Ванечка и цветы чертополоха

– Я понимаю это. Мы уже были у Марьи. Мы ей поможем, чем сможем. На похоронах поможем, и в дальнейшем поддержим. Она на нас не в обиде, ведь ни мы, ни она не виноваты, что что-то там произошло между нашими сыновьями. Кто их знает, чего они не поделили? Ведь нам хуже некуда. Ваня погиб, да. Но мы-то живы. И нам с этим жить. Не так тяжело умереть или убить неосторожно человека, как жить, зная, что стал виновником смерти. Или жить, зная, что твой ребёнок – этот виновник.

– Вы рассуждаете, как специалист в таких делах. А я вот не знаю этого. Я никого не убивал, и детей у меня нет. Я думаю, со временем вы привыкнете жить с этим, ведь мы, люди, ко всему привыкаем. А вот убитого уже не вернуть. Пусть он умер без боли и страха… Не так страшен чёрт, как его малюют! Но он умер, и это – конец. Как будто он уехал и уже больше никогда не вернётся. Есть кое-какие обстоятельства, которых вы не знаете. И об этом давайте поговорим у вас дома и с вашим мужем. А пока, позвольте, я осмотрюсь здесь. Я к вам подойду через пять-десять минут.

Они уже минуты две стояли рядом с местом убийства. И когда следователь закончил речь, Клавдия Семёновна развернулась и пошла к мужу. Палашов видел перед собой место, где два дня назад топталась не одна пара ног. Трава, правда, потихонечку уже поднималась. Это место находилось за огородом, и здесь рос бурьян, Тимофей с отцом здесь уже не косили. До леса оставалось метров десять. Если бы Ваня хотел, он легко скрылся бы в лесу, и не было бы здесь сейчас следователя, не мучался бы он от неведомых чувств к Миле, а сидел бы он где-нибудь в следственном кабинете СИЗО и допрашивал какого-нибудь карманника, пойманного с поличным, или мужика, который помог нечаянно соседу отправится на небеса, толкнув его на лестнице в подъезде.

Вот места, где стояли ребята, ещё заметны – бежали врассыпную, каждый протоптал собственную дорожку. Рядом большая вмятина – здесь упали Рысев и Ваня. С тех пор не пролилось ни одного дождя, поэтому следы высохшей крови на сухих поваленных былках травы ещё можно было отыскать. Но крови пролилось немного, так как нож остался в спине убитого. Рядом вытоптано ногами Милы и Тимофея, которые крутились, пытаясь что-то предпринять. Вот здесь сидел Тимофей, дожидаясь оперативно-следственную группу. Ребята уходили также невпопад, как бежали к месту преступления. Груз содеянного давил на каждого – в этом следователь не сомневался. Он решил повторить путь Вани и Глухова, которым они предпочитали незаметно проникать один к дому другого, и отправился в сторону леса. Дойдя до лесной дороги, а тропинка привела его именно к ней, следователь пошёл в сторону участка Себровых. Тенистая сырая дорога с вьющимися вокруг комарами вывела на колодец. Оттуда шла другая дорога на подъём. Идя по ней с полминуты, он вышел в сад к Себровым. Он узнал это место, потому что только вчера бродил тут, рассматривая местность.

Быстрым шагом Палашов отправился обратной дорогой. Этот путь занимал минут пять, если поторопиться. И вот он снова – в саду Глуховых, миновал картофельное поле, откуда уже вовсю подкапывали молодую картошку. Старый Глухов всё ещё копошился возле улья. Он заметил мужчину и прокричал ему:

– Вы идите в дом, к Клаве! А я скоро подойду! Заканчиваю!

Палашов кивнул и прошёл дальше. Клавдия Семёновна ждала его возле сарая.

– Пойдёмте, пойдёмте! – громко позвала она за собой, устремляясь в дом. – Молочка хотите?

«Необыкновенная женщина!» – подумал про себя мужчина, а вслух сказал:

– Не откажусь от стаканчика.

– Садитесь за стол!

