Ванечка и цветы чертополоха

– Да. Один студент-старшекурсник приударял за мной. Но он был не мужчина, а художник. Так что у него ничего со мной не вышло.

– А ты, значит, хотела мужчину?

– Какая же из женщин не хочет мужчину? Если только та, что хочет женщину?

– Что же тогда с Ваней?

– Его я вообще боялась хотеть, ведь он был мальчиком. До последнего вздоха был мальчиком. И хотя я его любила, он всегда был для меня наполовину ребёнком. Замечательным, жутко привлекательным, но ребёнком. Если бы не этот случай, сколько бы пришлось ждать, пока он станет мужчиной? Эта внезапно возникшая между нами страсть причинила мне одну только боль и оставила кучу вопросов. Этот случай перевернул всю мою жизнь с ног на голову. Посмотрите на меня, я сама ещё совсем девчонка. Зачем мне всё это?

Мила платила Палашову откровенностью за откровенность. Он уже давно не жевал и даже почти не дышал.

– Теперь мне достанется память и забота на всю жизнь от этой искры, вспыхнувшей в темноте. Если бы Ваня был жив, можно было бы сделать аборт и притвориться, что ничего не было.

На лбу Милы пролегла морщина, глаза были не зелёные, а какие-то болотные и наполненные отчаянием.

– И то, что творится со мной теперь, после его смерти, для меня также невыносимо, как то, что было до этого. Мало мне Ваньки, теперь ещё вы мне свалились, как снег на голову. Добиваете меня. Я не знаю, что делать с вашим спасительным присутствием, и особенно… что делать без него.

Палашову стоило неимоверных усилий, чтобы пригвоздить себя к стулу, чтобы не ринуться к ней и не натворить каких-нибудь новых чудес. Он весь внутренне сжался и смог только сказать, серьёзно уставившись ей в глаза:

– Никаких абортов. Сама мысль об этом мне противна.

– Я вас ненавижу, – выдавила она, – зачем вы здесь появились?

– Ты сама знаешь.

Он встал и вышел. Он не знал, как ещё разрядить эту обстановку, чтобы не нарушить обещания защитить её от него. Связанный по рукам и ногам, распираемый изнутри и раздавленный снаружи, он хотел сейчас побежать на пруд и кинуться в воду вниз головой. Он бы показал ей сейчас, как она его ненавидит. Да она жить не может без его слова, взгляда и без того, чтобы не топтать его человеческое достоинство за это. Она ненавидит его за то, что жить не может без него. «Чёрт! А ведь ещё два дня назад она прекрасно обходилась без меня! И могла бы обходиться до сих пор. Голова кругом идёт». Он дрожащими руками достал сигарету и закурил. Как же она там сейчас приходит в себя? Она ведь не курит. А ведь и вправду, как всё хорошо начиналось! Он вспомнил, каким чудищем она выбралась с пустым ведром из-за сарая. Господи, почему она им и не осталась? Потому что на самом деле она прекрасна? Да. Им надо держаться подальше друг от друга. Как можно дальше!

Когда Палашов вошёл, всё оставалось на местах, не было только девушки. Он убрал со стола тарелки, крошки и вернул со стула бумаги. Взял чистый лист и начал оформлять её личные данные. Тут появилась она, сошедшая со второго этажа, как ангел с небес. Заплаканное лицо – вот как она разряжается!

– Простите меня, Евгений. Я совсем собой не владею.

Голос уставший, замученный. Она близко подошла к нему сзади, чтобы прочитать через плечо, что он там пишет замысловатым почерком.

– А, вы дошли до учебного заведения. Что ж. Никакого секрета тут нет. Пишите: Московский государственный художественно-промышленный университет имени С. Г. Строганова, специальность – монументально-декоративное искусство, художник, живопись, перешла на третий курс.

– Круто! – сказал он, дописывая. – Прописана ты с мамой?

– Да. Седьмой этаж. Подъезд у нас всего один.

– Девушка с седьмого неба!

– Мартовский кролик с седьмого неба!

– Одарённый мартовский кролик с седьмого неба! Ты сама поступила?

– Занималась с детства. Поэтому смогла сама. И учусь на бюджетном.

– Стипендию получаешь?

– Да.

– Участвуешь в выставках и просмотрах?

– Да.

– Короче, одарённая графинечка! Слушай, графинечка, мы с тобой сами друг друга доводим. Надо нам как-то полегче.

– Поэтому молчите. Не начинайте снова.

