Ванечка и цветы чертополоха

Мила мыла полы и поставила ведро возле входа. Когда мужчина входил, она как раз нагнулась, чтобы промыть половую тряпку, и получила по мягкому месту. Поднимаясь, она только успела одёрнуть подол сарафана, который подоткнула за пояс, чтобы не мешал её работе. Следователю повезло: папка упала рядом с ведром с грязной водой, а не в него. Когда она поднялась, бросив тряпку в воду, распаренная, в мелких завитушках волос вокруг лица и со слезами в глазах, она увидела Палашова стоящим на одном колене перед ней с розовой астрой в зубах. Эдакая махина в мужском обличье покорно опустилась перед ней. Он смотрел ей в лицо собачьим верным взглядом. Мила помедлила, заворожённая. Потом она медленно нагнулась и перехватила цветок зубами, пахнув жаром лица неподалёку от его левой щеки.

– Извини! – произнёс Евгений Фёдорович освободившимся ртом. – Не ожидал встретить тебя на пороге. Что это ты вздумала мыть пол на ночь глядя?

Мила наклонилась и передала цветок обратно ему в зубы.

– Мы же завтра уезжаем. А я и мама всегда прибираемся перед отъездом, чтобы вернуться в чистый дом. Я воду в душе погрела, можете вымыться, если желаете. Спасибо за цветок. Кого это вы ощипали?

– Так и думал, что ты не большая любительница цветов, – вздохнул Палашов, когда перехватил цветок рукой, поднял папку и встал в полный рост.

Мила снова взялась за тряпку.

– Да что вы обо мне знаете?

Отжала её и принялась за пол с того места, на котором остановилась. Палашов бросил папку и астру на стол, подошёл к девушке и наступил на тряпку. Она дёрнула за неё пару раз, но уже не могла продолжать своё занятие. Мила подняла голову и посмотрела на него серьёзным и даже немного сердитым взглядом.

– Хороша, когда сердишься. Я хочу выстирать рубашку. Как думаешь, до утра высохнет?

– Я печку подтопила, раскину сушилку в вашей комнате возле печки, высохнет. Таз и порошок в душе. Только когда вымоетесь, вам придётся пару раз сходить с вёдрами за водой, чтобы пополнить душ.

– Без вопросов, – согласился следователь и сошёл с тряпки.

Он заглянул в комнату за полотенцем и бросить снятый джемпер. Потом, осторожно обогнув согнутую пополам Милу и стараясь не смотреть на возвышающийся зад, вышел из дома и отправился в душ. Скрывшись с её глаз, он сглотнул и вдохнул свежего воздуха. «Что она со мной делает, эта девчонка?»

Душ находился в саду за домом и представлял собой небольшую постройку из досок, на крыше которой находилась бочка с водой, внутри бочки, очевидно, был спрятан электрический водонагреватель. Подобную конструкцию он уже видел у Себровых, только там помещение было гораздо больше. У Милы же в душе сначала расположился небольшой предбанничек.

Палашов нашёл выключатель и зажёг свет, разулся, вступил на дощатый пол, прикрыл за собой дверь. Под скамеечкой стоял таз, наверху на полке – порошок. Мужчина расстегнул несколько верхних пуговиц и снял рубашку через голову, потом присел на скамеечку и стянул с ног носки. Во второй части, отделённой перегородкой, он набрал под душем немного воды, перешёл в первую часть, насыпал порошок и замочил рубашку. Пока рубашка отмокала, он разделся до трусов.