Палашов положил на стол папку, а сам подошёл к рукомойнику и вымыл руки. Полотенце рядом с рукомойником было чистым и свежим и приятно пахло. «Ну, она чистюля!» Он прошёл за стол, сел спиной к окну, лицом к двери и хозяйке. Она как раз поднесла ему стакан молока, который наполнила, пока он мыл руки.

– Не спешите, молоко утреннее, из холодильника.

– Да. Спасибо!

Мужчина обхватил стакан двумя руками и, держась за него, согревая молоко и охлаждая ладони, спросил:

– А что это за история с отъездом в город? Мне Марья Антоновна рассказывала, будто Тимофей женился и жил в городе.

Клавдия Семёновна села напротив.

– Да, было дело. Тима не любит это вспоминать. Ему было двадцать четыре. Он поехал с соседом, с Игорем Елоховым, в город на базар, кажется, купить себе что-то из одежды. Там, на базаре, встретил женщину, Светку Пухову. Она слово за слово, слово за слово… Ну, и охмурила парня. Ей было двадцать семь. Она тогда уже побывала замужем и была в разводе. Тимка от неё так с катушек съехал, что только своим чудом с ручкой думать мог. Она его на себе женила зачем-то и в город жить переманила. Видно, тоже не головой думала. В общем, женщиной она оказалась ненадёжной! Когда у неё первый пыл к Тимофею прошёл, через полгодика где-то она остыла, так она стала ложиться подо всё, что движется. Острых ощущений ей, что ли, хотелось? А, может, болезнь у неё такая? Ну, она девка видная была, пила только много, на неё мужик и пёр. А Тимка, он дурак, конечно, был молодой, но не до такой степени. Он замечать неладное начал, а потом проследил за ней и застукал с кем-то. А он парень горячий, сразу и навешал обоим, красоту подпортил. И обратно домой в деревню рванул тут же, в тот же день. Потом только разводиться ездил. Она молчала в тряпочку, что он её отколошматил, потому что сама ему изменяла направо и налево. А он ведь там, в городе, и на работу устроился и зажил. А потом бросил всё! Обиделся он на всех баб после этого! Стал настороженно к ним относиться, без доверия. Ну, может, переспит с кем и всё, и больше никакой близости. К сердцу не подпускает их. Потом начал молодёжью тут помыкать со скуки и тоски. А выпивать его ещё стерва та научила! А он ведь всегда прямой был и не боялся никого, мнения людского, слухов там разных. И не оправдывался ни перед кем, и прощения просить – не просил. Да и не за что! Он ведь всегда по совести поступал, как сердце прикажет. А народ наш не понимает, стеснений ждёт и ужимок. А Тимка ни перед кем пресмыкаться не хочет. Вот и начали его побаиваться да небылицы всякие плести. А он и нам с отцом объясняться да извиняться перед народом за его же, народа, сказки да россказни запретил. Вот такой он у нас: честный, работящий и обиженный, несчастливый!

– Скажите мне, пожалуйста, а отец его в детстве телесно наказывал?

– Конечно, но только по делу.

– Например?

– Однажды он ёжика утопил, лет восемь ему было. Отец это случайно увидел и выпорол его, чтобы он всякую Божью тварь уважал. Потом постарше чуть соседскому мальчишке глаз рогаткой не вышиб. За курение ему досталось, за пьянку. Мне надерзил, мальчишку маленького и слабого побил. Один раз бутылку с самогоном без спросу утащил. Отец его и драл за это. А он ведь терпел, не пищал, как иные, на жалость не давил.

– А вы что?

– Я его только маленького могла шлёпнуть ладошкой по мягкому месту, чтобы не лазил никуда. Я же любила его и люблю без меры. Знали бы вы, как он нам достался. Когда схватки начались, Захар повёз меня в больницу на лошади (у нас тогда лошадь была), в телеге. А роды оказались быстрыми, на полпути Захару самому пришлось роды принимать. Малыш синим родился, пуповиной обмотался. Захар еле его к жизни привёл. А у меня в это время кровотечение началось, и я чуть кровью не истекла. Чудом он нас живыми до больницы довёз. У нас и детей больше нет, как видите. Так что в Тиме Захарыче своём я души не чаю. И уверена совершенно, что убивать Ванечку Себрова он никогда не стал бы, что это случайно вышло.

– Да. – Палашов задумчиво помолчал. – Паинькой его не назовёшь. Тима Захарыч ваш берёт то, что хочет.

– Скорее то, что может взять из того, что хотел бы.

– Захар Платоныч – муж ваш?

– Да.

– Сейчас он подойдёт, продолжим наш разговор.

Палашов перестал обнимать стакан, а взял и опустошил его сразу. Затем протянул его хозяйке.

– Спасибо большое! Сто лет не пил молока, а тем более деревенского, натурального. Вкусное у вас молочко. И, вообще, мне у вас нравится! И в вашем доме, и в деревне!

Хозяйка тут же встала и ополоснула стакан под рукомойником. Потом вернулась к гостю, если можно так назвать следователя при исполнении.

– Знаете, о ком давайте поговорим? Расскажите мне об Олесе Елоховой. Что она за человечек?

– Разве это имеет отношение к делу?

– Самое непосредственное. Скоро вы в этом сами убедитесь.

– Хорошо. – Клавдия Семёновна неуверенно пожала плечами. – Что я могу сказать об Олесе? Ей пятнадцать. Она только недавно сформировалась по-женски и стала очень и очень хороша собой. Думаю, вам она понравится. Она девочка тихая, вежливая, воспитанная, хлопочет по хозяйству. Кажется, неплохо учится. Рукоделием занимается. Она ласковая и любит близких. Отец её, Игорёк, в приятелях у нашего Тимофея. Он очень любит дочь, да и жену Верочку тоже. Нам с соседями повезло, у них приятная и приличная семья.

– Кого это ты там расхваливаешь? – спросил прямо с порога Захар Платонович.

– Да Елоховыми Евгений Фёдорович интересуется.

– А что с ними не так? – уточнил хозяин, моя руки. – Они, вроде, добропорядочный народ.

– Очень хорошо, что вы пришли! – Палашов забрал бразды правления в свои руки. – Садитесь, пожалуйста, к нам.

Покряхтывая, Захар Платонович сел рядом с женой на лавке. Руки сцепил и положил на стол. И первое, что следователь разглядел, это кровоподтёки и ссадины на них. Отец Тимофея был коренастый пожилой мужчина среднего роста, бровастый, голубоглазый, с длинноватыми вьющимися и торчащими во все стороны волосами. Ещё его украшала и наполовину скрывала лицо густая довольно длинная борода с усами. Волосы на голове тёмно-русые, в бороде немного посветлее, с сединой. На голове седина только слегка тронула виски. Нос горбатый, мясистый. Рот крупный, подбородок тяжеловат. Этакий настоящий русский мужик, без утончённых черт, безо всякой интеллигентности в образе.

– Припомните, пожалуйста, не замечали ли вы какие-нибудь знаки внимания между вашим сыном и Олесей Елоховой, – попросил Палашов.

– Тима с рождения её знал, нянчил иногда на руках, когда она была совсем малышкой, – первой заговорила мать. – Игорёк на четыре года старше, они с Тимкой в детстве вместе играли. Вышли, так сказать, из одной песочницы.

– Тимофей к ней всегда хорошо относился, к малышке-то, – добавил отец.

– Как часто он Елоховых посещал?

– Да захаживал один-два раза в день за редким исключением, – рассказывал Захар Платонович, – да он больше с Игорьком всё общался-то. А с Лесечкой – когда отец с ней сидел.

– Да в чём, собственно, дело? – не выдержала Клавдия Семёновна.

– Значит, ничего особенного вы не замечали? – оставил без внимания вопрос следователь.

– Нет, – ответили оба родителя.

