- -
- 100%
- +
Как в боевике: меня убьют за то, что я слишком много знаю.
Герман и Эля устроились на узкой скрипучей скамейке, которая будто бы озвучивала мои мысленные взывания о помощи. Чем они там занимались, можно только догадываться.
Больше я не выглядывала. Вжалась в перегородку и старалась дышать медленно и через раз. Я – мебель. Я ничего не вижу и не слышу. Отпустите меня домой…
Вот было бы эпично, застукай их здесь кто-нибудь, кроме меня. Ишь, взрослыми себя возомнили! Но ведь предусмотрительно закрылись изнутри, этакие пакостники.
– Ох, чёрт, ты забрызгал Пестовскую олимпийку… – сказала Эля, и они с Германом засмеялись без капли сочувствия к моей любимой вещице.
– Круто было, да? – довольный собой, спросил Герман.
– Улёт, – ответила наша одноклассница.
Они зашуршали одеждой, собираясь. А я вздохнула с облегчением, ожидая, что они вот-вот уйдут.
Вдруг перегородка, которую я подпирала плечом, с громким «пуньк!» отвалилась, и я вместе с ней полетела на пол, прямо к ногам малолетних развратников.
Эля завизжала, затем выдала:
– Она же всё видела! Твою мать! Я же говорила, что надо было идти ко мне!
– Ага, чтобы нас спалили по дороге? – огрызнулся Герман, затем посмотрел на меня и угрожающе прошипел: – Одно лишнее слово, и тебя не найдут. Ясно тебе, шмара подзаборная?
Может, я и подзаборная, но уж точно не шмара. Я, в отличие от некоторых, не предаю тех, кто мне дорог.
Но Герману нужно было что-нибудь ответить, и я отважилась:
– Шмарами подружек своих называть будешь, – голос у меня дрогнул, и я шмыгнула к двери, громко щёлкнула щеколдой и убежала. А моя многострадальная олимпийка так и осталась лежать на полу в раздевалке. Эх я, растяпа трусливая…
***
На следующий день Эля не вернула мне вещь по одной простой причине: она не потрудилась её поднять.
Когда я спустилась в раздевалку за олимпийкой, всё оказалось ещё хуже: её подобрала уборщица, она же обнаружила свежие следы того самого белого вещества и пошла со скандальным известием к директрисе, Елене Сергеевне.
И вот я вместо того, чтобы слушать на литературе лекцию про М.Ю. Лермонтова, стою в кабинете директора, а на меня смотрят с укором, как на падшую женщину:
– Наталия, вы же понимаете, что мне придётся сообщить об инциденте тем, кто вас опекает? – спросила она.
– Всё не так… – начала было я, но Елена Сергеевна жестом показала, что мои оправдания ей даром не сдались.
– Свернуть с верной дорожки совсем не трудно. Сложнее потом разгребать последствия.
Это она о чём? О детях что ли? Ну уж нет! Видела я, как Танька со своим дитём мается. Чур меня, чур! Не нужны мне хахали.
И я, пристыженная за то, чего не совершала, была отправлена думать над своим поведением. Рассказать кому – Герман мне шею свернёт, а не свернёт, так превратит мой учебный процесс в кошмар.
На урок я не вернулась. Решила, что самое верное – это пойти в туалет и проплакаться как следует. Кроме вонючих школьных унитазов и раковин, и открыться некому. Ну что за жизнь…
Кому ещё хуже, чем мне, так это Лине. У неё подруга-предательница и парень-изменник. Только она об этом ещё не знает. А так как я буду молчать, то истина ей откроется ещё не скоро.
***
Несмотря на то, что я молчала и по широкой дуге обходила Германа и Элю, моя школьная жизнь превратилась в кошмар.
Лина как-то обо всём узнала. И понеслось…
После школы меня выловили, завели за гаражи, схватили за шкирку и натыкали носом в снег. Герман был вдвоём со своим другом, который помогал держать меня.
Они ещё хотели закидать меня снежками, но снег из-за внезапных мартовских морозов был не липкий, так что я отделалась десятиминутным унижением. Но и этого мне хватило сполна. Снег был грязный, весь в каком-то мазуте.
Наревелась я вдоволь, когда отстирывала свой прекрасный некогда бежевый пуховичок от чёрных масляных пятен.
И нажаловалась бы на обидчиков, только кто меня с моей репутацией падшей женщины будет слушать?
Но к тому, что ждало меня в детдоме, я точно не была готова: мне не поверили! Даже Нина Алексеевна, которую вызывали к директору школы, сказала мне так:
– Ты уже разочаровала всех нас. Можешь не оправдываться.
«Оправдываться? Вот ещё!» – хмыкнула про себя я.
В конце концов, моё тело – моё дело.
Дальше – больше. Меня отправили в женскую консультацию в смотровой кабинет, где выяснилось, что я… не девственница.
«Э-э… Что?» – в недоумении раскрыла я рот, когда мне предъявили за обман. Я начала судорожно припоминать, когда я могла потерять сознание или впасть в беспамятство, чтобы не запомнить такого яркого события, как первый секс, но ничего не пришло на ум.
Пусто.
Я всегда была в здравом уме и ясном сознании. Кроме дядьки Сашки, ко мне никто никогда не приставал с непристойными предложениями.
Вывод один: гинеколог перепутала. Может, у неё в этот момент глазки в кучку сошлись или она вспомнила, как от неё муж ушёл к молодой любовнице. Вот и подсуропила мне…
Но в ещё большее недоумение меня привело другое: откуда к моей девичьей чести такой интерес? Соседка моя, вон, ребёнка в подоле принесла – и ничего. А почто меня-то так пасут? Мне, на минуточку, уже семнадцать. Ещё годик – и тю-тю!***
Таня, к слову, мне поверила. Именно она встретила меня, рыдающую после тыканья лицом в сугроб, и отвела домой.
– Вечно ты, Наташа, влипаешь в истории, – вздыхала Таня. – Это ж нарочно не придумаешь…
– Ненавижу парней! Ы-ы-ы… – рыдала я.
– Да ладно? Тебя сам Герман Маркелов мордой в сугроб натыкал. Толпы его поклонниц могут только мечтать об этом, – то ли в шутку, то ли всерьёз выдала Таня.
– И его в первую очередь ненавижу!
– Надо же, Константин Николаевич слетел с пьедестала ненавидимых мужчин?
– Хватит меня уже дразнить! Не видишь, мне плохо? – срывающимся голосом провыла я.
– Эх, да забей ты на них. Зато теперь у тебя иммунитет против маркеловских чар.
Тут Таня была права. С того дня Герман перестал казаться мне красивым. Улыбка эта его белозубая, пластмассовая, и сам он весь фальшивый. Фу! Даром такого не надо! Даже если на коленях приползёт.
Я представила, как Герман по иронии судьбы каким-то чудом влюбляется в меня и умоляет его простить. А я, такая холодная, отвергаю его. На душе как-то сразу стало радостнее.
***
Лина узнала правду не от меня, так что зря Герман с его дружком отмудохали меня.
Ключиком к правде стала всё та же неравнодушная уборщица. Подробностей я не знаю, но через знакомых знакомых Лина узнала эту грязную историю и сложила дважды два: моя олимпийка в тот день была на Эльке, да и ко мне Герман не проявлял ровно никакого интереса. С чего бы ему крутить шашни с серой мышкой? А вот Элька – та ещё вертихвостка.
Так закончилась школьная любовь Германа и Лины. А в новые лучшие подруги Лина избрала себе новенькую по имени Катя.
Передо мной так никто и не извинился. В глазах учителей я так и осталась лживой детдомовской оторвой. По школе расползлись слухи, что я распёха. Обидно, блин. Хоть школу меняй…
***
Не пасть духом этой грязной во всех отношениях весной помогли занятия скалолазанием и мой тренер – Саша. Она гоняла меня нещадно: устала ползать по стенкам – приседаю, устала приседать – качаю пресс. Словно спецагента для невыполнимой миссии тренируют.
Саша, партизанка такая, лишь ехидно улыбалась, когда я спрашивала, на кой ляд она меня так истязает. Ох, чую, что кто-то что-то замышляет…
***
В марте Аришке сделали первую операцию по избавлению от заячьей губы. Мне даже разрешили проведать малышку, когда её выписали из больницы.
Такое счастье! Всё ерунда по сравнению с этим.
С того дня я ненавязчиво стала снова захаживать в дом малютки. Исключительно по вечерам, когда Галина Николаевна, директриса, уже ушла домой.
Малышка моя, после того как зажил шрам, стала такой красавицей! Кажется, она меня даже узнала, когда я пришла к ней после долгой разлуки, и заулыбалась.
«Теперь тискать тебя буду каждый день», – пообещала я Аришке, на что она выдала мне уверенное «ага». Честное слово! Я ничего не придумываю. Вот какая умная она девочка.
А жизнь-то налаживается.
***
Однажды вечером я пришла с тренировки и с порога услышала:
– Зорин заходил. Про тебя расспрашивал.
Таня с деловитым видом, словно кормилица царского наследника, восседала на кровати с дитём на руках. Хоть картину с неё пиши.
– Ещё не хватало! – проворчала я, но тут же не удержалась: – И о чём же он спрашивал?
– Ну, про тот случай с твоей олимпийкой.
«О-ой, и он в курсе про эту ересь. Ну вот, и в его глазах я теперь падшая женщина», – мысленно простонала я и скривила лицо, будто съела что-то невкусное.
– У тебя ведь хватило ума молчать в тряпочку? – строго спросила я соседку.
Таня промолчала, но по её лицу я поняла: ума не хватило.
Ой ё… Вот ведь правду говорят: болтливый друг – хуже врага.
– Тогда рассказывай, чего ты там ему наболтала? – потребовала я.
– Рассказала, как есть: что ты случайно застукала Германа с Элькой, которой ты одолжила олимпийку. И что теперь они тебя травят…
– Ох… – страдальчески воскликнула я.
– Ну и по поводу этого… Я вот давно думаю, что с тобой всё не так чисто: ты где-то скиталась два года, парней не любишь, да ещё, оказывается, не девственница… – рассуждала моя соседка. – Всё указывает на то, что тебя изнасиловали, и твой мозг решил сделать вид, что ничего не было, и стёр память.
Нет, ну это нечто. Я даже дар речи потеряла на целую минуту.
– Никто. Меня. Не. Насиловал! – чётко, с толком, с расстановкой, прошипела я. Если бы не засыпающая с мамкиной грудью Машенька, я бы завопила так, что трещины поползли по стенам.
– Вот я и говорю: твой мозг спасает тебя от болезненных воспоминаний. Или, может, это было давно, и ты просто забыла, – упрямо твердила Таня.
Я махнула рукой на её бредовые предположения. Уж я-то помню себя с двух лет, и никто меня не трогал. И память у меня прекрасная.
Но самое-то обидное, что моё так называемое грязное бельё выставили напоказ. Да и кому? Косте!
О-о-ох, боженька, ты там опупел, что ли? Ну за что-о-о?
Глава 10. Козлы познаются в сравнении
Весна – это такое время, когда не только на улицах оттаивают «подснежники», но и в людях тоже. Если у кого есть говнецо в душе, весной оно обязательно всплывёт. Точно говорю.
А обладателями самых пышных «подснежниковых рассадников» оказались Герман Маркелов и его дружок. Вот нет бы им отстать от меня, но они… Эх!
В тот апрельский день мы проходили по биологии генотипы и фенотипы. Каждый должен бы составить задачку по своему типажу, выбрав как основной параметр цвет волос или глаз.
И если мамины мутные серые глаза и белёсые вечно нечёсанные волосы я помнила, то образ папы беспросветно замылился в моей памяти.
– Людмила Александровна, – подняла я руку, – а если я не знаю, какие волосы и глаза были у моих родителей?
Зря я это сказала. Надо было просто взять параметры с потолка и всё.
На меня уставился весь класс.
– Оу, – задумалась Людмила Александровна. – Тогда у тебя всё ещё интереснее. Можешь составить вероятные варианты, отталкиваясь от своего цвета глаз и волос, – попыталась сгладить неловкость она.
– От тебя даже родители отказались, недоделанная! – фыркнул Герман и оскалился своей препротивной белозубой улыбкой.
Вот это было по-настоящему обидно. А когда мне обидно, я…
– Они умерли, придурок! – вскочила на ноги я и запустила в Маркелова баночкой с белилами.
Баночка, к слову, была с незакрученной крышкой и очень удачно разлила всё своё содержимое на красивый и, несомненно, брендовый свитер Германа.
– Ах ты ш-шавка! – тоже вскочил он, оглядывая нанесённый ущерб. – Ты хоть знаешь, сколько он стоил? Век будешь отрабатывать!
– Это тебе за мою олимпийку, козёл! – не осталась в долгу я.
– Тихо! – призвала нас к порядку Людмила Александровна, но без толку.
Маркелов в два прыжка оказался возле меня и больно дёрнул за волосы.
– Да я тебя… Мало тебе было за гаражами, шмара подзаборная?
Моя нога пяткой врезалась ему под колено, и он взвыл, но от этого вцепился мне в волосы ещё больнее. Ему-то стыдоба какая – лезть к девчонке, которая на две головы ниже его. Неужели этого Германа так все обожают в классе, что не прозвучало ни слова осуждения в его адрес? Только Людмила Александровна разоряется по долгу службы.
– А ну разошлись! – снова закричала учительница, и снова её никто не услышал.
В итоге мы сорвали урок. Нас с Маркеловым отвели к директору и, дословно цитируя реплики, передали суть конфликта.
Директриса вызвала в школу родителей Германа и Нину Алексеевну, мою воспитательницу. Основные шишки полетели на Маркелова, так как он первый бросил оскорбление в мой адрес. А мне достались остатки – за нарушение дисциплины в классе.
Я, что, должна была промолчать, что ли? Да вот это живописное белое пятно от замазки на его плече – лишь малая мстя за обиды, нанесённые мне. В унитаз башкой надо этого гада! Да притопить, чтобы глубже окунулся в родную стихию.
Вот интересно было бы посмотреть на родителей Маркелова. Но увы, биология стояла третьей с конца, и с остальных уроков нас никто не освобождал. А уйти, если честно, хотелось.
На перемене Маркелов со своим дружком из десятого «в» класса как-то нехорошо косились на меня и посмеивались. Чую, опять затевают подлянку. Как говорится, чем сосуд наполнишь, то из него и польётся.
Как в воду глядела. Унитазную, ага. Вот оно, всплыло.
Подлянка не заставила себя долго ждать. Когда я спускалась со школьного крыльца, мне сначала в спину, а потом и в голову прилетело что-то твёрдое и увесистое. И если крутка сгладила силу удара, то по затылку мне досталось знатно.
От боли я согнулась и зажмурила глаза. Не хватало ещё зареветь на потеху обидчикам и пасть поверженным воином. За моей спиной радостно улюлюкали до тошноты знакомые противные голоса.
Сволочи!
Вдруг меня кто-то схватил, куда-то повёл, и я сама не поняла, как оказалась сидящей в машине.
– Сиди здесь! – сказали мне и закрыли меня внутри автомобиля.
Мне всё ещё было больно, и я, наконец, дала волю эмоциям. Все-то норовят меня, такую маленькую, обидеть. И никому-то я не нужна…
Синие циферки часов в машине показали, что моего саможаления хватило на пять минут. Больше не ревелось.
А потом я вспомнила шедевральной формы белое пятно на германовском плече и подумала: как же символично… Он мне пятно – и я ему пятно. Глаз за глаз, как говорится. Пойти, что ли, учебником Маркелова по башке огреть? Или придумать что-то более изощрённое?
Когда боль в затылке притупилась, а здравомыслие вернулось ко мне, я огляделась: кажется, я уже когда-то сидела в этой машине, да и голос, который велел мне сидеть на попе смирно, какой-то знакомый…
«Да ладно, не может быть! Это глюки после травмы, – саму себя уверяла я. – Я же, блин, никому не нужна. Зачем Костя стал бы приезжать в школу? Кто бы ему так быстро доложил? Нет-нет, как-то это невероятно…»
Сидеть и ждать пришлось долго, почти полчаса. А потом я увидела, как с крыльца спускается Костя и быстрым шагом направляется к машине.
– Как ты? – первый делом спросил он.
Я пожала плечами. То ли радоваться, что в моей жизни случаются невероятные вещи, то ли роптать, какая же я невезучая и в неприятности попадучая.
– Покажи, куда тебе попали? – он потянулся ко мне, а я машинально завопила:
– Не трогай меня! Руки убери-и-и!
– Извини, я не хотел тебя напугать. Просто скажи: сильно болит?
– Терпимо, – ответила я.
– Может, отвезти тебя в больницу, чтобы осмотрели? – предложил Костя.
– Не надо. Само заживёт.
– Хочешь, заедем в кафе, спокойно поговорим?
– Нет, спасибо, – не то чтобы мне не хотелось в кафе, просто я вычеркнула Костю из списка людей, которым можно доверять. – Лучше отвези меня в детдом.
– Отвезти я тебя ещё успею. Я поговорить хотел. Меня беспокоит, что ты всё ещё злишься на меня, – он завёл машину, и мы поехали. – В тот день, когда ты попалась мне, я растерялся. Оставить тебя у себя я не имел права. К тому же у меня бывают командировки, а мы даже и не знакомы толком… Ты так отрицательно высказывалась про детдом, что я понял, что не смогу тебя уговорить отправиться туда добровольно. Прости, я не знал, какие аргументы привести, чтобы ты согласилась. Мне жаль, что я некрасиво с тобой поступил. Ты и так столько всего пережила.
Я промолчала. Вроде бы и понимаю его, но всё равно как-то обидно. Я ведь в него почти влюбилась, а он…
– Вижу, у тебя не складываются отношения в школе и детском доме? – спросил Костя.
– Угу, – вынуждена была признать я.
Одноклассники смотрели на меня, как на юродивую, а собратья по детдому ненавидели меня за тот случай с подарками на новый год. Всё вроде обошлось, но неприятные переживания, связанные со мной, отложились в их памяти. А уж о директорах вообще молчу. Для них я – сплошная головная боль.
– Я отвёл этих двоих к директору школы и серьёзно поговорил, – сказал Костя. – Если вдруг кто-то посмеет снова тебя обидеть, звони мне. Мой номер есть у тебя в телефоне. Хорошо?
Я снова пожала плечами. Вот ещё! Звонить ему…
– Наташа? – потребовал он ответа.
– Сама разберусь.
Он нервно вздохнул, но ответил всё так же сдержанно.
– Ну, хорошо. Если вдруг сама не сможешь разобраться, обязательно позвони. Договорились?
– Ладно, – ответила я только чтобы закрыть тему. – А здесь ты что делал?
– Приехал по делам, – уклончиво ответил он.
Ну да, в аккурат, когда случился инцидент… Ага-ага.
– Нина Алексеевна доложила? – догадалась я.
– Я просил её сообщать обо всём, что происходит с тобой.
– Зачем?
– Я прошёл Школу приёмного родительства и готов взять над тобой попечительство.
– Нет, – мотнула я головой.
– Почему ты не хочешь, чтобы я забрал тебя?
– Ты меня уже однажды сдал в детдом. Я тебе что ли мячик футбольный, чтобы пинать меня туда-сюда-обратно?
– Я не собираюсь пинать тебя, – тяжкий вздох. – Просто хочу помочь.
– Зачем? – снова спросила я.
– Запала ты мне в душу. Ты искренняя, добрая, несмотря на все свои выходки. Поэтому мне и хочется помочь тебе состояться в этой жизни, стать счастливой. Хватит с тебя уже бед и несчастий.
Я была о-очень близка к тому, чтобы согласиться. Заманчиво. И квартира Костина мне понравилась, и сам он когда-то мне показался идеальным, что я готова была умолять, чтобы он оставил меня у себя.
Но теперь… Теперь у меня есть Аришка, без которой я не представляю жизни, и Таня с Машенькой. Я к ним прикипела душой. Как-то не люблю я кардинальные изменения… Не успела привыкнуть к чему-то, как приходится отвыкать. Отвыкание и привыкание – это всегда стресс и разбитое сердце. А оно мне надо?
Нет, я уж как-нибудь сама. А там, глядишь, на работу устроюсь, малышку-Аришку удочерю. И никого нам будет не надо. Вот так и сделаю.
– И всё-таки нет, – уже более вдумчиво ответила я Косте.
– Почему? Ты всё ещё злишься на меня? Или, может, боишься? – спросил Костя.
– У меня свои причины.
– Не понимаю… – он притормозил на стоянке возле рощи. – Обещаю, что не буду тебя обижать, приставать к тебе и тому подобное. Почему ты отказываешься?
– Говорю же: свои причины. И это вовсе не потому что я тебя боюсь. Просто нет и всё.
Очередной тяжкий вздох.
– Я понял тебя, Наташа. Но если вдруг передумаешь или просто потребуется помощь – позвони. И я верю, что ты не виновата в той грязной истории.
Я поморщилась. Вспоминать про Маркелова с его проделками совсем не хотелось. С этого станется придумать очередную пакость, чтобы выжить меня из класса.
– Хочешь перейти в другую школу? – спросил Костя.
– Если перейду, буду чувствовать себя слабачкой, – честно призналась я.
– Слабость – это терпеть и ничего не делать. А найти лучшее место – это разумное решение.
– Четверть доучусь, а там подумаю.
А подумать было над чем. Любоваться безупречно наглой мордой всеобщего любимчика Германа мне и правда не хотелось. Воевать с ним – тоже так себе перспектива. В физической силе я ему значительно уступаю. Пожалуй, да, я хочу сменить класс и школу, чтобы уж наверняка не видеть гада с пластмассовой улыбкой.
– Подумай как следует, – сказал Костя. – Ну и если передумаешь насчёт опекунства… Да и в любом случае – звони.
– Ладно, – я всё ещё ощущала недоверие к нему и его нарочитой доброте. Но ведь он действительно много чего для меня сделал, хотя я ничем не могу отплатить. – Спасибо за штаны, кстати, – поблагодарила я его за леопардовую прелесть, которую и надела-то всего один раз. Надо бы начать их носить. Не то Танька худеть собралась.
– Пожалуйста, – улыбнулся Костя.
Так как я наотрез отказалась ехать в кафе, Костя отвёз меня в детский дом, в аккурат когда воспитательница привела из школы младших детей.
И дети глазели на дарителя подарков с дичайшим обожанием, а на меня – с завистью. Наверняка каждый мечтает, чтобы Костя однажды забрал его себе.
Тем же вечером, когда я, после тренировки и свидания с Аришкой, лениво подёргивала в кроватке уставшими конечностями, леший принёс ко мне гостью. Это была чернявая носатая девочка лет тринадцати.
– Он – мой! – заявила гостья, угрожающе подняла кулак и потрясла им перед своим внушительным носом.
Ну, то, что нос – её, я поняла. Но я как бы и не претендовала на него. Гоголя они что ли по литературе проходят? Там у героя тоже нос сбежал. В общем, странная какая-то девочка.
Или она про Костю? Пф! Да он относится к таким вот влюблённым девицам, как к детям, игрушечки им дарит. А у них, видите ли, любовь...
– Ого, уже все знают… – прокомментировала Таня.
– О чём знают?
– Как о чём? Что тебя Зорин берёт на попечительство.
– Никуда он меня не берёт, – нахмурилась я. – И кто вам вообще такую чушь сказал?
– Нина Алексеевна сказала. А ей – сам Константин Николаевич. Так что не надо мне тут ля-ля.
– А я и не ля-ля. Я отказалась.
– Ты… Ты – что? – Таня изобразила шок и предобморочное состояние. – Ты дура что ли?
– Я, может, Аришку не хочу бросать.
– А что тебе помешает приходить к ней? Ну ты, блин, даёшь… Он же добрый, красивый, богатый! Вот стукнет тебе восемнадцать, замуж за него выйдешь и будешь жить припеваючи!
– Да он и не смотрит на девушек. Он жену свою любит. Мёртвую, – покачала я головой.
– Знаю я эту историю, – махнула рукой соседка. – Юлия Михайловна у нас работала нянечкой, совсем молоденькая. Детей своих она иметь не могла, и они, когда поженились с Константином Николаевичем, хотели усыновить ребёночка. Но она умерла. Ехала со свадьбы подруги в такси, и в них на скорости врезался пьяный водитель. Таксисту ничего, а Юлия Михайловна на заднем сидела не пристёгнутая. Её и до больницы не успели довезти. А жаль. Хорошая была, добрая, детишек любила.
От этой истории мне стало как-то не по себе. Значит, жена у Кости была не только красивая, но и добрая. Вот почему он до сих пор её любит. Только вот почему в качестве приёмыша он решил выбрать меня – загадка. Мне ведь уже семнадцать. Почти взрослая. Странно это всё…
И как-то совсем не хочется лезть из кожи вон, чтобы затмить Костину умершую жену. О мёртвых ведь почти всегда думают хорошо, идеализируют их.
Так что правильно я сделала, что отказалась. Призраки ведь бывают очень ревнивые. Некоторые мертвецы не понимают, что умерли, и борются за своё до последнего. Недаром же у Кости спустя пять лет никого нет. Неспроста это.
Перед сном, боясь себе признаться в желаемом, я фантазировала, что Костя всё-таки забрал меня к себе, как нам весело и дружно живётся, как он… полюбил меня. Глупые-глупые мечты. Нельзя никому о них рассказывать. Вот же я дурочка…
***
А на следующий день… Ни капли не пристыженный Маркелов спросил у меня громко, на весь класс:
– Пестова, это твой хахаль был на мерсе?
У кого-то точно играй-гормон.
На этот раз у меня под рукой не было замазки. Все принадлежности тоже были убраны в рюкзак. Кинуть в паразита нечем.
И, вспомнив о своих вчерашних грёзах, я… покраснела! Вот ведь нашла момент.
«Какого же хрена, Наташа?» – возмутился мой внутренний ворчун.
– А-а-а! – показал на меня пальцем Герман. – Угадал! А у тебя губа не дура.
– Дебил! – огрызнулась я. – Никакой он мне не хахаль!
Пожалуй, и правда пора валить из этой школы. День ото дня не легче… Теперь мне ещё одни несуществующие отношения припишут.
***
Перед следующим уроком, не успела я отойти от прошлой маркеловской выходки, Герман меня поцеловал. На виду в всех. Насильно. В губы. Сжав мне голову руками, чтобы не отвернулась.