Ванечка и цветы чертополоха

– Проходите, проходите! – распахнула она дверь и уступила дорогу входящему.

Палашов прошёл в дом и, окинув взглядом не очень опрятные сенцы и комнату, совсем даже не удивился обстановке. Почему-то он предчувствовал подобную картину. В спину ему выговаривала следующая за ним хозяйка:

– Только я что? Я здесь ни при чём!

– Да вы не переживайте, вас никто ни в чём не подозревает! И тем более не обвиняет.

Следователь присел на стул за квадратным столом, накрытым старой жёлтой клеёнкой в подсолнухах, где потёртой, где насквозь прорезанной ножом. Папку он не стал класть, заметив крошки и жирные пятна.

– Послушайте, Евдокия Вениаминовна, вы ведь не отказываетесь от соседства с Себровыми?

– Нет, конечно. Бедняга Ванька… А Маша… Что они там с Тимофеем?

Хозяйка тяжело вздохнула и разместилась напротив за столом.

– Вот и расскажите мне о них.

– Да что рассказывать? Одни они на целом свете. Ванька меня называл «тёть Дусь». Мой-то охламон, сынок мой, в смысле, не часто заявляется, вот парнишка и помогал мне нет да нет. Покосит, дощечку какую прибьёт, хлебушка купит. Всё за «спасибо». Клубничкой я его подкармливала. Да так, всякой всячиной с огорода мы с Манькой обменивались. Ах… Водички принесёт с родника. Себе ходку, мне ходку. Мы никогда ничего не делили. А чего делить-то обоюдным сиротам? Машка – неконфликтная баба. А я к ней и не цепляюсь, что твой репей. Зачем отношения-то портить? Ванечка тот вообще сама вежливость, спокойствие и доброта. Молчун такой. Ну, никогда слова грубого не скажет. В дом кого ни попадя не тащит. Один Пашка Круглов к нему приходил, да и то не в дом, а всё больше в сад и домик садовый, в котором Ванька летом спал. Девчонки у него не было. Правда, видела я его пару раз с Милкой. Да они, похоже, просто друзья были, без всякого забвения. Да и видались не часто. У Круглова, у того – мотоцикл. Так они катались на нём порой. Пашка, тот и с Рысевым разъезжал. У того отцов мотоцикл. Да про него, про Лёху-то, поговаривали, будто он за деревню выедет, остановится, бак откроет и нюхает сидит бензин, наслаждается. А то и клей в пакетике нюхает. Я у Ваньки раз спросила, он говорит: «Правда это, тёть Дусь. Но я этим не увлекаюсь. Мы с Пашкой сколько раз его вразумить пытались! Не слушает, дурачок!» Чего с него возьмёшь, с Лёшки-то? Мать – алкашка, отец терпит её ради сына. Но тоже нетвёрдый мужик. Не может сына держать. Девки шалависты пошли. Шарятся с этими по кустам, с одним, с другим, с третьим по очереди. Тьфу! Но Ванька с ними ни-ни. Может, застенчивый, а, может, высоко себя ценил. – Она пожала плечами.

– А с Тимофеем Глуховым Иван в каких отношениях был?

– Да, можно сказать, что ни в каких. Тимка-то моему ровесник. Вот с ним общался да с Игорьком Елоховым. Да и не дюже он общительный-то. А потом что-то на молодняк его потянуло. Начал с ними по ночам на гулянки ходить. Я сразу и смекнула, что, должно быть, курочку какую себе присмотрел, потоптать вздумал. А там поди разбери их! Когда-то давно он под Марью-соседку клинья подбивал – это после его неудачной вылазки в город; он там бабу-то свою ошеячил, она его и попёрла восвояси, – а Марья ни в какую. Отшила его, больше он к ней и не приставал, вроде.

– А Ваня знал об этом?

– Он тогда ещё цыплёнком был неоперившимся. Что он там понимал, поди разбери!

– И больше вы Тимофея с Марьей Антоновной не видели вместе?

– Почему? Видела вчера утром, когда его милиционеры забирали.