– Ну, а в ночь перед убийством вы что-нибудь слышали?

– Мы смотрели телевизор, – отвечала женщина. – И нам показалось, Тимофей спать пошёл. Вроде около одиннадцати было. Мы ещё удивились, чего это он так рано. Он, когда выходит на ночь гулять, то потом, чтобы нас не беспокоить, идёт ночевать в сарай на сеновал.

– Ну, пошёл и пошёл, – продолжил отец. – Мало ли что. Мы дверь уже заперли. Он не стучит, мы и не стали открывать. А утром… часу в седьмом это где-то было… стучит. Неохотно так стучит, но я проснулся. Открываю. Стоит. Глаза огромные. Лица на нём нет. «Ты чего?» – спрашиваю, а на душе уже муть поднимается. «Бать, – говорит, – ты сходи, милицию вызови. Я там Ваньку Себрова убил». У меня всё и опустилось. А он развернулся и пошёл вокруг дома в сад. «Ты куда? – спрашиваю, а голос не слушается. – Ты погоди. Объясни толком». «Ты вызывай пока, а я к Марье зайду. И – назад. Давай, бать. Я сейчас вернусь». «Да постой ты, объясни толком-то». Но он уже будто и не слышит. Я на трясущихся ногах – к Клаве, будить. «Вставай, мать. Наш-то чего натворил. Вызывай милицию. Пойду, посмотрю, что там к чему».

– Я на кровати сижу, как чумная. Никак не пойму, за правду он толкует? «Что случилось-то?» – спрашиваю. «Убил, говорит, Ваньку Машкиного. Сам к ней пошёл. Вызывай милицию, говорит». Я руками всплеснула, давай переодеваться. Сама в рукава никак попасть не могу.

– «Ты сходи позвони, а я пойду смотреть, что там творится», – я Клаве сказал и пошёл в сад к нам. Иду, смотрю, ничего не вижу. Вижу только навроде как трава помята. Потом шёл-шёл, вижу, бурьян весь потоптан, и парень лежит лицом вниз, пятно на спине тёмное, нож в спине аж по рукоять. А на руке, неловко так она в сторону отогнулась, синяк длинный. Смотрю на этот синяк, а сам чувствую, как внутри меня ярость поднимается и клокочет. Парень-то у Машки хороший. Душа-парень-то. Думаю: «Всё, конец тебе Тимка. Убью. Даже разбираться не стану что, как, почему». Отправился за ним к Марье. Не знаю, что он у неё делал, как ей рассказывал. Потом вышел на ступеньки и запер её на замок в доме. А как сошёл, так тут я его и встретил. Начал я его бить, а сила уже не та. Не могу с ног сбить. Бью, и полегче как будто становится. Тут Марью заметил в окне. Смотрю на Тимку, на сопли его кровавые. Нельзя так, думаю. Начал взашей толкать его на двор, к огороду, чтобы с глаз её убрать. А дальше он и сам пошёл, что я уже еле за ним поспевал. «Прости, бать, прости», – твердит. А что мне этим его «прости» делать? Как к парню подошли, я ещё ему пару оплеух влепил. Тут Клава показалась. Посмотрела на нас так, что у меня руки тут же опустились. «Пойдём, отец, домой», – позвала. Я глядь на Тимку, а он тоже как в воду опущенный стоит.

Захар Платонович замолчал.

– Но, я смотрю, – сказал следователь, – он вам помогает вовсю. Не лентяй самовлюблённый он у вас.

– Нет, знамо дело, нет, – подтвердил отрицанием Захар Платонович. – Он всё делает, всегда помогает. И слушает, самое любопытное, нас. Но никогда не отчитывается. Сделал, да и всё тут.

Евгений Фёдорович посмотрел внимательно на обоих родителей. «Да, не просто быть родителями!», – подумал он, но вслух сказал вот что:

– Любезные, я вам должен всё-таки сказать то, что вам будет не совсем приятно услышать о своём чаде. Вы готовы? Им совершено ещё одно преступление: Тимофей Захарыч соблазнил и имел неоднократные половые сношения с Олесей Елоховой. Как я понимаю, дочкой своего хорошего приятеля или даже друга, которая вполне годится и ему в дочери.

– О, нет… Олесю?.. – прошептала потерявшая голос и цвет лица мать.

Отец ничего не сказал, только нахмурил брови и закусил нижнюю губу.

– Вот такие вот вилы в бок, – вздохнул Евгений Фёдорович.

– Постойте! – забасил Захар Платонович. – Ну, это ничего. Может, он жениться собирается на ней? Что ж, она девица ничего себе, самый сок! Я, например, могу парня в этом понять. Послушайте, какую я вам историю про себя расскажу и супругу мою законную Клавдию Семёновну Глухову, урождённую Орехову, как мы впервые встретились.

Клавдия Семёновна, услышав это заявление, встала с места тихонечко и бесшумно вытекла в сени.

Захар Платонович, заметив провожающий его законную супругу взгляд следователя, объяснил:

– Не любит она этой истории. Смущается.

– А-а!

– Ну, слушайте! Был мне двадцать один год. Я только из армии вернулся. Мои сверстники тогда по три года служили. Военное поколение. В смысле, рождённое в военные годы. Как счас помню, дали нам делянку в лесу, на поляне. Вот в этом, в нашем, что за огородом. – Евгений Фёдорович понимающе кивнул. – Я с косой оттуда, значит, возвращаюсь. Сенокос тогда был. Иду усталый, потный. Задумался, по сторонам не смотрю. Потом глаза поднял, глядь, а передо мной по дороге девка молодая идёт! И до того хороша! На голове косыночка белая, из-под неё – коса длинная, жгучая, чёрная, до пояса. Талия тоненькая, попка круглая торчит под подолом. Она обернулась – глазищи чёрные, улыбка лукавая, а в руках баночка с квасом. Как видение! А грудь какая сочная! Я и про усталость свою тотчас забыл. Ум за разум у меня зашёл! Я косу бросил и за нею бегом, она – от меня. Поймал я её за косу. Она не растерялась – протягивает мне баночку квасу. Ну, кто ж откажется в жару, да ещё после такой работы! Я пить, а она опять бежать! Я банку бросил и – за ней. Схватил её и держу. Она мне: «Пусти!» А я ей: «Не пущу!» И так несколько раз. «Моей будешь!» – говорю. Повалил её на папоротник с хвощём и своё дело это сделал. А она не плачет, не кричит, а улыбается, как будто и не понимает вовсе, что с ней происходит. Потом и сама меня ногами обхватила и давай все соки последние из меня выжимать. А как выжала, встала, в платье разорванное завернулась и ушла. Потом пять лет я её забыть не мог, всё искал. Мне бы не нежиться в траве, а расспросить, кто, откуда да как звать. Встретил её потом в посёлке на базаре. Она там с матерью была. Так я на мать не посмотрел, прижал её к груди и говорю: «Выходи за меня!» Она говорит: «Да!» А было ей тогда, в лесу, пятнадцать лет! Как Олеське сейчас. Мне, правда, не тридцать шесть. После уж я узнал, кто такая, чья, откуда. Вот такая история!

– М-да… Вы хотите сказать мне этим рассказом, это у вас семейное – пятнадцатилетних девчонок в траву заваливать?

– По всему выходит, да. Я женился тогда на Клаве-то. Может, и Тимка на Олесе женится?

– Не знаю. От следствия он это дело хотел утаить. Но он оплошал: кувыркался с ней в сене при восьми свидетелях и ещё презервативы оставил в качестве доказательства. И пусть там было темно, и свидетели сами заняты были, но, думаю, ни один из них не засомневается в том, что между Тимофеем и Олесей происходило. Кстати, вашу историю мы, пожалуй, в протокол заносить не будем и в суде о ней промолчим, согласны? Не доставим им такого удовольствия!

Захар Платонович кивнул, тряхнув бородой, и спросил:

– Это что ж, все в нашем сарае были? А мы, выходит, и слыхом ничего не слыхивали?

– Выходит, так.

– Ну и Тимоха! – помотал головой Захар Платонович. – Так зачем же Ванька в сарай к нам залез?

– У вас есть какие-нибудь идеи на этот счёт? – поднял брови Евгений Фёдорович.

– Ума не приложу… Дайте-ка подумать… Что, из-за Олеськи, что ли?

– Это одна из версий. Только у Тимофея вашего эта версия не созрела, поэтому он пытался из парня выбить причину. И остальных дуралеев малолетних он к этому привлёк. Как вы думаете, кто из ребят там был?

– Наверняка не обошлось без Лёхи Рысева и Дениса Певунова.

– Точно так. А ещё Василий Леонов в этом участвовал.

– Как, и Васька?

– Да.

– Вот сюрприз для его батьки!

– Так что они вчетвером над Ванькой потрудились!

– Вот сучье отродье! Справились вчетвером с сопляком! Что ж Тимка один с ним не мог разобраться?

– Они могли и не справиться, но только он им сопротивления не оказывал!

– Как же так? А почему же?

– А вот так! Да кто ж его знает?

В комнату воротилась Клавдия Семёновна и заговорила первой:

– А, вы всё беседуете? Я уж и корову домой привела и покормила её яблоками, и подоила. Молочка хотите парного, Евгений Фёдорович?

– Нет. Благодарю покорно. Шустро вы. Мы не так уж много обговорить успели.

– И что? Все вопросы решили? – спросила женщина, усталою рукою снимая косынку и приглаживая волосы.

– Нет, не все. Не убивал Ваньку ваш Тимофей Захарыч.

– Как так?

– Рысев с ножом его обогнал. А Певунов толкнул на нож.

– Вот тебе на…

– Но, если бы Тимофей отпустил пацана с миром, а не затеял эту возню с пленом и пытками… Ну, сами понимаете. Если появятся какие-нибудь ещё вопросы, я знаю, где вас искать. Возьмите мой рабочий телефон на всякий случай. – Следователь вынул из кармашка папки визитку и положил на стол. – Позвольте, я у вас тут ещё бумагу маленько помараю, а вы пока ужинайте. Не обращайте на меня внимания. Я после вашего молочка совсем не голоден.

Евгений Фёдорович достал снежно-белую бумагу, разместился с ней на дальнем краешке, чтобы не мешать хозяйке накрывать на стол, и начал быстро писать. В начале он задал им ещё несколько вопросов о возрасте и месте рождения, паспортных данных. А потом молча писал. В общем-то, протокол получился не слишком длинным и содержательным. Все интересные истории, кроме личных качеств убийцы и того, что всё-таки нашлась женщина, которая его в самом начале взрослой и независимой жизни обидела, он опустил.

У Глуховых на ужин не было никаких кулинарных изысков: была сухая круглая картошка, приправленная сливочным маслом и укропом; был салат из крупно порезанных помидоров и огурцов с репчатым луком и подсолнечным маслом; мясное вовсе отсутствовало; после картошки с салатом пили простоквашу с плюшками, выпеченными самой хозяйкой в русской печке.

– У меня теперь дачники не будут брать ни молока, ни яиц, – пожаловалась хозяйка.

– Не переживайте, у нас народ такой: ему всё – хрен по деревне. Так что будут брать, как миленькие! – утешил следователь.

– Ваши слова да Богу в уши! – сказала на это Клавдия Семёновна.

– Если Тимофей женится на Олесе Елоховой, то ему совсем мало дадут. Правда, только если удастся доказать, что убийство – случайность, по неосторожности. Как полностью зовут Дусю, соседку Себровых?

– Рысакова Евдокия Вениаминовна, – отозвалась женщина. – Муж у неё помер, сын в Москве живёт и работает, Валеркой звать, не чета нашему Тиме, вроде всё у него хорошо, а семьи нет, спивается мужик.

