокусов, ну, разные приемы силы.
– Вот и прекрасно! – Мари отложила шитье, поднялась со стула и поцеловала мужа.
Соколов отметил: «Однако в талии за последние дни Мари значительно прибавила!»
Вслух произнес:
– Может, на эти немногие дни, что остались до моего отъезда, поживем в тиши нашей усадьбы?
Мари отрицательно покачала головой:
– Нет, не могу! Мне там все будет напоминать о несчастном Буне…
Буня – некогда знаменитый на всю Россию взломщик сейфов. Отойдя по возрасту и по разочаровании в шниферской профессии, он жил в качестве эконома и сторожа в усадьбе Соколова в Мытищах. Бывший шнифер погиб, ввязавшись в схватку с бандитами, покушавшимися на Соколова, и, возможно, спас сыщику жизнь.
– Хорошо, – Соколов удержал вздох, – будем наслаждаться жизнью в московском доме.
Предлагая укрыться в Мытищах, где не было телефонной связи с Москвой, он преследовал цель отдохнуть от службы. И хотя начальник московского охранного отделения подполковник Мартынов обещал недели на две оставить гения сыска в покое, Соколов в эти обещания давно не верил.
Предчувствия, как всегда, сыщика не обманули.
Но приключения пришли с той стороны, с какой он их не ожидал.
* * *Началось с того, что страстный коллекционер книжных редкостей Соколов обратился к графине:
– Мари, сегодня хочу заглянуть к букинистам. Зайду к Старицыну в Леонтьевский переулок и к Ивану Фадееву, у которого лавка на Моховой.
Мари, как любая нормальная женщина, не понимала собирательской одержимости. Но человек деликатный и тонкий, она проявляла интерес к занятиям мужа. Каждый раз, когда он возвращался с книжной добычей, внимательно выслушивала его вдохновенные рассказы о находках. Вот и теперь графиня поцеловала мужа в гладко выбритую щеку и весело заметила:
– Надеюсь, Аполлинарий Николаевич, что удача вновь будет сопутствовать вам. Может, что из раритетов попадется?
– А и не попадется – беды нет. Так приятно в старых книгах порыться, полистать тома, прелесть коих уже только в том, что свет они увидали при Петре Алексеевиче или при Екатерине Великой. Меня это приводит в приятное волнение – этот том держал в руках человек, живший двести или триста лет назад. А может, к нему прикасался Брюс или сам Пушкин. Чудо, да и только!
Надев шинель, Соколов пешком – ради моциона – отправился любимым маршрутом от Красных ворот на Манежную площадь.
Если бы он знал, чем окончится эта безобидная прогулка!
Ликование ада и преступный негодяйКаждый имеет ту судьбу, к которой стремится.
В тот день гений сыска – любитель опасностей и острых ощущений – сполна испытал правоту этой истины.
Впрочем, началось все удачно. На Моховой, 26 Соколов заглянул в неприметную снаружи лавочку. Зато внутри было настоящее пиршество духа: кожаные корешки старинных фолиантов глядели со всех сторон.
Иван Фадеев, бросив покупателей, заспешил навстречу Соколову, ласково улыбнулся, с места в карьер начал:
– Для вас, Аполлинарий Николаевич, нарочно кое-что держу. Глядите, это два указа, собственноручно подписанные Петром Великим.
Соколов принял большого формата лист, писанный наверняка под диктовку государя указ:
«Генваря 27 дня 1723 года Его Императорское Величество, будучи в городке, что на реке Яузе, указал именным своим указом, чтоб запретить во всем государстве из сосновых, годных для строительства лесов, которые в отрубе от корени до 12 вершков, выдолбленных гробов не делать, а делать хотя и сосновые, но только из досок сшивные, а долбленые и выделанные делать гробы из еловых, березовых и ольховых лесов… Петр».
Сыщик произнес:
– Иван Михайлович, вещица сия редкая, я ее приобрету.
Фадеев отозвался:
– Ваше сиятельство, а вот еще один указ весьма любопытный, с собственноручной подписью государя и к тому же прекрасной сохранности…
Соколов прочитал:
«О НЕДЕЛАНИИ ДУБОВЫХ ГРОБОВ
Его Императорское Величество указал: хотя дерево луб к непотребным и ненужным делам рубить весьма запрещено, однако ж и за таким презрением еще делают гробы дубовые. Того ради из Синода во все епархии послать подтвердительные указы, дабы священники нигде никого в дубовых гробах не погребали. Петр. Декабря 2 дня 1723».
– Любопытно, это тоже возьму!
Фадеев продолжал:
– А уж мимо этой редкостной штучки в марокеновом переплете, тисненной на рисовой китайской бумаге, вы, Аполлинарий Николаевич, никак не пройдете.
– Этот экслибрис цветной печати с розовыми цветочками мне знаком. Книжица из библиотеки убиенного злодеями во втором году министра внутренних дел Дмитрия Сергеевича Сипягина. Мой отец в самых дружеских отношениях был с этим замечательным человеком.
Фадеев закивал крупной головой:
– Да, простой, душевный, и книжник был превосходный, царствие ему небесное! Большой любитель редкостей. Когда в Москве оказывался, всегда ко мне захаживал.
Сыщик отозвался:
– За то и убили, что был хорошим. Негодяи-революционеры лучших выбирают, чтобы Россию больнее ранить.
Он открыл титульный лист, прочитал: «Находка в склепе, или Похождения преступного негодяя». Вышла в Петербурге в 1771 году.
Фадеев убеждал:
– Не обессудьте, ваше сиятельство, такая превосходительная вещица, что дешевле тридцати рублей отдать просто нет возможности, право! Единственно известный экземпляр.
Соколов весело посмотрел на Фадеева:
– Мимо такой красавицы равнодушным не пройду. – Подумалось: «Господи, что-то нынче везет на погребальную тему». – А вон толстенный том, что это?
…Пробыв в лавке почти час, купив два объемистых и неподъемных тюка старинных книг и бумаг, Соколов отправил их с посыльным домой.
Роковая встречаСыщик пошел наискосок через площадь. Вдруг из проезжавших мимо саней раздался голос:
– Аполлинарий Николаевич!
В саженях десяти от него остановились сани.
Из саней проворно выскочил знаменитый Кошко. Перелезая через сугробы, которые дворники не успели вывезти, начальник сыскной полиции торопился к Соколову.
– Радостная встреча, Аполлинарий Николаевич! – Кошко, забыв былые неудовольствия, долго тряс ручищу сыщика. – А мы как раз решили отобедать в трактире Егорова. Надеюсь, не откажешься? Садись, место в санях нагретое.
Соколов на мгновение задумался. Он не любил менять намеченные планы. Да и на сердце шевельнулось предчувствие недоброго. Однако не хотелось огорчать товарищей по старой службе.
Соколов согласно кивнул:
– К Егорову? Давно не был у него. Поехали! Дорога близкая…
Сыщики расположились в санях. Извозчик дернул вожжи:
– Пошли, ленивые! Родимец вас прошиби!
Лошади рванули с места. Полозья весело завизжали по наезженной с утра дороге.
– Как я рад тебя видеть! – Кошко ласково глядел на Соколова. – Вся Москва судачит о твоем, Аполлинарий Николаевич, подвиге…
– Это о каком? – Соколов состроил непонимающее лицо.
– Ну, как ты в клетке сжег террористов! Молодец, я лаже пил за твое здоровье.
Соколов отмахнулся:
– Разве это подвиг? Служба – и не больше. Если бы не я, так они меня сожгли, а мне почему-то этого не хочется.
– Помнишь, когда-то приказ вышел: проверять все случаи самоубийства? Сейчас гульнем у Егорова, там мои помощники дожидаются. Пусть пообедают, а уж потом покатят на Солянку. Вовремя покормить сыщика – все равно что сироте слезу утереть – дело святое. А труп подождет, на танцы не опоздает. Обычно нам достаются преступления какие? Самые страшные – убийства, грабежи. А нынешний случай – так, пшик…
– Стало быть, к Егорову в трактир захаживаете?
– Да, почитай, каждый день.
Соколов вздохнул:
– А я за новой службой в охранке совсем дорогу к нему забыл.
Извозчик лихо натянул вожжи, и Кошко едва не вылетел на мостовую. Соколов хлопнул ручищей по загривку извозчика:
– Давно ли я на этом же месте сделал за подобные фортели твоему приятелю Антону выволочку, головой в сугроб засунул? Забыл, что начальство везешь? Другой раз швырну в Москву-реку, запомни.
– Виноват, Аполлинарий Николаевич! – И вновь погнал как полоумный.
Соколов усмехнулся: «Какой же русский не любит быстрой езды?»
Предсмертное чтениеНам уже доводилось описывать знаменитый трактир Егорова в Охотном ряду. Теперь лишь скажем: наверху, в двух небольших чистеньких зальцах, было, как всегда, тихо, чисто, благопристойно.
За привычным столом сидели старые знакомцы Соколова. Это фотограф Юрий Ирошников – невысокий, полный, вечно жизнерадостно-язвительный человек – и простодушный крепыш, бывший боксер Григорий Павловский – судебный медик.
Последовали объятия, приветственные восклицания.
Как обычно, гостей радушно встречал сам Егоров – симпатичный старообрядец, с серыми небольшими глазками, светившимися добротой и приветом, невысокого роста, кажется из ярославцев, и целая свора шустрых лакеев.
Оркестранты, едва увидав Соколова, тут же оборвали мелодию какой-то незатейливой песенки и отчаянно ударили по струнам, заиграли увертюру к «Лоэнгрину» – Вагнер был любимым композитором гения сыска.
Кошко деловито обратился к подчиненным:
– Коллеги, после обеда отправляйтесь на Солянку. Я заглянул на место происшествия, изъял книгу стихов, которую читала несчастная перед трагическим шагом, и опечатал ее комнату. Осмотрите труп, сделайте фото, напишите заключение и дайте дяде покойной разрешение на похороны. Других родственников у девушки в Москве нет.
Принесли горячие закуски.
Соколов, наслаждаясь лангустами в сливках, спросил:
– И какой же поэзией перед смертью утешалась несчастная?
– Да, – спохватился Кошко, – это творения твоего, Аполлинарий Николаевич, приятеля – Ивана Бунина. – Он полез в саквояж, который держал под столом, и вынул оттуда тоненький том. – Называется «Эпитафия».
Я девушкой, невестой умерла.Он говорил, что я была прекрасна.Но о любви я лишь мечтала страстно.Я краткими надеждами жила… —Вот так-то! – закончил Кошко. – Оставила открытой книгу именно на этой странице – очень трогательно. И даже подчеркнула на полях.
Соколов взял книгу и продолжил:
В апрельский день я от людей ушла.Ушла навек покорно и безгласно —И все ж была я в жизни не напрасно:Я для его любви не умерла.Здесь в тишине кладбищенской аллеи.Где только ветер веет в полусне.Все говорит о счастье и весне…Павловский вздохнул:
– Э-хо-хо! Самоубийца небось юная красавица, институтка, влюбилась в богатого и женатого князя, тот поиграл, поиграл с девицей да бросил. И вот несчастная полезла в петлю…
Кошко поправил:
– Юная – это верно, а остальное все – не так, Григорий Михайлович! И вообще чепуховое дело, не стоит вашего внимания. Давайте лучше выпьем под соленый груздь. Э-эх, хорошо! Как в народе говорят, замолаживает.
Несообразность– И все же расскажи про сегодняшнее происшествие, – сказал Соколов.