– А до вчерашнего дня?

– Нет. Не припомню. Давно не видала. Она, Маша-то, избегала его, что ли. Он мужик такой своенравный, себе на уме. Мы все его маленько опасаемся.

– Лично вам он принёс какой-нибудь вред?

Палашов не сводил с женщины внимательных глаз с чуть сдвинутыми сосредоточенными бровями.

– Да нет. Ничего он мне не сделал. Разве что забор подправил, который чуть не рухнул – столбы-то прогнили от старости. Но у него просто, знаете ли, репутация такая… Грубоватый он, бесцеремонный.

– С кем, вы говорите, Тимофей общался?

– Ну, как? С Лёхой Рысевым и общался. Они, как в этом… в мультике-то про Маугли. Помните, там был тигр такой, а за ним шакал всё бегал? Вот Тимка – тигр, а Лёшка – шакал.

Следователь усмехнулся такому сравнению. Евдокия Вениаминовна тоже хохотнула.

– Потом с Денисом Певуновым… – продолжила она.

– Вы сразу дайте какое-нибудь сравнение, а я пойму, как они друг к другу относились.

– Ну, этот вам не Лёха Рысев. Этот с замашками. Воображала ещё тот. Парень-то видный, не тебе Васька Леонов какой-нибудь. Здоровый такой бычара. Но пройдёт, иной раз даже не поздоровается. А уж чтоб помог кому, так даже не мечтай. Дома мать-то на него жалуется. Лодырь, говорит, хороший. Да с гонором. Она ему – слово, он ей – десять. Ох, и не знаю, что из этого добра вырастет. Какое будущее России? Обеих соседок захомутал. Ходит, обеих за бока их держит, не стесняется. Это я про Вальку Белову с Женькой Ивановой. С кем он из них – не знаю.

– А Павел Круглов с девушками общался?

– Да тот тоже таскался с ними. Кто ж знает? Может, и подмял кого. Но не буду врать, с кем-то конкретным я его не видела. Говорят, в городе у него какая-то цаца есть. А чего это вы про них меня спрашиваете? Они имеют отношение?

– Следствие покажет, – уклонился Палашов от ответа.

– Ох и работа вам! Таскайся теперь в эту глушь.

– Вы за меня не беспокойтесь. Ещё ночку в машине переночую и завтра уеду.

– А чего стряслось? Чего не поделили-то они?

– В этом и пытаюсь разобраться.

– Зарплата, небось, копеечная, а ночевать вон в машине приходится.

– Не жалуюсь, – встал Палашов, поняв, что они поменялись ролями, и желая прервать разговор. Дымок, лежавший под дверью, тоже подскочил и потянул в сторону мужчины чёрным носом; он-то точно знал, где этот дядька ночует, вот только заберёт эту тайну с собой в сырую землю. – Вы меня извините, Евдокия Вениаминовна, пойду я. Мне ещё с бумагами копаться. Доброй ночи!

– До свидания. Успеха вам в расследовании.

Следователь кивнул и вышел, слегка пригибая голову под дверной притолокой. На улице совсем стемнело. Командирские часы показывали девятый час. Дымок проводил его до калитки. Не так уж много нового узнал он у соседки Себровых. Почему-то пошёл он не по короткой дороге, а углом мимо домов, как будто хотел подготовиться к встрече с Милой, настроиться, что ли. Птицы уже попрятались, только невидимые кузнечики стрекотали в траве. После душного дома, его приятно овевал свежий августовский ветерок. «Курить!» Он достал сигарету и прикурил. «Какой там очередной сюрприз меня ждёт?» Он представил нежное бледное Милино лицо. «Ах, девочка… моя!» У Глуховых горел в окнах свет. «Уютный дом…» – подумалось ему. Проходя безмолвный дом Елоховых, он заметил соблазнительно торчащий между штакетин розовый цветок астры. Не удержался и дёрнул его.

XVIIКонец 80-х – начало 90-х.