Евгений Фёдорович понимающе закачал головой:

– У меня порой такое ощущение, что во всей области только наш следственный отдел не спивается. Я молчу про обычных рабочих мужиков. Их косит водка и смерть. Пять из шести спиваются. Оперативники спиваются, автоинспекция спивается, прокуратура спивается, медики и учителя спиваются, спецслужбы и военные спиваются. Если не на службе, когда выходят на пенсию, спиваются. Молодёжь спивается с младых ногтей. Только что младенцы не спиваются, хотя и такие случаи были. Зато их мамаши и папаши запросто спиваются. Я не говорю про всех без исключения. Но посмотрите, сколько убожества вокруг!

– Да вот я люблю выпить, и самогон гоню для себя, но не спиваюсь, – заговорил о себе Захар Платонович. – Попробовал бы я спиться при такой-то жене. Да и Тимофей алкоголем начал увлекаться через эту бабу его, как бишь её звали? Светка?

– Светка. Светка.

– Много преступлений через алкоголь и совершается. – Продолжил свою мысль следователь. – Некоторые просто с катушек съезжают. Пьяный часто либо сам совершает преступление, либо жертвой преступника становится. Наш мужик такой: брошено в него семя саморазрушения, которое прорастает, за редким исключением, до размеров баобаба. Не хочется ему ежедневно выпалывать сорняки, и он запускает их до размеров катастрофы.

– А следователи спиваются? – поинтересовалась Клавдия Семёновна.

– Всё бывает. – И, немного помолчав: – Почему у нас вызывает усмешку желание ратовать за своё здоровье и качество жизни?

Когда Палашов откланялся у Глуховых, он решил нанести визит Евдокии Вениаминовне. Такие деревенские женщины много интересного могут рассказать. Любопытство и встревание в чужие дела – это неотъемлемая часть их натуры. Не имея ничего за душой, они стараются заполнить пустоту чужими делами, проблемами, жизнями. Но такой человек, который в ином, может быть, и вызовет раздраженье, незаменимый помощник для того, кто пытается разобраться в сложных перипетиях чужой жизни. Одним словом – находка для следователя. Только разговор с такой находкой очень напряжённый. Приходится следить за каждым словом, чтобы после эта сорока не разнесла что-нибудь очень важное по деревне на своём хвосте.

Войдя за покосившуюся калитку, следователь увидал нового четвероного знакомого. Дымок выскочил из-за дома и сразу же узнал Палашова, узнал и признал за своего, осев и завиляв.

– А, хвостатый! – мужчина наклонился и потрепал подбежавшего пса за ухом. – Спасибо тебе, дружище, ты меня нынче очень выручил. Это твой дом, приятель?

Дымок побежал в сторону входной двери, словно провожая гостя к себе домой. День клонился к концу. Смеркалось. Из-за этого пёс стал глубокого серого цвета. Он поскрёб лапой дверь и шмыгнул в дом через образовавшуюся щель. Палашов последовал за собакой и подошёл близко к двери. До него донёсся скрипучий голос хозяйки:

– Вернулся, проходимец! Жрать, небось, хочешь?

Мужчина решил стуком известить о приходе. Заслышав шум, пёс гавкнул пару раз для порядка, отрабатывая кормёжку.

– Кого несёт на ночь глядя? – скрипел приближающийся голос.

Палашов не растерялся и представился её же словами, запавшими ему глубоко в душу:

– Это хмырь, который ошивается по деревне, высоченный, вихрастый, в джинсах.

Показалось круглое лицо Евдокии, выглянувшее из-за двери. Вот кого в Спиридоновке природа не наделила красотой!

– А, это вы!

Женщина как будто была удивлена, но не слишком. Вероятно, она поразилась его словам, а не тому, что он зашёл к ней.

– Простите, что так поздно. Работы много. Следователь Палашов. Вы, кажется, были понятой вчера утром на оперативно-следственных мероприятиях? Хочу порасспросить вас о некоторых здешних жителях. Разрешите войти?