Душ служил не только для чистоты, но и для закалки, потому что августовским вечером в щели заползала прохлада и будоражила кровь до дрожи. Палашов присел перед тазом. Начал рубашку жмыхать и тереть, как заправская прачка былых времён. Только стало его донимать чувство, будто за ним кто-то следит, подглядывает, что ли. Он осмотрелся, словно невзначай, не переставая плескаться в тазу. Нет, ничего, никого не видно в щелях между досок. Разделался с рубашкой, снял трусы, расправился и с ними, потом с носками, сложил всё это в таз только уже без воды. «Пойду на колонку за водой, там и прополощу», – подумал он и приступил к мытью. Встал, нагнувшись, с головой под душ, покрутил вентиль на трубе, которая заканчивалась распыляющей насадкой. Вода полилась тёплая, почти горячая. Перекрыл воду, изучил содержимое полки. Взял немного Милиного шампуня, намылил с наслаждением волосы, потом смыл. По его поджарому сильному телу бежали струи пенной воды, вытягивая вниз волоски. Потом он взял одну из мочалок, голубую, а имелась ещё розовая, натёр хорошенько дорогим душистым мылом с запахом лаванды и мяты. Несмотря на холод, вода приятно освежала.

Чувство, что за ним наблюдают, его не отпускало. Из-за разницы температур на улице и в душе вода парила и явно препятствовала бы предполагаемому соглядатаю. Мужчина быстро намылился, выключив воду и опять включив, чтобы смыть пену. «Теперь я буду пахнуть её ароматами», – подумал он, улыбаясь, ведь это его забавляло. Он остановил воду, потянулся рукой за полотенцем, выходя из кабины, и невзначай взглянул на стену из досок. И вдруг он заметил, что в одной из щелей блеснули два глаза, отражая свет. Блеснули и сразу погасли, исчезнув, видно, их владелец понял, что замечен, пойман с поличным. Волнение нахлынуло на Евгения, накрыло его жёсткой волной. «Это Мила, больше некому. Зачем ей? Интерес художника? Женское любопытство?»

Мужчина быстро растёрся полотенцем. Не имей он к тому времени достаточного опыта плотской любви, весь раскраснелся бы от макушки до пят, или его захлестнуло бы праведное негодование за грубое, да ещё и скрытное, вторжение в его интимную жизнь. Но он просто разволновался, как барышня перед алтарём. И чисто машинально, профессионально, он представил себе картину того, что видно с места, откуда смотрели два любопытных глаза. «Вот чертовка! Что она хотела увидеть? Что она ожидала увидеть? Холод и волнение подстегнули друг друга, вынудив тело трястись до барабанной зубной дроби. Джинсы не спешили натягиваться на влажные ноги, но совладав с ними, Евгений обулся и поспешно зашёл в дом.

Мила стояла в террасе, опираясь о спинку пустого, наполовину спрятанного под столом стула. Он остановился напротив неё, полуобнажённый, взъерошенный, подрагивающий. Серьёзно, но без упрёка, спросил:

– Ты довольна? Всё увидела, чего хотела?

Мила густо покраснела и опустила глаза, как маленький пристыженный ребёнок. Её постоянная бледность отступила под натиском сильных чувств.

– Нет, ты скажи, это ради художественного интереса? – бойко продолжал он допытываться. – Ради искусства я готов! Давай, не стесняйся, скажи, чего показать!

Мила нашла в себе наглость поднять на него глаза. Вот он, ощерившийся волк! Думает, не видно его клыков?

– Может быть, это тебя интересует? – Он вставил большие пальцы за пояс джинсов и потянул их вниз, насколько позволяли застёжки. – Нельзя просто сказать: «Женя, покажи своё тело, я интересуюсь, как художник»? Показать? Я готов! У меня нет комплексов, когда требуют ради искусства! Или это совсем другой интерес? Не художественный?

Мила вздохнула и тихо остудила его пыл:

– Нет. Не надо ничего больше показывать. Я уже всё видела, что хотела. Да и сейчас многое видно. Не думала, что вы меня заметите! Могли бы сделать вид, что ничего не видели!

Палашов выдернул большие пальцы из штанов и приблизился к девушке, но она тут же развернулась и ринулась к лестнице на второй этаж.

– Мне некогда. Я возьму вещи и тоже пойду в душ, – буднично заговорила она, будто ничего не произошло. – Меня, знаете ли, тоже не каждый день пинают под зад.