Евдокия Вениаминовна привычно открыла дверь и ступила в квартиру. Она пребывала в задумчивости и делала всё на автоматизме. Совершенно неожиданно под ногу попало что-то достаточно твёрдое, что тотчас выскользнуло из-под ноги, заставив потерять равновесие. Только стремительный бросок рук на стенку спас от падения. В этот миг она издала сдавленный вопль и тут же услышала возню в комнате Валерки. Переведя дух, Евдокия Вениаминовна с интересом уставилась на пол. Возле входа в их с мужем комнату лежала на боку тёмно-синяя хозяйственная сумка. Из сумки выглядывал в дефицитном целлофановом мундире батон белого хлеба, пара рогаликов тоже высунула рожки. Подальше выпрыгнул небольшой бумажный свёрток, очевидно, с варёной колбасой, а наглые любопытные апельсины раскатились по всему коридору. Один из таких любопышек и попал женщине под ногу, а теперь смиренно лежал возле плинтуса. С каких это пор Валерка стал таким хозяйственным? Помнится, сегодня она не просила его отовариться в магазине. Рядом с его ботинками стояли простенькие чёрные кожаные сапожки. «Так!»

Пока она скидывала пальто и шапку, в коридор вышел Валерка, румяный, с хитрым прищуром.

– Привет, мам.

– Ну-ну.

Она окинула сынка стремительным взглядом, цепко подмечая не застёгнутую ширинку и голое тело под наскоро натянутым болотного цвета джемпером. Она хотела спросить: «Развлекаешься?», – но промолчала. Первый раз она застукала его с девчонкой – что тут скажешь? С одной стороны, даже хорошо – мужик растёт всё-таки. С другой – не рановато ли? И времена дурные!

Валерка присел и неспешно, без суеты, даже с упрямым спокойствием начал подбирать апельсины и закидывать их в сумку.

– Чуть ноги не переломала об них… – как бы между прочим пожаловалась Евдокия Вениаминовна, мыском тапочка подталкивая сыну коварный апельсин.

– Извини. Думал, ты придёшь позже.

– На той неделе Настьку отпускала, а сегодня она меня. Ты обедал?

Валерка поднялся и, взглянув на него, мать заметила за его плечом в длинном сером свитере и серых шерстяных лосинах маленькую девчушку с крупным выпуклым лбом, вздёрнутым маленьким носом и небольшими часто мигающими глазами. Волосы тоже показались Евдокии Вениаминовне серыми. Валерка проследил взгляд матери за своё плечо и, найдя там девчушку, повернулся и подтолкнул её за талию вперёд себя.

– Мышонок, познакомься, это мама, Евдокия Вениаминовна. Мам, это Оля.

«Точно мышонок!» – подумалось женщине.

– Здрасьте, – голос у мышонка был высокий и летучий. При этом глаза старались смотреть женщине в лицо совершенно бесстрашно. Валеркины руки держали её на уровне талии, обхватив под согнутые в локтях сложенные вместе лапки. Мордочка, и особенно щёки, выдавали недавнюю их с Валеркой близость.

– Сколько ж тебе лет, Оля?

– Восемнадцать.

– Ладно, идите на кухню, обедом вас покормлю.

– Да я, наверное, пойду…

– Нечего-нечего. Ну-ка, Валер, веди девочку на кухню.

Когда молодёжь маленьким тесным составчиком развернулась и двинулась на кухню, Евдокия Вениаминовна пошла за ними и свернула в ванную вымыть руки.

