- -
- 100%
- +
– С этим я не спорю! К. Р. очень талантлив. А еще, что для женского сердца важно, – он великий князь.
– Какой вы, однако, ревнивец… На нас уже обращают внимание. Вот завтра приедете, мы обо всем поговорим.
* * *В это время старший лакей провозгласил:
– Закуски поданы! Прошу в трапезную.
Все неспешно зашевелились, не желая показывать свой аппетит и желание скорее усесться за стол. Лишь жертвы интриг Соколова в непринужденных позах раскинулись на широком диване.
Гости поглядывали на них и откровенно веселились. Женечка, напротив, казалось, вот-вот расплачется.
– И что я должна с ними делать? Не могу же я их в спальню устроить, и тут оставлять нет возможности.
Соколов великодушно сказал:
– Иди к гостям, я сам их устрою.
Он поманил к себе лакеев, что-то сказал. Те сбегали на улицу, остановили ломового извозчика, наверх явились дворник и лакеи. Начался вынос тел.
Всех бесчувственных стали стаскивать вниз и класть в сани. Соколов передал извозчику записку дежурному Пресненского полицейского участка: «На ночь нетрезвых приютить, утром отпустить!»
Один из лакеев тряпкой вытирал на паркете сырость, оставшуюся от социалистов.
В это время Зинаида Жученко подошла к дворнику, который поудобней прилаживался, чтобы тащить грузного Азефа. Она протянула ему двугривенный и, покраснев, сказала:
– Это мой родственник, я отвезу его домой! Только помогите до саней донести…
Зинаида, не прощаясь, торопливо сошла вниз, оделась и вышла на улицу. Она остановила ваньку, Азеф был погружен в сани, накрыт ободранной медвежьей шкурой и доставлен на Мясницкую, 17, в маленькую квартирку, в которой остановилась гостья из Берлина.
Она раздела бесчувственного друга, помыла его, одежду выстирала и повесила сушить.
Утром Азеф мало что помнил о происшедшем, но горячо благодарил свою спасительницу.
Пробежит несколько лет, Азеф снова встретит Зинаиду, и эта встреча сулит весьма необычное приключение, вошедшее даже в русскую историю. Об этом, впрочем, расскажем в своем месте.
Пугающая беспредельность
Гости вошли в столовую.
Впереди был великий князь Константин Романов, он вел под руку хозяйку – Женечку Немчинову. За ними следовали министр Сипягин с глухой княгиней Гагариной, затем Плеве с Ольгой Книппер.
Соколов повел какую-то молодую даму, весьма рослую, с тем особым костяком лица, который нередко бывает у певиц. Она недавно поступила в труппу Большого театра, сладострастным взглядом облизывала Соколова и что-то басила о Шаляпине, который якобы хвалил ее голос и пытался назначить свидание.
Официанты зашевелились, стулья задвигались по зеркальному паркету. На сцене музыканты заиграли Чайковского – «Времена года». Почему-то начали сразу с «Декабря».
Впрочем, божественный Чайковский не заглушил звуки серебряных ножей и вилок, тонкий звон хрустальных бокалов. Официанты хлопотали возле гостей.
Но вот с бокалом в руке поднялся великий князь Константин Романов, и все сразу стихло. К. Р. мягким, задушевным тоном произнес:
– Дорогие друзья! В наш сухой, рассудочный век приятно встретить на жизненном пути такого отзывчивого человека, как наша очаровательная хозяйка. Она не только на редкость красива, она переполнена благородных чувств, она альтруистична, она помогает бедным людям, а ее взгляды на жизнь самые передовые. Подымем первый бокал в честь удивительного творения Божия – пьем за Евгению Александровну! Виват, друзья!
– Виват, виват! – Выпили дружно, налегли на закуску.
Затем говорил Сипягин:
– Наступает новый век, век технических революций и социальных перемен. Предлагаю выпить за государя, который, уверен, осуществит те перемены, к которым его призывают лучшие люди России.
Со всех концов стола послышались крики:
– Ура! Да здравствуют демократические перемены!
Когда все выпили, поднялась Ольга Книппер, заверещала:
– Я, ваше высочество, в восторге от ваших последних стихов. Я в «Ниве» их видела и переписала себе. Позволите познакомить с ними присутствующих?
– Буду польщен.