– А хочется-то как начинать снова и снова. – Он встал, она отпрянула в сторону. – Да не бойся ты, садись на моё место.

Он потянул её за предплечье, а сам шагнул за стул. Она покорно села и дотронулась до того места на руке, к которому он прикоснулся, потом обернулась на него. Он не стал смотреть ей в глаза, а начал ходить диким зверем в вольере вперёд-назад.

– Ты ведь прочла всё, что я тут настрочил? – В конце вопроса он немного приостановился и посмотрел на неё. – Тебя всё устраивает? Ты ведь мне так рассказывала? Я всё правильно понял?

– В общем, да. Только – другими словами. Не такими…

– Не такими казёнными, хочешь ты сказать?

– Да.

– Так протокол же, а не роман.

– Ясно.

– Раз всё ясно, расставь свои автографы внизу каждой страницы.

Он подошёл, пошуршал бумагой в длинных пальцах, проверяя порядок написанного. Подал ей ручку, глядя, как она берёт её в девичью худенькую руку, запоминая и мысленно целуя каждый палец.

– Давай. Начинай. Каждый лист от начала до конца.

Голос его зазвучал грубовато, походка развязанная. Таким способом он пытался снова стать следователем. Ему хотелось ругаться непристойными словами, плеваться, оказаться в тюрьме, в казарме, рядом с мужиками, рядом с каким-нибудь матёрым преступником, которому хочется треснуть по зубам, а не рядом с благородной девицей, с которой надо играть первосортного кавалера. Сейчас, когда она аккуратно, методично и элегантно украшала каждый лист вензелями на простую и даже смешную фамилию Кирюшина, ему хотелось её унизить, представить падшей девкой и обращаться с ней грубо, как ему вздумается, причинить ей боль. Отчего всё это, ведь он никогда не был груб даже с продажными девками? Наоборот, он был с ними подчёркнуто вежлив и тактичен, стараясь внушить им свою манеру, облагородить их. Неужели ему до того необходимо владеть и повелевать ею, что он готов сделать из ангела падшую женщину? Безумие какое-то! Может быть, ему просто хотелось вернуть жизни привычный баланс: слишком хорошее надо замарать, слишком плохое – возвысить, чтобы получилось нечто среднее, что и походит больше всего на жизнь? С другими людьми он так часто старался привнести в мир доброе и возвышенное, что, столкнувшись с совершенством в его понимании, у него возникла потребность это совершенство опустить. Мила никак не вписывалась в его жизнь, путала его, пугала его чувствами, которые в нём пробуждала: то похоть, то желание преклоняться перед ней. Он – следователь среднего звена, которому некогда ухаживать, некогда романтизировать свою жизнь, ведь он постоянно разгребает и хлебает грязь человечества. Она – родник, живой источник, в котором просто намутила какая-то сволочь. Хлебнув чистой воды вместо привычной грязи, он, видимо, ошалел, во всём его существе произошёл сбой. Он не знал, как ему реагировать на всё то безобразие, которое творилось у него в душе, которое рождалось в нём в присутствии чудесной девчонки под простоватой фамилией Кирюшина.

Когда она закончила, он буквально из-под рук вырвал у неё листы и быстро ушагал в комнату, шумно захлопнув дверь. Откуда ей было знать, что следователь Палашов спасается от неё бегством, демонстрируя такое странное непрофессиональное поведение?

Она не видела, как он там бесился от самого себя, даже покушался на документы, которые отняли кучу времени. Его остановил тихий стук в дверь. Он представил, как она входит, обхватывает его воспалённую голову прохладными ладонями и, садясь на кровать, кладёт себе на колени лицом в живот и гладит её, а он блаженно успокаивается. Вместо этого из-за двери донеслось:

– Женя, я наверху, собираю вещи.

– Я слышал, – единственное, что он нашёлся сейчас ответить.

Он уселся за тумбочку, рассмотрел внимательно протокол, подписал сам каждый лист и в конце указал полное звание, должность и имя. Затем он убрал бумаги, приготовил чистые листы с ручкой, вложил их в папку, засунул удостоверение в задний карман и вышел с ними из комнаты. На столе стоял зелёный бокал со свежезаваренным чаем. Палашов осушил его залпом, оставив на дне причудливую картину из чайных водорослей. Папку он временно бросил на краю стола, а сам отправился наверх к Миле предупредить, что он уходит к Глуховым и вернётся уже ближе к ночи.