– Мне, значит, тоже можно прийти позабавиться возле душа? Сделаешь вид, что не замечаешь? Что касается пинков, это совершенно случайно. И, кстати, можешь пнуть меня в любую секунду в отместку.

Он подошёл, пока говорил, и встал под лестницей. Его уже не только не трясло, но, напротив, жар заливал тело. Она, взобравшись достаточно высоко, остановилась и повернулась к нему.

– Я не собираюсь вас пинать, но и вы не смейте повторять мой подвиг!

– Вот как! Подвиг! Ну-ну! Это так теперь называется? Что позволено Юпитеру, не позволено быку?

Но Мила удалилась наверх, бесцеремонно прервав этим словесную перепалку. Палашов, отойдя от лестницы, обратил внимание: астра стояла в вазе посередине стола. «Когда она всё успела? И полы домыла, и поставила в воду цветок, и ещё подглядела за мной! И зачем подглядывать? И так бы всё показал с удовольствием!»

Он глубоко вздохнул, переводя дух, натянул в комнате джемпер на голое тело, зачесал назад влажные волосы, в терраске нашёл пустые вёдра, поставил их у входа снаружи дома и пошёл в душ за недостиранными вещами. На обратном пути он встретил девушку с халатом и полотенцем через руку. Они переглянулись. Каждая нервная клеточка в ней гудела от напряжения. Не замедляя хода, Палашов прошёл мимо и свернул за угол дома. И тут он резко остановился и замер с тазом в руках. «Что, если пойти и тоже подглядеть за ней? – подумал он с мальчишеским задором и лёгким волнением. – Нет, Палашов, – урезонил он сам себя, – пусть у неё интерес художника, а у тебя какой? Кобелиный? Нет, нет и нет. Ты и так знаешь, видишь: она божественно хороша. Хочешь лишиться остатков разума? Иди, смотри!»

Он запретил себе даже думать об этом. Каково будет ей, ей, у кого и так душа не на месте? Если она, глупая, много себе позволяет, это не значит, что надо ей уподобляться.

Погромыхивая пустыми вёдрами, он поковылял в сгущающейся темноте вдоль домов туда, где сходились слободы владениями Елоховых и Глуховых. Там, между тропой и дорогой, стояла колонка. Приноровившись, он набрал ведро воды и вылил его в таз с бельём. Руки промерзали и становились бесчувственными от ледяной воды, пока он плескался, выполаскивая трусы, носки и рубашку. Он и в туфли налил себе немного второпях. «Придётся бросить здесь таз, чтобы отнести воды». Закончив со стиркой, он набрал вёдра и понёс их назад к Милиному дому. «Интересно, графинечка закончила начищать пёрышки? Если нет, придётся ждать, чтобы вылить воду». Роса садилась на туфли, добавляя сырости, предосенний воздух приятно щекотал ноздри, холодок пробирался сквозь джемпер к спине. «Какая-то тупая бездумная жизнь в мелких житейских заботах!» Поставил вёдра, чтобы преодолеть калитку. Палашов прошуршал прямиком к душу. Мила как раз распахнула дверь и, куксясь от холода в одном халатике, шмыгнула мимо гостя в дом, обдав его тёплым запахом мокрых волос и шампуня. «Порхнула, как белая голубка из голубятни в темноту! Эх, Ванька, подрезал ты ей крылья!»

Сзади душа стояла приставная лестница, ведущая на крышу. Мужчина поставил одно ведро, а с другим осторожно полез наверх, держась свободной рукой и стараясь не расплескать содержимое. Поднявшись до пояса вровень с крышей, он рывком поднял ведро и поставил его на крышу, расплёскивая и слегка обливаясь холодной водой. Тоже проделал со вторым. Затем забрался наверх с ногами и, щёлкая прогибающейся железной крышей, подошёл к бочке, открыл её, выпуская пар, и перелил воду из обоих вёдер поочереди. Проходя мимо терраски за второй порцией воды, он увидел спускающуюся по лестнице Милу. Она была в джинсах и свободной футболке, скрывающей её прелестную фигуру. «От меня спрятала все округлости и изгибы!» Палашов ускорил шаг. Ему хотелось скорее покончить с мокрыми делами и вернуться в уютное тепло к этой задиристой опечаленной милашке. Наслаждаясь мгновением, не хотелось думать, сколько дел ждёт его на работе по возвращении. «И как это они, две женщины, лазают на крышу с такими тяжёлыми вёдрами, чтобы наполнить бочку? Ужас!»

Через десять минут следователь, наконец, вернулся в обитель света и тепла с выстиранным бельём в руке, шумно и аппетитно жуя яблоко. По терраске расползался и вырывался через щели на улицу сказочный запах разогреваемого в сковородке ужина. Мила хлопотала возле рабочего стола и не оглянулась на мужчину. Он прошёл в комнату, нашёл там обещанную сушилку для белья прямо возле печной стены и развесил вещи. Потом, взяв обгрызенное яблоко в зубы, на минуту поставил заледеневшие руки на горячие кирпичи и шмыгнул холодным сырым носом. Джинсы его кое-где темнели пятнами воды. «Бр-р-р!» – передёрнуло его от перепада температур.

Палашов вышел на терраску (там было значительно прохладнее) и сел за стол лицом к девушке, продолжая хрумкать яблоком. Она накрывала на стол, играя в молчанку и «слепую курицу». Ему начало даже казаться, что его и вправду здесь нет. Но это не мешало ему наблюдать за её точными плавными движениями. Мила подошла и поставила перед ним тарелку с рисом и куриным мясом, положила вилку, глядя на стол и по-прежнему избегая его глаз.

– Как будем спать? – двусмысленно прозвучали его слова, когда он дожевал кусок.

Мила наградила его мимолётным взглядом и, отвернувшись и наполняя тарелку едой, равнодушно ответила:

– Каждый в своей кровати.

– Прекрасно, – также равнодушно сказал следователь, берясь за вилку. – Может, хоть выспаться удастся.

Ели молча, лениво. Он таранил Милу взглядом, она сверлила глазами тарелку. Про себя он говорил ей: «Сейчас тарелку продырявишь!» Поглотив ужин, он тихо произнёс:

– Спасибо. Я пойду?

– А? Да.

Девушка была задумчива и потому рассеянна.

Плашов пошёл покурить. Затягиваясь дымом, наблюдал, как ночные бабочки бьются о стекло терраски, стараясь приблизиться к свету. «Так странно, – пожал он плечами, – зачем им к свету, если они ночные?» Он тоже весь ужин бился о невидимое стекло, пытаясь приблизиться к Миле. «Чего я хотел? Она же боится меня, и особенно себя. Не буду докучать ей больше сегодня!» Потушив сигарету, он быстро прошёл через терраску в комнату, включил свет, закрыл за собой дверь и принялся записывать в блокнот данные о ребятах, которые получил сегодня от Евдокии Вениаминовны. И был он в это время как-то убийственно спокоен, как будто сердце его уже выгорело сегодня дотла и больше не способно ни на волнение, ни на учащённое биение. Он слышал, как Мила покончила с мытьём посуды, заперла уличную дверь и поднялась к себе. Перестал писать, разобрал постель, разделся, надел чистые трусы, выключил свет, забрался под одеяло. Было тепло – молодец Милка! – и приятно оказаться в горизонтальном положении. Не надо допрашивать, не надо доказывать, не надо отчитываться. Можно просто лежать, тупо глядя в потолок или дрыхнуть. Какая красота!