Книппер прижала руки к груди и проникновенно прочитала действительно прекрасные строки:
Люблю, о, ночь, я погружаться взоромВ безоблачность небесной глубины.Какая чистота! Как с вышиныЛаскаешь ты лазоревым убором!Ты так светла, что меркнет лик луны,Пустыней горнею плывя дозором,И сонмы звезд бледнеющим узоромДвойной зари сияньем спалены.О, нежная. Прозрачно-голубая!Гляжу, с тебя очей не отрывая,Лицом к лицу пред тайною твоей.Дай от тебя, о, ночь, мне научитьсяСредь дольной тьмы душою становиться,Как ты сама, все чище и светлей!Гости в искреннем порыве захлопали в ладоши:
– Какие замечательные стихи.
Соколов согласился:
– Всяким бальмонтам и брюсовым далеко до К. Р.!
Великий князь был растроган.
– Я эти стихи написал в нынешнем июле, когда был в Новгороде, ушел один ночью гулять. Кругом меня все спало, и я загляделся в эту беспредельную глубину неба, и вдруг по его черному бархату прокатилась яркая огненная комета. С необыкновенной и прежде не испытанной силой я ощутил всю пугающую беспредельность космоса. Вернулся в дом, сел за стол и почти сразу, без помарок записал.
Соколов сказал:
– Пьем за великого князя и за великого поэта, дорогого К. Р.!
Дружно осушили бокалы. За столом сделалось уютно. Званый ужин пошел далее как по маслу.
Любовь и революция
Мудрость секретного сотрудника
На другой день Азеф отправился в Добрую Слободку, что между Чистыми прудами и Садовой-Черногрязской.
Супруги Аргуновы жили в большой, удобной квартире на третьем, последнем этаже старинного кирпичного дома с телефоном и водопроводом.
Жена Аргунова, Мария Евгеньевна, крупная женщина с обширным бюстом, чистым, белым лицом, – дама из тех, которых называют русскими красавицами. Она радушно улыбнулась:
– Какой приятный молодой человек! Я много слыхала о вас положительного! Как вас прикажете называть?
Азеф важно кивнул:
– Называйте меня просто – Иван Николаевич.
– За стол, за стол, – заворковала Мария Евгеньевна. – Грибки, селедочка с горячей картошкой, прошу!
Аргунов плотоядно потер ладоши:
– Мамочка, эта закуска провокационная, кхх-кхх!
Мария Евгеньевна подозрительно посмотрела на мужа:
– То есть?
– Провоцирует выпить! Под такую закуску по рюмочке чистой пропустить – эх, восторг чувств… Ну, мамочка, не жмоться, в честь гостя поставь графинчик.
– Вот, кувшин пива стоит!
– Пиво микробы не убивает, а размножает! Принеси графинчик, мамочка…
Азеф поддержал:
– Не повредит – по рюмке!
Мария Евгеньевна боялась за мужа – он не знал меры, и порой с ним случались казусы неприятного рода. Вздохнула, ушла на кухню, в потайном углу взяла бутылку перцовой, отбила сургуч с пробки и перелила в графин. Выпили по первой:
– За свободную Россию!
Обедали, играли в карты, привычно ругали правительство. Аргунов, запивая домашний окорок светлым пивом, говорил:
– Первоочередная задача – объединение всех кружков, разделяющих нашу социальную программу, кхх.
Азеф поинтересовался:
– А что, программа уже выработана?
Аргунов замялся:
– Как сказать? Так, некоторые наметки.
Азеф, ритмично рубя воздух вилкой, изрек:
– Программу надо разбить на три основных раздела. Первый – политическая и правовая области. Тут мы обязаны провозгласить полную свободу во всех областях человеческой деятельности: свободу передвижения, слова, бесцензурную печать, свободу стачек и забастовок, неприкосновенность личности и жилища.
Аргунов спросил:
– А как с избирательным правом?
Азеф глубокомысленно ответил:
– Нужно провозгласить всеобщее и равное избирательное право для всякого гражданина, не моложе двадцати лет, и закрытую подачу голосов. Каждая нация имеет право на самоопределение и пропорциональное представительство в парламенте. – Азеф почесал ноздрю. – Что еще? Ах, мы едва не забыли про государственную и финансовую политику.
– Тут необходимо ввести прогрессивный налог на доходы и наследство, – добавил Аргунов. – Богатых надо прижимать – всячески и везде. Богатые вредны уже тем, что вызывают раздражение окружающих. Не исключаю, что все богатства следует изъять в пользу бедных.