Мужчина взбежал по лестнице на второй этаж ровно так, как он хотел бы сделать в первый раз, но не сделал из-за того, что не знал ещё тогда Милы. Он, без всякого стука открывая дверь, уже с порога, не оценивая происходящего в комнате, говорил вместо приветствия:

– Прости меня, пожалуйста. Я вёл себя только что, как последняя свинья.

Мила поспешно скручивала полотно картины, чтобы запрятать его в тубус, но не успела закончить до того, как он бросил на картину цепкий взгляд. Он увидел на полотне изображение руки в часах, показавшихся ему знакомыми. Он машинально бросил взгляд на свои часы, которые показывали пять часов вечера. Да ведь это его часы изображены на картине!

– Стой, стой, стой! – он схватил девушку за запястье, чтобы остановить её.

– Больно! – жалобно взвизгнула она и опустила свёрток на стол. – Не рука, а пассатижи какие-то!

– О! Прости!

Он ослабил хватку и, едва держа руку, поднёс больное место ко рту. Он задумчиво прижался губами к запястью, глядя в её глаза, ставшие от обиды и боли почти круглыми. «Ну, вот ты и сделал грязное дело! – мелькнуло у него в голове. – Причинил ей боль! Не этого ли тебе так хотелось? Доволен? Нет? Опять не доволен? Какого чёрта тебе ещё надо?»

– Мила, я чувствую себя последней скотиной! – сказал он, медленно и нехотя отпуская её руку. – Врежь мне хорошенько! Растопчи меня и вытри об меня ноги! Плюнь мне в морду и навсегда забудь!

– Господи! – воскликнула она, отворачиваясь от него в омерзении. – Когда же закончится этот дурной сон? Зачем говорить весь этот бред?

– Этот бред творится у меня в голове!

– Чем я могу помочь? – спросила она срывающимся на плач голосом и открываясь ему навстречу всем существом.

«Вырви моё сердце или позволь любить тебя!» – это был крик из глубины души, застрявший в глотке и немо повисший во взгляде. Она в замешательстве смотрела на него, и было непонятно, что она прочла в его глазах.

Он опустил взгляд на полотно и, нахмурив брови и приоткрыв рот, принялся его разглядывать. С холста смотрело серыми глазами в оправе тёмных пушистых ресниц мужественное лицо с волевым подбородком, разделённым небольшой ямочкой. Почти чёрные брови усиливали пронзительность взгляда своей шириной и густотой; одна больше изломлена, чем вторая; между ними залегла едва различимая морщина, похожая на зеркальное отражение буквы «z». Вокруг строгих, слегка приоткрытых губ (нижняя, правда, была не столь строга, как заострённая уголками верхняя) пролегла синеватая от щетины кожа, проваливающаяся в уголках рта малюсенькими ямочками. Греческую правильность носа слегка нарушала маленькая горбинка. От глаз к вискам разбегались чуть обозначенные лучики морщинок – дань его любви к шуткам. Немного вытянутое смуглое загорелое лицо делало лоб высоким и не слишком широким, чуть надрезанным поперечными морщинами. Кудрявые тёмные волосы, как будто разбитые на пряди редкой расческой с крупными зубцами, отбросили один завиток на лоб, спрятали самый кончик доступного взгляду уха с закруглённой, помятой лёгкой складкой мочкой (портрет был написан с поворотом головы в три четверти). Бороздки на слегка ввалившихся щеках – следы ямочек, появляющихся во время улыбки. Шея крепкая и жилистая, довольно-таки длинная, посадка головы благородная, породистая. Широкие плечи, округло сужающийся к талии торс, выдающий сильные трапециевидные мышцы спины, бугристые рельефы тела угадываются под голубой рубашкой. Мужчина этот явно уделял внимание физической подготовке. Руки покоились на листе бумаги, испещрённом замысловатым почерком. В правой руке – ручка, на левой – часы. Пальцы длинные, узловатые, ногти в форме срубленного на кончике овала. Выражение лица суровое, требовательное, сосредоточенное, но с едва уловимой иронией в глазах и уголках рта.

– Вот, значит, что за шедевр ты от меня прятала! Что ж, сходство поразительное, почти фотографическое. Когда ты только успела меня разглядеть? Следователь за работой. Такого в твоей коллекции как раз и не хватает. Я, правда, спалил бы его на твоих любимых свечках. Напиши меня, если хочешь, так, чтобы никто не догадался, что это – я. Кроме, пожалуй, тех, кто меня знает. Аллегорически как-нибудь…

– Можно и аллегорически. Только я не дам вам жечь портрет. Не зря, значит, я его от вас прятала. И никогда я его вам не подарю. Здесь ведь ничего личного, только работа. Что, разве не имеет права начинающая художница изобразить сурового следователя, с которым столкнула её судьба? Что в этом особенного? Ничего личного, но он мне дорог.