На кухне они тесно сидели на табуретках и перестали шептаться, заметив её. Хлопоча по хозяйству, Евдокия Вениаминовна ненавязчиво задавала вопросы и выяснила, что сын и Оля познакомились на дне рождения Кольки Вяземцева. Оля дружила с его сестрой, а Валерка – с ним самим. Оля, как выяснилось, училась в одном с Валеркой строительном училище. Она овладевала навыками маляра-штукатура, а Валерка – умением класть кирпич, плитку, камень… Она была такая маленькая, беззащитная, тихая, скромная. У Валерки сердце защемило, когда в прихожей Вяземцевых он посмотрел на очутившийся перед ним затылок, на тоненькую беззащитную шейку. Ему захотелось проводить её. Когда проводил первый раз молчаливую и смущённую, почувствовал необходимость оберегать её. Он начал регулярно сопровождать Олю до дома. Со временем она разрешила держать себя за руку, за маленькую прохладную лапочку. Маршрут их всё удлинялся и удлинялся. Несколько раз уже Валерка заходил к Оле домой, когда родители были на работе, а бабушка уходила за пенсией, уезжала к сестре или на рынок.

Сегодня бабушка была дома и отправила Олю в магазин. Валерка, дожидавшийся у окна на лестничной площадке, вызвался идти с нею. Их отношения уже дошли до стадии невинных поцелуев перед расставанием. Что-то случилось между ними в магазине. Валерка притащил её домой, бросив сумку с продуктами в коридоре, нетерпеливо увлёк её в ещё неведомые обоим чувственные странствия. Мать застукала их, по крайней мере, явно помешала, но они не выглядели ошарашенными или разочарованными, напротив, они смотрелись близкими-близкими и очень душевными. Они молча сидели рядом и уплетали борщ, и Валерка казался матери каким-то другим, особенным, и даже красивым. Слово «красивый» никак не подходило к их семье. И она, и муж были совершенно обычными, неприметными. Пётр Михайлович был повыше неё, плотный, но подтянутый, с узкими глазами и широкими скулами. Когда она заглядывала в эти ничем не примечательные глаза, казалось, она приоткрывает заслонку и заглядывает в печь – таким жаром обдавал этот взгляд.

Впервые она увидала его на лестнице общежития. Она поднималась ему навстречу, глядя на ступени. Пётр торопился и неуклюже и больно врезался ей в плечо. Он остановился, ощупал Дусю за плечи, будто проверяя – цела ли? – обжёг жаром из-под век и побежал дальше. Как-то он так врезался в её жизнь, всполохнул её. И в другой раз, спускаясь в какой-то весёлой компании, увлёк её за собой, хотя она шла в противоположном направлении. Пётр ухаживал за ней, поил, кормил, водил в выходной в кино и предложил замужество. Конечно, она согласилась. Ей казалось, она полюбила. Взаимно.

Оба были из народа, из обычных трудовых крестьянских семей, оба отправились из сёл в Москву от безысходности, от того, что в то время многие так делали. И они были похожи на всех, похожи друг на друга. Он работал на стройке, она – вахтёром на заводе. Пётр работал, работал и заработал двухкомнатную квартиру, в которую они переехали уже с малолетним сынишкой. Обычная образцовая советская семья того времени.

Позже она узнала, что Пётр женился на ней назло другой. Целовал, миловал назло другой. Брачная ночь была бурная, но холодная, как промозглый осенний ветер, тоже назло той. Почему-то Дуся расплачивалась за ту, другую, которую она знать не знала и ведать не ведала. Напуганная разбитая женщина боялась идти к мужу в постель, а он и не настаивал. Она тихонько вползала на краешек кровати, когда муж уже знатно храпел. Раз в неделю он холодно оприходовал её, отворачивался на другой бок и храпел, тогда как Дуся, бессонная, перебирала дрожащими пальцами одеяло, чувствуя себя опозоренной, и не понимала, чем хвалится довольная и удовлетворённая сменщица Настька.

Со временем Пётр стал раздражительным и злобным и вымещал неудовлетворённость личной жизнью на молодой жене и малютке сыне. Он начал придираться к ней, орать и даже поколачивать, но по-прежнему жил с ними и содержал семью, ведь это была образцовая советская семья того времени. Побои продолжались, пока однажды доведённая до отчаяния Дуся не пригрозила Петру горячим утюгом. Валерку же он продолжал наказывать достаточно жестоко. Муж немного успокоился, когда нашёл себе какую-то замужнюю бабёнку и оставил Евдокию Вениаминовну наедине с её тихой ненавистью к соитию. Она долго надеялась, что судьба её переменится, муж станет к ней теплее и она наконец почувствует ту же похотливость, что у сменщицы Настьки. Но Пётр не любил её, был холоден и жесток к сыну и вымещал всю горечь содеянного на них.

И вот теперь, глядя на этих юных детей, Олю и Валеру, она видела то, о чём не смела и помыслить, и какие-нибудь ершистые и уничижающие слова сами собой замирали на кончике языка.

Валерка не проявлял особого рвения в учёбе, хотя отец очень настаивал, а, может быть, именно потому, что тот настаивал. Он пошёл по стопам родителя, обучаясь на тяжёлую, но сравнительно неплохо оплачиваемую профессию. Как видно, Оле тоже учёба не давалась. И хотя в ней не было образованности и красоты, трогало чувственное обаяние и житейская мудрость этой милой девчушки.

Оля была теперь вхожа к ним в дом. Поначалу Пётр Михайлович не замечал девушку. Она бывала редко, сидела в комнате сына и тихо прошмыгивала мимо, пискнув приветствие.

Однажды, на какие-то праздники, на майские, должно быть, Евдокия Вениаминовна с мужем была в Спиридоновке. А когда они вернулись, нашли дома беспорядок – гора невымытой посуды, сморщенная неубранная постель у Валерки, покрывало на их диване всмятку, плита залита кофе, цветы на подоконниках подувяли, холодильник пуст, под раковиной три пустых винных бутылки. И в довершении перечисленного – два смущённых, помятых, опухших, но сияющих ребёнка. Евдокия Вениаминовна не разобрала, что именно так взбесило мужа – шухер в квартире или сияние юных лиц, но он устроил скандал, по итогам которого дети не навели порядок после себя, а попросту сбежали.

Валерка теперь редко бывал дома. Днём работал – тем летом ребята окончили училище, и парень устроился на стройку в метро обкладывать станцию мраморными и гранитными плитами. Вечера и выходные он проводил с девчонкой, которая тоже устроилась на работу и штукатурила-красила стены и потолки какого-то учреждения. Сын приходил помыться, сменить одежду и отдать матери часть заработанных денег.

Через месяц Валерка пришёл, чтобы сказать, что он женится и они с Олей ждут ребёнка. Ух! Евдокия Вениаминовна будет бабушкой! Такой молодой!

Но будущий дед встал на дыбы. Благо Оленька не слышала его слов!

– Немедленно – аборт! – кричал он. – Ребёнок – это вам не игрушка! Твоя невеста тарелки помыть не умеет! Покрывало одёрнуть не способна! Что она будет делать с ребёнком? Или вы хотите дитёнка на бабку с дедом скинуть, а сами продолжить похотливые увеселения?

– Аборт – через мой труп, – упрямо заявил Валерка, стоя на кухне напротив отца и сверля его исподлобья взглядом. – Я не виноват, что ты как мужик не состоялся, что только и знал, как мучить меня и мать. Попробуй только тронь Олю! Я не погляжу, что ты мой отец.

– Щенок! – как-то почти взвизгнул Пётр Михайлович с трясущейся от гнева челюстью. – Я тебя поил, кормил…

– Да лучше бы ты освободил меня от своих забот! Каждый день унижал нас с мамкой своим присутствием! Сосчитай!.. Всё до последней копейки сосчитай! Я тебе верну все вложения, только в покое нас оставь. Мы совершеннолетние, без твоей унизительной заботы обойдёмся! Тебе никогда не понять, ведь ты самого себя не любишь, не то что нас!

– Я запрещаю тебе жениться на этой блудливой овце!

Валерка дёрнулся, как от пощёчины. Глаза его сверкнули и злобно прищурились.

– Да кто ты такой? – прошипел сын на отца.

– Я тебе покажу, кто я такой и кто ты такой!

«Ах!» – это вдохнула Евдокия Вениаминовна, когда кулак мужа врезался в щёку сына. Она в это время тихо сидела за столом и наблюдала за мужчинами. Женщина не пыталась разделить их своей грудью – разберутся как-нибудь без неё горемычной. И так на волоске семья висит, того гляди рухнет и – в осколки с дребезгом!

Валерка посмотрел на отца полным слёз и обиды взглядом, схватился за щёку и выскочил из кухни, а потом и из квартиры как ошпаренный.

Оказывается, Оленька была дочерью той самой женщины, за несговорчивость которой расплачивалась несчастная Евдокия Вениаминовна. Пётр Михайлович навёл справки и, когда узнал происхождение девочки, так воспротивился женитьбе сына, словно дети были братом и сестрой. Как тесен мир! Большой город Москва, а им дали квартиры в одном районе! Как его истинная дочь, Оля тоже пошла в строительную специальность, хотя её мать всю жизнь заведовала финансами, а отец был заводским инженером. Удивительно! По всем расчетам Оля никак не могла быть его дочерью, но его не оставлял страх перед кровосмешением. А ведь женись Валерка на Оленьке, она и вправду была бы ему дочерью и кровь их действительно смешалась бы в потомстве.

Евдокия Вениаминовна не знала, что конкретно предпринял муж, но вскоре Валерка вернулся домой пьяным и поведал матери: «Оля меня на порог не пустила. Глупость какая-то! Ничего не понимаю!» Язык его и ноги одинаково заплетались, поэтому матери пришлось ему помогать раздеваться, укладываться в постель. Когда Евдокия Вениаминовна убирала за сыном блевотину с линолеума в коридоре, пришёл домой муж и грубо, с презрением сказал:

– А, догулялся? Щенок!

Евдокия Вениаминовна молча продолжала работу, но, Бог свидетель, как она хотела ударить мужа побольнее! Она не стала разогревать ему ужин, как делала обычно. Не потому даже, что не хотела за ним ухаживать или собиралась оставить его голодным, просто боялась не удержаться и применить против него горячую посуду или еду. Она ушла в комнату сына и слушала, как в пьяном бреду он разговаривает с невестой.

Пётр Михайлович поговорил с Олей – вот что он натворил. И Оля сделала аборт. Никто из них не знал почему: испугалась угроз, не захотела таких родственников и корней для своего ребёнка, поверила каким-то наговорам на Валерку?

Всё разъяснилось через месяц. В течение месяца несостоявшийся жених и отец безуспешно осаждал квартиру внезапно оборвавшей все нити невесты. И вот под конец осадного месяца дверь неожиданно открылась. Нет, её открыла не Оля. На пороге стояла бабушка.

– Зайди, – приказала она растерянному парню, – да побыстрее!

Он зашёл. Вся мелочь – узор обоев в цветочную гирлянду, Олины тапочки, её волосинки в расчёске возле зеркала, едва уловимый букет её духов – с новой силой всколыхнула в нём боль. Он почувствовал себя пришибленным, задыхающимся воздухом этой квартиры, которую некогда он считал и своей тоже. И вот эта бабушка в байковом цветастом халате была уже наполовину и его бабушкой. Она говорила быстро и жёстко, нанося ему удар за ударом, оставляя раны, от которых не излечиться никогда (никогда – какое странное, отнимающее надежду слово):

– Оленька порвала с тобой раз и навсегда. Твой папаша был ухажёром её матери и пользовался взаимностью до поры до времени. Она вовремя поняла, что он за человек, и мучительно долго избавлялась от него. Никакой он Ольке не отец! Что он там ей наговорил, старый чёрт? В общем, она избавилась от ребёнка. Оставь её в покое. Девка сама не своя. Она боится с тобой встречаться, боится твоего чокнутого папаши. Ты не представляешь, каково ей видеть тебя каждый день под дверью! Ты стучишь здесь, а она там ревёт. Она себя считает виноватой. Освободи дорогу! Дай воздуху человеку!

Бабуля не дала Валерке отдышаться и такого, вогнутого от боли, обняла покрепче напоследок и вытолкала за дверь.