Азеф продолжил:
– Надо декларировать заботу о физическом и психическом здоровье трудящихся. Продолжительность рабочего дня, условия проживания, питание – все эти вопросы надо включить в программу нашей партии.
Аргунов восхищенно смотрел на Азефа:
– Какая же у вас замечательная голова! А мы с товарищами много спорили по поводу программы, но толку было мало. А вот вы – раз, и готово! Важнейший документ обрел зримые формы. Я сейчас же запишу ваши мысли, кхх.
Азеф самодовольно крякнул, подумал: «Какие же вы, революционеры, тупые, а беретесь судьбу империи изменить!»
Аргунов, забыв про перцовку, торопливо мелким, с большим наклоном вправо, но все же удобочитаемым почерком исписал страничку. Протянул ее Азефу:
– Иван Николаевич, сделайте милость, отредактируйте!
…В основу программы эсеров действительно был положен черновик Азефа. Так что на сохранившемся по сей день доме под номером три в бывшей Доброй Слободке, теперь это улица Машкова, вполне уместно повесить мемориальную доску: «Здесь была составлена партийная программа социал-революционеров, свергавших самодержавие, а власть отдавших большевикам…»
Клетка для народов
Через два дня Азеф снова посетил дом Немчиновой на Остоженке. На этот раз были новые лица: Григорий Соломон – дворянин, богатый домовладелец и социал-демократ, студент юридического факультета университета Артур Блюм, супруги-дворяне Покровские – она дочь действительного статского советника, он помощник присяжного поверенного, Аргунов с супругой и другие. Сначала обедали. Мужчины пили водку, дамы – ликеры, потом вкушали чай с печеньем и тортом, затем, собравшись в малой гостиной и удалив прислугу, ругали самодержавие, говорили о необходимости свергнуть существующий проклятый строй. Фармацевт Левинсон мечтал о том, чтобы отравить царя, и вызывался доставить самый страшный яд. Григорий Соломон и Артур Блюм горячо возражали, предпочитая яду хорошую большую бомбу.
Самым ярым революционером оказался Аргунов. Выпив водки, он клеймил «позорный царизм и Россию – клетку для народов». Заключая свою яркую речь, Аргунов погрозил кулаком куда-то в окно:
– Революция – это беспощадный террор! Всего лишь несколько дней назад в этом же доме мы общались с двумя столпами самодержавия – Сипягиным и Плеве. Если партия мне позволит стать метальщиком, я вот этими руками приведу приговор в исполнение, ликвидирую негодяев.
Гости захлопали в ладоши, зато Азеф добавил:
– И туда же буржуазного прихвостня графа Соколова, а то я сам с ним рассчитаюсь…
Мария Евгеньевна заботливо сказала:
– Нет, вам рисковать нельзя, вы очень нужны нам как организатор!
Аргунов горячо поддержал супругу:
– На роль метальщиков у нас есть несколько кандидатур, один студент Покотилов чего стоит! А вот без вас, Иван Николаевич, партия осиротеет. Ваш авторитет велик, кхх, вы должны стать организатором, вдохновителем идей…
Азеф поднялся со стула, прижал руку к сердцу, сладким голосом произнес:
– Спасибо, спасибо за теплые слова! Но, друзья, я ведь даже не член, так сказать, партии. Меня еще никто в нашу славную партию не принимал. Пока что я на положении сочувствующего.
Аргунов протянул вперед руку:
– Вы своей работой, своей беззаветной преданностью делу революции фактически уже давно член партии. Теперь, как руководитель Северного союза эсеров, торжественно заявляю: Иван Николаевич Виноградов – член нашей партии.
Все дружно захлопали в ладоши, бросились обнимать Азефа:
– Поздравляем, поздравляем!
Азеф выволок из кармана носовой платок, потер глаза:
– Ах, спасибо! Я растроган до глубины души…
И снова хлопки в ладоши. Григорий Соломон громко крикнул:
– Ура! Долой проклятый царизм! Пьем за освобождение трудящихся.
После революции Соломон будет спасаться во Франции. Там он напишет толстый труд, в котором будет восхвалять большевиков и «любимца народных масс товарища Сталина».
Наживка
Улучив удобный момент, Азеф усадил Женечку на тот самый кожаный диван, на котором дрых позавчера. Согласно инструкциям Житловского и по велению сердца, время от времени целовал ее хорошо ухоженные руки с чистыми и прозрачными, словно фарфоровыми, пальцами и говорил:
– Мы непременно свергнем проклятый царизм, не сомневайтесь, Евгения Александровна.
Женечка согласно кивала и деловито говорила:
– У нашей группы большие планы. Я затеваю демократический журнал «Общедоступный техник», а вы, как специалист, могли бы вести раздел и помогать советами. И вообще, журнал, прикрываясь пропагандой технических знаний, будет проводить плехановские и марксистские идеи.
Азеф понимающе заверил:
– Я ваш сотрудник – навек! Даже готов стать членом вашего кружка, пусть мне грозят каторга и кандальный звон.
Женечка не поняла двусмысленности слов и воскликнула:
– Я благодарю вас!..
– Не за что, это мой гражданский долг! Если мы не жалеем себя, нравственно ли другим жалеть для революции деньги? Нет, это стыдно и даже позорно. Право, на очах моих навертываются большие слезы.
Немчинова простодушно проговорилась:
– Но я Аргунову уже дала приличную сумму…
Азеф хитро прищурил глаз:
– Это на закупку динамита?
– Нет, – замялась. – Вы никому не скажете? Деньги пошли на типографию, которую недавно поставили в Финляндии.
У Азефа заколотилось сердце так, словно он на удочку подцепил золотую рыбку. Он моментально нашелся:
– Эх, ваши деньги пропали, они ничего путного там не напечатали…
Женечка замахала руками:
– Вовсе нет! Разве вы не видели два первых номера «Революционной России»? Я могу дать вам, только найти надо, куда-то засунула…
– А как насчет пожертвования?
Женечка, смущаясь, спросила:
– Иван Николаевич, сколько вам надо для революции?
Азеф в очередной раз прильнул с поцелуем к руке Женечки и страстно проговорил:
– Революция в России – мероприятие дорогостоящее. Здесь скупиться нельзя, ибо отдача будет безмерная – свобода и равноправие.
– Ах, скорей бы! Я задыхаюсь от самодержавной деспотии.
– Не только вы, Женечка, все передовые люди задыхаются! Пожертвуйте на свержение сколько не жалко! Тем более что теперь деньги для наших заграничных товарищей будут идти через меня.
– Я знаю, мне Житловский писал об этом.
– Деньги нужны срочно, иначе безвозвратно пострадает дело революции.
– Я уже приготовила для вас.
Она на минуту вышла в соседнюю комнату и вернулась с плотной тяжелой пачкой, сказала:
– Тут две тысячи.
У Азефа от волнения пересохло в гортани. Он прижал палец к губам:
– Тсс! – Оглянулся, зачем-то заглянул за шторы и громко прошептал: – Уже готовится очередной номер газеты «Революционная Россия». Можете, Женечка, принять участие или статьями, или деньгами.
Да не оскудеет рука берущего!
Предложение писать в журнал моментально разбудило интерес у Женечки. Она спросила:
– А можно написать пьесу из жизни рабочих? У меня есть замысел: русская деревня, нищета, бесправие, урядник, крыша, крытая соломой. Бедный дом, тощая корова, дети плачут по лавкам от голода. Мать снаряжает в дорогу малолетнего сына – очаровательного мальчика с голубыми глазами, с восторгом и надеждой глядящего на мир Божий, жаждущего счастья. Старый дед стоит на пороге, крестит малыша: «Все одним ртом в доме меньше будет!»
Азеф, с трудом сдерживая зевоту, уперся тяжелым взглядом в Женечку, изобразил полное внимание. Та продолжала, все более одушевляясь:
– Шумный город, вывески, городовые, дамы под зонтиками, аристократы в котелках. Мальчик с доверием смотрит на незнакомый ему мир. Проходная завода. Заводчик – пузатый, нахальный эксплуататор. Мать кланяется ему в ноги: «Не откажите, возьмите хоть на побегушки! В доме кормить нечем!» Заводчик кидает ей пятиалтынный, она ползает на коленях, ищет монету в дорожной пыли. Заводчик говорит: «Будет работать за харч!» Мать кланяется, еще раз обнимает малыша, убегает вся в слезах.
Азеф, предвидя трагическую развязку, начал загодя вытягивать из брючного кармана платок. Женечка, сама едва не плача, продолжала:
– Заводской двор, груды металла, мартеновская печь. Непосильный труд, голодное существование, понукания заводчика. Все это подрывает слабое здоровье мальчугана. Он все время тоскует о своей матушке, рассказывает друзьям-пролетариям о деревенской жизни, которая по сравнению с заводской ему теперь кажется счастливой. Так случилось, что его матушка получила крупное наследство, они теперь богаты и счастливы! Матушка тоже все время тосковала о дорогом малыше. Теперь она ходит в дорогих одеждах, покупает у старосты большой дом и пять коров. И вот, справив дела, она на крыльях любви летит в город за дорогим дитем. Но судьба была сурова. Малыш не выдержал эксплуатации, долго кашлял и умер. Когда гробик с малышом выносят из заводских ворот, прибегает его матушка. Она обнимает хладное тельце, горькие слезы льются из ее глаз. И тут появляется заводчик. Он сует матери три рубля: «Возьми, купи себе пряников!» Мать плюет в лицо эксплуататора, а рабочие устраивают демонстрацию, заводчик спасается бегством. – Женечка с любопытством посмотрела на Азефа. – Ну как, вам понравилось?
Азеф, едва не корчась от подступившего смеха, делал вид, что вытирает слезы.
– Замечательная трагедия! Такое не снилось ни Шекспиру, ни Достоевскому с Максимом Горьким. Вы, Женечка, гений! Позвольте, сударыня, прильнуть к вашей ручке… М-м-м, божественный дар ваш восхищает! Это надо печатать – срочно! Это разбудит классовое самосознание. Это всколыхнет народные массы.
Женечкино личико загорелось от счастья.
– Вы так думаете?
– Я это знаю! Но для этого нужны деньги.
– Конечно, конечно! Вот еще, тут пятьсот рублей. Моя посильная лепта…
Но сегодня Азеф был непреклонен. Он решительно произнес:
– Вашу пьесу мы напечатаем, поставим в Художественном театре, будет все прекрасно: театр полон, ложи блещут! Овации, шампанское, раздача автографов! Но теперь надо помочь нашим товарищам в Женеве, которые умирают от голода, нужно оплатить контрабандистов, таскающих через границу транспорты с нелегальщиной. Хотя бы еще рубликов пятьсот…
Женечка помялась, но сказала:
– Сейчас при мне нет, завтра к вечеру достану…
– Спасибо, демократическая Россия, сбросившая ярмо деспотии, вас не забудет. На обломках самовластья золотом напишут ваше замечательное имя – «Евгения Немчинова»! – Азеф поднял вверх палец. – Только договоримся раз и навсегда: о ваших пожертвованиях – никому ни гугу. Этого требует конспирация и ваша личная безопасность.
– Ясно! – прошептала, леденея от восторга, Женечка.
Азеф выскочил на улицу, ему хотелось петь, ликовать: он разбогател в мгновение ока! Счастливо улыбнулся, прошептал:
– Хаим Житловский, вы из этих денег не получите ни копейки. Учитесь зарабатывать честным трудом, а не побираться. Так-то! Ну а теперь на Тверскую, к сладким девочкам Иды Кремер! Развернусь во всю ширь! На такой капитал и пошуметь не грех…
Главное – напугать
Утром Азеф сидел в кабинете Ратаева. Тот широко улыбался, подливал Азефу коньяку и был счастлив. Охранка прежде ничего не знала о глубоко подпольной типографии. Побарабанил пальцами по столу:
– Типография, типография! Надо выявить, где ее поставили. Мы знаем только то, что она в Финляндии, а это все равно что выловить премудрого карася в Финском заливе. И другая задача: даже если выясним ее нахождение, то оставлять ее нельзя и арестовывать нельзя. Вам известно, что финны не приняли закон о выдаче политических преступников? Как быть?
– Надо напугать!
– То есть? – Ратаев вперил любопытный взор в Азефа. – Каким образом напугать?
Азеф сказал:
– Это так просто! Проставьте на почтовом конверте штемпели княжества Финского и опустите в почтовый ящик Аргунова.
– Пустой конверт? – изумился Ратаев.
– Зачем пустой? – Азеф с грустью посмотрел на собеседника. – С запиской, желательно на финском языке: «Шпики пронюхали о типографии, грозят серьезные неприятности. Доброжелатель». И осторожно следите за Аргуновым. Как только он найдет какого-нибудь чухонца (их в Москве сотни!), который ему переведет текст или, вероятнее, сделает перевод с помощью словаря, так тут же отправит в Финляндию шифрованную телеграмму: «Демонтируйте!» Так узнаете адрес типографии, и, вероятнее всего, она перестанет существовать.
– Гениально! – Ратаев обнял Азефа, расцеловал. – Что коньяк не пьете? Прошу, шустовский!
* * *В тот же день специалист-график фальсифицировал почтовые штемпели на конверте. На другое утро письмо лежало в ящике у Аргунова. Не прошло и суток, как в Хельсинки полетела шифрованная телеграмма: «Типография провалена, срочно демонтируйте!»
Аргунов, Чепик и самая красивая девушка партии, с которой Азефу только предстояло познакомиться, – Дора Бриллиант, собравшись в Доброй Слободке, ломали головы: какой благодетель прислал письмо? Предположений было много, верного ответа – ни одного. Пришли к выводу: это кто-то из полицейских, сочувствующих революции.
* * *Ратаев занимался любимым делом: самостоятельно и весьма ловко печатал на ремингтоне «Агентурные сведения» в Петербург:
«21 декабря 1899 г.
Коснусь теперь деятельности нового Приятеля (одна из агентурных кличек Азефа. – В. Л.). Помимо Немчиновой, Соломона, Артура Блюма, он познакомился со стародавними нашими знакомыми… Покровскими, крестником Особого отдела Левинсоном (фармацевтом); проник в общество вспомоществования лицам интеллигентных профессий…; принят в сотрудники затеваемого Немчиновой „Общедоступного техника“… и, наконец, зачислен в издательскую немчиновскую группу, которая образовалась после получения Немчиновыми громадного наследства… Словом, перспектива рисуется у него (Азефа) прекрасная…»
* * *Тем временем в Финляндии начался переполох. Решили срочно типографию демонтировать и подыскать для нее другое место, а именно в сибирской глухомани.
…Авторитет Азефа в глазах охранки подскочил до верхнего предела. Замыслы Азефа действительно были гениальные. Великий агент приступил к осуществлению задуманного.
Тяжелая наследственность
Семейная война
Во «Всеобщей компании электричества» Азеф быстро завоевал авторитет. Он был толковым и энергичным работником, его голову распирали неожиданные и смелые идеи, которые шли на пользу дела. Жалованье выросло до ста семидесяти пяти рублей.
В среду 18 февраля девятисотого года Азеф сел в международный вагон на Брест-Литовском вокзале и отправился в Германию. Это была служебная командировка.
На обратном пути завернул в Могилев. Тут, в доме своих родителей, ждала Люба. Она еще более прибавила в весе, лицо стало круглее, а ростом словно сделалась еще ниже, бедра раздались – в глазах Азефа, женщине это только добавило очарования. Люба приехала сюда из Швейцарии.
Азеф, возвышавшийся горой над Любой, нежно расцеловал ее и вопросительно огляделся:
– Где мой Леня, прелестный ребенок, похожий на свою очаровательную маму? Я соскучился о нем…
Люба, как о каком-то пустяке, заметила:
– Это же не слыхано – путешествовать с малышом! Я его пока оставила друзьям, у них шале под Лозанной.
– Надо было взять няньку… – начал было Азеф.
Люба его резко оборвала:
– Что с этого было бы, Евно? Няньки – это буржуазная отрыжка, эксплуатация трудящихся.
– Но как можно бросить малыша у чужих людей? – продолжал возмущаться Азеф.
Люба, видимо, решила сразу показать, кто в семье главный. Она подбоченилась и снизу вверх взглянула в лицо мужа:
– Евно, я дам вам адрес, вы можете хоть сегодня отправляться за Леней и воспитывать его сами. Как дважды два.
– Но у меня служба! – задохнулся от возмущения Азеф.
– Правильно, вот вы и командуйте в своей электрической компании, а Леню я буду воспитывать сама. И попрошу вас, Евно, впредь в женские дела не лезть. Лучше дайте денег.
На другое утро супруги Азеф сели на поезд до Москвы, и колеса бодро стучали на стыках – открывалась новая страница жизни.
Беспорядок в голове, беспорядок в квартире
Все люди – плоды наследственности и привычек.
Отец Любы имел хорошие деньги, но был отчаянным скрягой, дрожал над каждой копейкой, словно собирался жить Мафусаилов век. Домашним выдавались гроши, одевались они немногим лучше, чем бродяги. Большой дом Григория Ефимовича Менкина представлял печальное зрелище: он всегда был неубранным, немытым, неуютным. Носильные вещи, грязные тарелки с остатками еды находились где придется.