Но сон долго не шёл к нему. Видимо, организм настолько привык работать на износ, что, когда появилась возможность отдохнуть, он по инерции продолжал и продолжал трудиться. И хотя эмоционально он выдохся, мысли тянулись кадрами киноленты, сменяя одна другую. Ему не хотелось думать о Миле и о себе, о Ване Себрове. Он представил Любу, но понял, что опять собьётся на мысли о себе. Тогда он решил думать о семи других делах: кража со взломом, падение с лестницы с летальным исходом, превышение должностных полномочий, финансовые махинации и раздел фирмы, мошенничество, поджёг на вещевом рынке и разжигание межнациональной розни. В голове складывался план, куда идти, с кем встречаться, кого вызывать повестками, что обсудить с Лашиным, о чём писать. «Надо будет позвонить Леониду Аркадьевичу из Москвы. А то выходит какая-то самодеятельность». Потом этот водоворот стал затуманиваться, мысли убегать к родинкам Любы, распухшим губам Милы, синякам Вани. Всё это расплывалось, уносилось и проваливалось куда-то, придавливая голову к подушке.

Вдруг раздался какой-то шум, и сознание вынырнуло из круговорота, мотор в груди болезненно заколотился. Он внезапно вспомнил, что он сейчас в Спиридоновке, в Милином доме. Не открывая глаз, он напряг слух. И услышал тихие крадущиеся шаги. Он приподнял веки и из-под ресниц начал подсматривать. Он разглядел в темноте Милу, вероятно, в халате и ночной рубашке под ним, которая медленно и осторожно подбиралась к стулу. «Интересно, что она задумала?» – спросил себя Евгений Фёдорович и продолжил притворяться спящим. Стул стоял рядом с изголовьем кровати и был свободен, потому что вся подмоченная одежда висела на сушилке возле печной стены. Подмышкой у девушки что-то было. Боковым зрением он видел, как она уселась на стул, поджала набок ноги и накрылась до подбородка. Это плед! Она подрагивала, несмотря на то, что воздух в комнате хорошо прогрелся. Неразумное сердце сжалось в маленький болезненный комок жалости. Через ноющую сосущую боль в груди он почувствовал всепоглощающую нежность к дрожащему на стуле несчастному созданию, но не шелохнулся, боясь его спугнуть. «Значит, пока я тут упражнялся в мышлении и логике, она там ревела в одиночестве. Гордячка! Недотрога! Что мне с тобой делать?» Он решил не выдавать себя, дышать равномерно и спокойно, пока она не расслабится и не уснёт. Если он «проснётся», вдруг от её былой храбрости не останется и следа? И он тихо лежал и почти телесно ощущал, как её загнанный взгляд неровно блуждает по нему под покровом темноты. Он пытался вернуть сердцу обычное состояние, но ничего не получалось и от тоски хотелось выть. Минут через пятнадцать, когда он уже решительно вознамерился встать и подойти к ней, он открыл глаза и увидел её свесившей голову и спящей. Лицо заслоняли волосы.

Палашов откинул одеяло, тихонько поднялся. Ему хотелось накинуть на себя что-нибудь, чтобы не прижимать девчонку к обнажённой груди, чтобы сохранять дистанцию, но рубашка была ещё мокрой, а в джемпере было бы жарко. Он колебался. Сохранить эту дистанцию важно для неё, не для него, но он дал слово – и это неписанный закон, закон чести, который весомей любого закона, прописанного на бумаге. Немодный нынче закон, предрассудок, пережиток прошлого, выжженный на его сердце и отпечатанный в его мозгу. И, если человек несёт его в себе, окружающие его люди бессознательно подтягиваются к его уровню, как трава всегда тянется к свету, к солнцу, они становятся немного выше, чище от отравы, снедающей их существо. Но нельзя же оставить уснувшую девушку так даже на пять минут, а тем более на всю ночь. Он прикинул, сможет ли он подняться с ней на руках в её комнату. Ему это было вполне по силам, но страшно не вписаться в узкий проход с люком и разбудить, нечаянно ударив. Нет, раз сама пришла сюда, пусть здесь и спит.