Он шёл, понуро брёл, не разбирая дороги. Оказался в парке, в какой-то тёплой компании. Там ему налили – он выпил, налили ещё – он снова выпил. Боль притупилась. С каждым стаканом Оля казалась ему дальше и незначительнее. Он даже полез целоваться к какой-то женщине (после не мог даже лица её вспомнить). Потом получил по морде неизвестно за что и плакал, обнявши ствол дерева и подтирая кровавые сопли.

На другой день, вернувшись с работы и найдя отца дома, молча ударил ему кулаком в лицо, словно тот был виноват, что в Африке голодают дети, а на вьетнамцах и афганцах испытывают новейшие виды вооружений, а Советский Союз медленно, но верно идёт ко дну, как большой, непотопляемый, обречённый на гибель корабль; что брак отца и матери оказался многолетней фальшью без права на продолжение, но отчего-то длящейся и длящейся (вот о чём говорят: хорошее дело браком не назовут) и самое главное – что Валерка теперь никому не нужный кусок дерьма. Как в замедленной съёмке он видел разлетающиеся в стороны сопли и слюни. Он удивился крови у отца, вдруг хлынувшей носом. Он зло и презрительно отвернулся, тряхнув в сторону отбитой рукой, и ушёл в комнату, унося память о странном хрустящем звуке, извлечённым его кулаком из лица человека, которого он должен благодарить за рождение в этот холодный больной мир.

А дальше пошла круговерть: утренняя головная боль, работа как отвлечение от действительности, пьянка в той же роли, что и работа, беспорядочные знакомства, склоки, поножовщина и… – смотри сначала. Падение в неопределённую бездну по спирали.

Однажды, спустя время, Валерка видел Олю. Совершенно случайно, мельком. Нутро перевернулось. Она показалась ему вполне спокойной и даже счастливой, хотя шла одна. Ему не хватило духа её окликнуть. Таким, каким он стал, он не нужен был сам себе, а тем более ей.

Началась сумятица, безработица, выкачка денег из матери (вдвойне возросла необходимость попоек). Похороны отца прошли как в дурном похмельном сне. Умер рано – сердце оказалось слабым, – так и не наладив отношений с сыном. Валерка желал ему смерти, но, когда желание исполнилось, ничего не почувствовал.

В общем, Валерий Петрович, как любопышка-апельсин выскользнув из-под пятки судьбы, очутился в болоте, из которого его бы усиленно и тщетно тянул за руку Палашов, будь они знакомы, и совершенно точно выбил бы своею смертью Себров, будь они друзьями и родись Рысаков позже. А так – в очень редкие набеги на Спиридоновку Валерий Петрович выпивал вместе с Глуховым, который и не думал его ниоткуда вызволять, считая это бесполезным.

Когда Валерке было двадцать восемь и Евдокия Вениаминовна не сбежала ещё от него в деревню, по радио на кухне они услышали песню:

Не верь мне, мой мышонок!

С неба не снять луну!

Тебя, как всех девчонок,

Я обману!15

Евдокия Вениаминовна взглянула на сына и подумала, ей показалось, в глазах его сверкнули слёзы. Но слёзы были взаправдашние.

– До сих пор помнишь её? – удивилась она.

– Да нет, мам. Почти и не помню уже. Так… Всколыхнуло что-то…

Но её, старую битую бабу, на мякине не проведёшь! Она-то чует материнским сердцем: душа у сына насквозь больная.

XVIIIАвгуст 2001 года.

Следующие действия происходили в несколько мгновений. Евгений машинально взял цветок в зубы, чтобы освободить руку. Он толкнул дверь и поспешно шагнул в дом, не глядя вниз. Тут он наткнулся коленом на что-то мягкое, но упругое. От неожиданности он выпустил папку из рук, и она шлёпнулась о пол. Глаза его инстинктивно опустились, и он увидел перед собой согнутую спину девушки в чёрном сарафане и светлые волосы, наспех забранные в хвост. Он переступил папку, развернулся и встал на одно колено, продолжая держать цветок в зубах.