– Следователь или портрет?

– Портрет, конечно.

– А я бы дорожил на твоём месте живым человеком. Да, – он пригляделся к портрету ещё раз, – ничего личного. Ты его начала, как раз когда я только приехал и пошёл искать, кто от меня ещё не спрятался. Тогда ещё не было ничего личного. Как знаешь! Оставляй! Я, собственно, шёл сказать, что ухожу к Глуховым и вернусь, наверное, поздно вечером. До встречи!

Он не признался Миле, но в этом портрете он увидел себя по-новому. И хотя он был сбит с толку, ему льстило её внимание.

Дом Глуховых был настоящей деревенской избой из сруба с прихожей и горницей, с русской печью и лежанкой, с маленькими окнами и т-образными рамами в них. На деревянном крашеном полу лежали разноцветные половички, кровати щеголяли подзорами и вязаными покрывалами, шторки на окошках связаны крючком. В прихожей стояли стол под скатертью и две лавки, рукомойник с раковиной в тумбочке, газовая плита с баллонами через стенку в сенях, маленький кухонный гарнитур, сервант старинного образца, под потолком киот с иконами, рушником и бумажными цветами. Был ещё здоровый старый сундук. Всё чисто, прилежно, исправно. Судя по всему, в этом доме почитали чистоту, русскую народную традицию и Господа Бога. По крайней мере, такое впечатление получил Палашов, когда прошёл через весь дом, да так и не встретил хозяев. Он невольно проникся уважением.

Дом не заперт, значит, чета Глуховых где-то поблизости. Он отправился через сени во двор и оказался перед сараем, где разворачивались события трагической ночи. Постройка была неновой, некрашеной, но в полном порядке: не перекошена, никаких отрывающихся досок, лишних гвоздей, шифер на месте. Чувствовалась рука хозяина. Открытую дверь подпёрли колышком.

Не раздумывая, Палашов вошёл внутрь. Резко пахнуло животными. Привыкнув к темноте, он вспомнил, что сюда проведено электричество. Тут же, слева на стене, нашёлся выключатель, хороший, новый, современный – ещё один бал в пользу хозяина. Когда включил свет, сразу заметил след от воткнутого в стену ножа, довольно глубокий. Сарай был поделён на две части: слева большой сеновал (на нём явно и кувыркались, и сено из него для коровы вытаскивали), справа, в дальнем углу, огороженное столбами и слегами стойло для коровы, а в ближнем углу небольшой пустующий загон для овец. Между стойлом и загоном раньше теснился ещё закуток, скорее всего для поросят. Теперь там – свободное место, до бёдер по высоте забросанное подстилкой из сена. Корова приметно оттуда иногда сенцо подворовывала. Этой подстилкой, очевидно, и воспользовались Леонов и Белова. Из-за клочков сена, обронённых то тут, то там, не сразу обращал на себя внимание земляной пол. Немного левее этого места был вход в стойло. С двух сторон столбы со следователя высотой, на уровне талии и чуть ниже, параллельно на каждом столбе торчат здоровенные скобы, в которые загоняют широкие доски, чтобы корова не отправилась в самоволку. Доски эти стояли тут же, прислонённые к загородке. По левую руку от входа стояло ведро с разрезанными замоченными водой яблоками – вечернее угощение для местной постоялицы.

Под столбом был небольшой клочок сена, но явно лежавший здесь не специально: его просто обронили, когда переносили на вилах. На него, по всей вероятности, и упали Ваня с Милой, когда столкнулись лбами и почувствовали влечение. Палашов присел на корточки перед этим клочком, присмотрелся к нему внимательно, но, ничего особенного не увидев, взял маленький пучок в руку, поднёс к лицу и понюхал. Постороннего запаха было уже не разобрать.

Вопреки ожиданиям, глядя на это жалкое место, он ничего и не чувствовал больше, кроме жалости. Он предполагал, что воображение его разыграется, и он будет мучаться ревностью и злостью, но… нет. Только жалость и больше ничего. Скорее всего он не почувствовал бы и этого, если бы не знал, что девушке было мучительно больно, а парню неловко и стыдно. «Надеюсь, хоть целоваться им было приятно», – утешился Палашов. Он бросил сено назад и поднялся, продолжая осмотр.