Он провёл рукой по волосам и, наконец, решился. Встал, одеяло постелил так, чтобы положить девушку на одну половину и прикрыть второй, таким способом отделив от себя, а сам он накроется её пледом. Он стянул с неё укрытие и успел только уронить его себе на босые ноги, потому что Мила зашевелилась во сне, желая распрямиться и лечь, и чуть не ёрзнула со стула на пол. Он подхватил её на руки, как малое дитя, и крепко прижал к груди. Она, не просыпаясь, обвила руками его шею. Мужчина стоял так очень долго и пытался заставить себя опустить её на постель. Настоящая сладкая мука – держать её вот так подле себя и не мочь ничего предпринять. Она тихо посапывала ему в шею. Сердце его распрямилось и снова стало полнокровным.

«Графинечка, хочешь не хочешь, но сейчас ты моя», – подумал он с наслажденьем и довольной улыбкой. Но через несколько секунд – тревожно: «Палашов, ты сошёл с ума и обнаглел до неузнаваемости! Оставь малышку в покое!» «Не хочу! Не хочу!» – вопил в нём капризный мальчишка. «Ты же мужчина, Палашов! Серьёзный взрослый мужчина! Так будь же им!» – восклицал здравый смысл. А лицо уже склонялось над ней, дыхание замирало от восторга и с шумом прорывалось вновь. «Ты разбудишь её сейчас, похотливый урод!» – рассудок переходил на оскорбления, изменяя себе самому. «Ну и пусть! – топал ножкой мальчишка. – Я не делаю ничего плохого! Любуюсь! Наслаждаюсь!» «Против её воли!» «Она ничего не понимает!» «Ох, дала бы она тебе сейчас пощёчину!» «А я бы её поцеловал!» «А она – ещё одну!» «А я целовал бы до тех пор, пока она не устала бы бить меня!» «Бреши!»

Он склонил голову ещё ниже, но на трогательном полудетском ангельском лице, как будто даже светящемся в темноте, дрогнули ресницы и разбудили в нём смущение и разочарование в себе самом. Не понимая, в чём причина, в бездействии или неспособности держать себя в руках, он осторожно положил её на одеяло. Она тут же свернулась калачиком. Он укрыл её и подоткнул одеяло с другой стороны.

«Вот так, милая, спи!» – торжественно выступил рассудок, довольный собой и победой. Мальчик топнул ножкой и надул губки. «Ложись рядом и любуйся сколько угодно! Она же здесь. Сама пришла. Даже сама повернулась так, чтобы тебе с того края было удобнее рассматривать. Потакает твоим капризам, не зная этого!»

Он осторожно лёг рядом, накрываясь пледом, на бок, и долго ласкал глазами в темноте её умиротворённые черты, пока не забылся сном.

Утром Палашова разбудил удар в лицо. Мгновенно разомкнув веки, он оценил обстановку, в которой ему ничто не угрожало. Просто Мила потянулась во сне, и движение бессознательной руки пришлось ему точно в правую щёку. Для неё это недоразумение не осталось незамеченным: она ещё раз пошевелилась, открыла глаза и, увидев два ласковых серых глаза, улыбнулась, как улыбается сквозь сон малыш, завидев рядом маму. Его губы сами растянулись в ответ. Но сразу же лиственная зелень, омытая дождём, скрылась за шторками век, а Евгений Фёдорович подумал: «Девочка моя, ты забылась во сне!»

За окном совсем светло. Пора бы подниматься. Уже часов семь-восемь. В комнате по-прежнему мягкий воздух – дом хорошо держит тепло. Следователь блаженно вздохнул и полежал с минуту, любуясь своей подопечной. Он жадно впитывал каждую чёрточку: некрупный, чуть неровный нос, не идеальный, с маленькой задоринкой; нежные звёздные ресницы, словно два опущенных опахала на нижних веках; гладкие бледные щёки молочного оттенка; розовые, с лёгкой желтизной, расслабленные во сне и потому очень притягательные губы, припухшие, оттого что в последние дни в них вгрызался то неумелый мальчик, то искушённый муж; твёрдый волевой подбородок, возвышающийся над гладкой бархатистой шеей; раскиданные вокруг лица произвольные кольца волос; и этот белёсый шрам над левой бровью. Ещё немного видна была мерно вздымающаяся, небольшая, задрапированная в складки ткани грудь с маленьким золотым крестиком на ней. Остальное целомудренно спрятало под собой одеяло. Хотелось прижаться к этому драгоценному лицу губами, потереться колючей утренней щекой, пробежать, едва касаясь, пальцами. За два дня это милое лицо превратилось из чужого и незнакомого в родное до боли.

Его вывел из чувственного забытья крик петуха. И он вдруг остро осознал своё несовершенство рядом с этой неземной красотой. Во рту словно потоптались черепашки, шершавые пальцы воняют сигаретами и вся вчерашняя свежесть весьма сомнительна. Он скинул с себя плед, желая отдалиться от такой пленительной ещё секунду назад близости, сел. Представил, какой кавардак у него на голове, и безжалостно продрал волосы несколько раз пальцами. Да… Жутко обольстительный мужчина!

Палашов встал босяком на прохладный пол. Его усовершенствованная набедренная повязка сильно раздалась в чреслах. Ему захотелось немедленно избавиться от непрошенного утреннего стояка в трусах и от блаженного висяка в голове. Он шагнул подальше от кровати и начал энергично размахивать руками на разные лады, разгоняя по жилам кровь. В домашних условиях он предпочитал избавляться от утреннего взбухания более изощрёнными способами при содействии красивой чувственной женщины, но теперь ему, похоже, пора забыть об этом, и неизвестно как надолго. К той очаровательной малышке, что досыпала в его постели, запрещено прикасаться, а больше ни к кому не хочется. Он представил Любу с сердечной теплотой и только. Да, эта маленькая зеленоглазая колдунья, сама того не зная, отбила у него всякое желание к кому бы то ни было.

Следователь сделал дюжину приседаний и перешёл в положение в упор лёжа. Громко и часто дыша, он начал плавно, но достаточно быстро, подниматься от пола и тут же приближаться к нему.

– Что это вы делаете? – услышал он хрипловатый спросонья и не набравший ещё силу голос сверху.

Он взглянул, не останавливаясь, вверх и увидел нависающую над ним с кровати сонную девушку с изумлёнными глазами, до подбородка закутанную в одеяло.

– Отталкиваю от себя землю, – пыхтя, небрежно ответил он, уже снова уставившись в пол. – Ты одета, так что можешь смело вставать.

– Почему я у вас в постели? – смущённо поинтересовалась она.

Он прекратил тренировку и поднялся, в свою очередь нависнув над ней почти обнажённый и часто дышащий. С усмешкой он спросил:

– Разве надо было позволить тебе посреди ночи загреметь со стула?

– О… – она ещё больше смутилась.

– Извини, – сказал Евгений Фёдорович, сам не зная, за что просит прощения.

Он отошёл к печке, снял сухие тёплые джинсы и стоя натянул их. Затем надел носки и повернулся к Миле:

– Одолжишь утюг?

– Да, конечно. Это вы меня простите. Я причиняю вам столько хлопот.

– Самые приятные хлопоты за двадцать восемь лет. Кстати, спать с тобой – неземное удовольствие, даже несмотря на то, что ты хотела меня нокаутировать во сне.

Он быстро обулся в туфли, пока она выбиралась из укрытия. Мужчина подошёл к девушке на расстояние вытянутой руки и посмотрел на неё тяжёлым удручённым взглядом. Воздух между ними был так напряжен, казалось, ещё немного и он затрещит и расколется. Мила поправила волосы и предусмотрительно сбежала в соседнюю комнату за утюгом. Он последовал за ней до терраски, а там свернул к зеркалу. «Ну и рожа у тебя, Шарапов!»16, – вспомнил он знаменитую фразу. На Жеглова он явно не тянул. Налюбовавшись вдоволь на синеющий подбородок, порезанную шею, запавшие глаза и торчащие вразнобой волосы, зажёг плиту и поставил чайник.