Взгляд упёрся в сеновал, достаточно высокий, но ближе к краю довольно резко сходящий на нет. Там, возле стенки, затаился Ванька, когда сено впервые содрогалось под Тимофеем и Олесей. Палашов не понимал Себрова. Каково это и зачем – ходить за девчонкой, следить за ней, но не подходить и не разговаривать? «Она, наверное, понятия не имеет, что нравилась ему. Застенчивый он был, что ли? А, может, у него мания была такая – преследовать её? Дневник поможет разобраться или окончательно запутаться. Лежать тихонько в сене рядом, когда на твоих глазах творится такое с девушкой, которую ты якобы любишь?! Да даже если бы он просто вылез из сена и сказал им что-нибудь, а потом просто ушёл, он бы в любом случае расстроил планы Глухова. Неужели же он боялся по морде схлопотать? Что же он, трус, получается? Нет, не может быть. Он же собирался в мореходку. Наверное, он что-нибудь понял про Олесю в тот миг. Или про себя. Например, что розовый туман в голове не имеет никакого отношения к реальной девушке».

Он почесал затылок и посмотрел в дальний угол сеновала. Вот здесь, по всей вероятности, были Певунов с Женькой Ивановой. «Он жестокий, этот Денис? Со слов ребят я понял, что он больше всех Ваньку лупил. За то, что тот белая ворона? Ну, с этим красавцем мы ещё побеседуем». В серединке развлекались Лёшка Рысев и Дашка Журавлёва. «Что она в нём нашла? Из-за того она с ним, что он байки всякие там травит? Весёленькая парочка!» Возле двери тоже возвышалась куча сена, как между стойлом и загоном для овец, – ложе, на котором в очередной раз отдалась Олеся Тимофею, при всех, пусть и в темноте.

«Милка – на этой жиденькой подстилке с беззащитно торчащими в темноте коленями в окружении весельчаков и драчунов по углам. Просто не укладывается в голове! Словно шлюха… Не понимаю! Настоящее умственное затмение должно было с ней случиться! Какие они, эти колени? Я не видел ещё. Увижу ли? Неужели со мной теперь такое затмение? Хочется плюнуть на всё и обладать ею. Я бы должен её презирать (как она и предполагала, кстати), ан-нет, всё бы отдал, чтобы на месте Ваньки оказаться. Сам настоящий скот. Если бы жил в Спиридоновке, был бы первым почитателем Глухова! А, может, и его бы переплюнул в скотстве, и был бы он моим поклонником! Что ты со мной сделала, Мила? Если ты и ангел, то падший. Хотя, чем ты хуже других женщин, которых мне довелось коснуться? Все они поддались когда-то соблазну, не знаю с кем и как. Похоже, я ещё и ханжой становлюсь. Раньше меня это как-то не очень заботило. Я ведь сам осквернял тебя сегодня поцелуями, и если бы ты меня не остановила… Но почему же «осквернял», если чувства такие сильные, такие искренние? Не «осквернял», а «освещал». А если невинный мальчишка целовал её также искренне, с таким же сильным чувством, пусть среди смрада, но искренне и по-настоящему, он не просто её освещал, но возносил. Возносил через боль, через стыд, через страх. И итог этому – дитя. Не справить нужду и получить удовольствие, а поддаться искренним чувствам и через боль и стыд получить дитя – не это ли истинно христианское отношение к таинству рождения человека. Они сделали это не для себя, но для Бога и человечества. И для меня, потому что я собираюсь заняться этим ребёнком. Мила, прости меня! Это я достоин презрения! Всё из низкого чувства зависти, что Ванька сделал это, а не я! Я хотел бы быть на его месте! И всё равно, где, когда и в чьём окружении. Не имеет значения!»

Евгений Фёдорович, проникшись стойким чувством уважения к Миле, вернулся в реальность и понял, что уже довольно долго и удобно сидит на том месте, где совершалась совсем другая история, то есть он сидел на подстилке Глухова и Елоховой, прислонившись к стене сарая. Папка с ещё пустующей бумагой покоилась на сене рядом с ним. Он быстро поднялся и взял её в руки. Хватит размышлять, пора действовать! Пора узнать позицию родителей убийцы!

Выходя из сарая, Палашов чуть было не столкнулся с женщиной, идущей навстречу. Она схватилась рукой за довольно пышную грудь и, выдохнув, сказала:

– Ой, как вы меня напугали!

Предваряя все вопросы, он представился:

– Палашов Евгений Фёдорович, веду дело вашего сына. – Он вытащил красную корочку и открыл для ознакомления. – Осматривал место преступления.

– Так ведь это не здесь. Это там случилось, за огородом.

Она показала на сарай, подразумевая «далеко за сараем». Затем она заглянула в удостоверение, посмотрела на живого человека перед ней и продолжила:

– Ваши уже осматривали здесь всё.

– Да. Я в курсе. Но они ещё не знали многого из того, что известно мне.

– Послушайте, а вы не тот хмырь, который ошивается по деревне? Это не мои слова. Это Дуся так сказала, соседка Себровых.

– Вероятно, я тот хмырь. Что ещё Дуся сказала?

– Она сказала: высоченный, вихрастый, в джинсах, ходит по домам, в двери стучит.

– Похоже, это я. С ней вполне можно было бы поработать. Где ваш муж? Я должен поговорить с вами обоими, но сначала я побываю там.

И он показал туда же, куда до этого показывала она. Она. Женщина удивительно приятной наружности, аппетитная, с чёрными, как смоль волосами, притом без седины. Архаичные, прожигающие, как угли, чёрные глаза. Возраст выдавали морщины на лице и шее, потрескавшаяся кожа рук и полнота. Волосы были забраны во внушительный пучок на затылке. Судя по всему, они отличались изрядной густотой. Одета она была в фиолетовое ситцевое платье, на голове – тонкий полупрозрачный чёрный платок, такой маленький, что пучок оставался почти неприкрытым. «Какие женщины красивые в Спиридоновке! – подумал Палашов. – Глаз не отвести!»

– Простите мне мой вопрос: это у вас свои волосы, не крашеные, нет?

Она слегка улыбнулась, оттого стала ещё приятнее.

– Да, Евгений Фёдорович, свои. У меня нет необходимости красить волосы.

Ему двадцать восемь, а у него вся голова пестрела от седых волосков, о чём ему каждый день напоминало зеркало. А у неё… ну, сколько ей, пятьдесят пять – пятьдесят шесть? …и в помине их нет. Мужчина чувствовал себя немного рассеянным.

– Удивительно!

– Да. Пойдёмте, я вас отведу. Заодно и хозяина моего увидите. Он мёд качает из улья. У нас пять ульев.

Палашов отправился за женщиной, точнее – рядом с ней, топча траву там, где дорожка была слишком узка для двоих. Они обогнули сарай справа и отправились через овощник, потом – через калитку в сад. Шли и разговаривали.

– Я смотрю, у вас тут целое хозяйство.

– Это что? Вот раньше у нас было хозяйство! Мы и овец водили, и поросят, и телят немного. Теперь остались корова, куры да пчёлы. Пара кошек есть – замучились котят топить. Куда их столько? А кошки страдают, ищут деток. Ну да кошки – это дармоедки. Пёс был…

– Да, я видел собачью будку сзади дома.

– Он издох недавно. А то разве Ванька прокрался бы к нам в сарай незаметно?

– Когда он сдох?

– По весне. Старый был. Отпустили гулять, а он в полую воду попал и заболел. Ну, Захар его и пристрелил. Трезором звали. Как мы теперь без Тимы будем? Старыми становимся. Развалится наше хозяйство совсем. На нём ведь держалось. Отец его сызмальства к труду приучал. Отец, он, конечно, молодец, но знаете, сколько надо на зиму заготовить и дров, и сена? В том сарае, откуда вы вышли, не всё ещё. У нас через дорогу, напротив дома, сарай. Там и курятник, и дрова, и ещё сеновал. Да вон он, хозяин-то.

Среди стройных рядов яблонь неподалёку друг от друга стояли тоже в ряд ящики на ножках. Это были ульи. Рядом с одним из них возился крепкий мужик в специальной экипировке: в светлом костюме из плотного полотна и шляпе с сеточкой, полностью укрывающей голову, – и шумно сновали пчёлы. Хозяйка с гостем прошли мимо неподалёку, но он был занят и не обращал на них внимания.

– Клавдия…

– Семёновна по батюшке.

– Вы меня простите, Клавдия Семёновна, я понимаю, что у вас горе. Но ваш сын отсидит срок и выйдет, а сын Марьи Антоновны уже никогда не вернётся.

Она низко опустила голову и потупилась. Женщина зажала руки в замок и, трясся ими, сказала: