- -
- 100%
- +
Ресурсный потенциал религиозного мировоззрения в смысле возможностей эффективного блокирования базисных страхов жизни и смерти при ближайшем рассмотрении вызывает много вопросов. Идея личного бессмертия — наиболее привлекательный идеологический стержень данного мировоззрения — представлена здесь смутно, неопределённо, бездоказательно. В частности утверждается, что бессмертной является душа человека, но не он сам (т. е. не его осознаваемая личность). Но что же тогда есть душа, обладает ли она памятью о прошлой жизни? А если нет, то какой смысл её бессмертия? Но если все же бессмертна не только лишенная памяти душа, но и персонифицированная психическая сущность человека, то каким образом вечность, где будто бы пребывают эти инстанции после «великого перехода», соотносится с пространством-временем, в котором обитают смертные люди? Каковы вообще кардинальные отличия «того» от «этого» света? И в чем смысл пребывания информационной сущности человека в полюсе вечности? Все эти важнейшие вопросы в растиражированных религиозных дискурсах остаются без понятных для современного человека ответов. При том, что в общем корпусе науки такие вопросы даже и не ставятся по причине — как там считают — отсутствия соответствующего предмета для наблюдения, измерения и исследования.
И вот, современный человек оказывается у разбитого корыта расщеплённого и уплощённого мира, когда понятно, что нужно возвращаться к прерванному диалогу с непроявленными суперресурсными инстанциями сложной категории объемной реальности. Однако, даже и осторожные попытки возобновлении такого рода диалога оформляются пока что в абсолютно неприемлемых вариантах — или на условиях принятия догмата слепой веры, либо на языке научных дискурсов элементаристского толка, — т. е. на том же самом языке «профессиональных киллеров», с помощью которого homo rationalis почти до основания разрушил первичную ресурсную целостность мироздания.
Превосходная иллюстрация в отношении «камня преткновения» в столь необходимом — в смысле обновления фундаментальных параметров цивилизационного порядка — диалоге институтов науки и религии дана известным английским писателем-философом Олдосом Хаксли. В своем знаменитом произведении «Вечная философия» он задается следующим важнейшим вопросом: «Естественные науки носят эмпирический характер, но они ограничивают себя опытом человеческих существ, находящихся в обычных для человека, естественных условиях. Почему создатели эмпирической теологии считают своим долгом подчиняться подобным ограничениям (т. е. рассматривать реальность только лишь в „стандартных“ параметрах сознания-времени — авт.) — одному богу известно». То есть, в этом своем, по меньшей мере знаковом высказывании Хаксли прямым текстом говорит нам о том, что теологи, как бы это странно не звучало, являются еще большими «материалистами» — в наихудшем, ограничительном смысле этого слова — чем даже представители корпуса легализованной науки. При том, что последние, безусловно, «ослеплены» своими ограничительными мировоззренческими установками и точно так же не могут воспользоваться преимуществами более гибкой исследовательской методологии. Что, по мнению Хаксли, и характеризует сложившуюся здесь тупиковую ситуацию. И далее, он продолжает: «И конечно же, до тех пор, пока они (т. е. создатели теологии — авт.) будут ограничиваться эмпирическим данными, сводящимися все к той же области человеческого опыта, они будут обречены на осмеяние лучших своих стремлений» (О. Хаксли, цит. по изд. 2010).
Тут бы следовало добавить, что вот эти «взрывы хохота» чаще всего доносятся из естественно-научного «партера» респектабельного храма науки. Из другого, не столь жестко регламентированного, гуманитарного пространства этого же храма, так же время от времени раздаются «смешки» по поводу откровенной слабости доказательной базы гностических тезисов. И в самом деле — рассуждают представители «настоящей» науки — как же можно серьезно относиться к такому вот речению: «Мы не знали нашего дома, пока не покинули его. Затем мы обнаружили, что бесконечность — наш дом и вечность — наша судьба». Или еще такому: «Мертвые — не живы, а живые не умрут», или гностической идее unus mundus — подлинной, единой жизни — ото всего этого, с точки зрения «правильных» ученых, веет какой-то запредельной, экзистенциально-тревожной ересью. А уж как включать защитные механизмы «валяния бисера в грязи» — этому наших собратьев по научному цеху учить не надо.
Однако, еще более показательно здесь то, что способ преодоления ограничений, подсказанный Олдосом Хаксли, так и не был воспринят ни одной из конфликтующих сторон — институтами религии и науки. А обновленная «вечная философия», свободная от губительной для нее и отживших свой век медленных вирусов ущербной информационной генетики, по настоящему не родилась. По-видимому, по причине того, что Олдосу Хаксли, как и многим другим его интеллектуальным предшественникам, не удалось главное — показать возможность адекватного совмещения ограниченного эмпирического опыта (т. е. воспринимаемых конструктов «объективной реальности») с многообразием опыта гностического, предполагающего существенно более гибкие параметры форматирования статусов объемной реальности и выводимой отсюда картины мира.
Итог нашего, по необходимости краткого анализа в отношении динамики углубляющегося схизиса и необратимой стагнации рассмотренных здесь столпов цивилизационного порядка — неутешительный.
Гностический способ получения знаний о подлинном устройстве «всего», практикуемый духовными лидерами уходящей эпохи, оказался невостребованным становящейся наукой, в первую очередь по причине непереводимости получаемого первородного гностического опыта на универсальный язык первичной информации — «вавилонской башни» объектного плана реальности. Требовался абсолютно новый принцип и, соответственно, новые методы получения «объективных» знаний — ясные и понятные для всех. А генерируемые таким образом знания должны были быть проверяемыми и воспроизводимыми в заданных экспериментальных условиях. Основной вектор деятельности интеллектуальных лидеров следующих эпох был развернут именно в этом направлении.
Но и «царство научного логоса» оказалось несостоятельным в отношении разработки внятной объяснительной модели и адекватного способа репрезентации сложнейшей категории объемной реальности. Что, в конечном итоге, и положило начало диссоциированной эпистемологической эпохе, в общем поле которой феномен Веры — как «инструмент» обретения и сохранения ресурсной целостности человека — утратил живую темпоральную взаимосвязь с объектным планом реальности и, следовательно, главную интенцию своего развития. В итоге, все, что связано с ресурсным состоянием Веры, оказалось в сфере исключительной компетенции церковных институций.
И конечно, деятельность религиозных институтов была направлена отнюдь не на обеспечение грандиозных «прорывов» в способах познания сложной категории реальности — таких условий там просто нет — а только лишь на охрану «завоеванной территории». То есть, деятельность такого рода по своей природе догматична. Но одна лишь приверженность религиозным догматам — вот этой утраты живых корней супер-ресурсной целостности живущих ныне людей восполнить так и не смогла.
Последствия этого эпохального раскола хорошо известны: исполненные функционального смысла гностические ритуалы выродились в бытовые суеверия и фарс магического «новодела»; устоявшиеся религиозные догматы способствовали стагнации феномена Веры к практике приверженности той или иной религиозной конфессии, сведению личных отношений с Богом к личным отношениям с церковью; наука отметилась склонностью к абсолютизации своих убогих схем, а провозглашенные наукой идол Человека Разумного и царство Научного логоса в итоге оказались опасной иллюзией.
Мы, тем не менее, полагаем (а в настоящей публикации и показываем), что авангардная наука, в частности беспрецедентная эвристика реанимированного сектора наук о психике способны предложить абсолютно новые рецепты достойного выхода из теперь уже крутого «пике» цивилизационного кризиса. И что эпистемологическая конструкция «Панпсихизма 3.0», в итоге, способна трансформироваться в системный стержень идеи TICA-мира, как обновленного «большего» параметра социального порядка (tempoality — темпоральность; integrality — целостность; comprehensibility — постижимость; assurance — уверенность).
То есть, речь идет об эвристических идеомах, завершающих эпоху расколотого бытия (религия-наука; иррациональное-рациональное; гнозис-логос),
способствующих формированию устойчивого ресурсного состояния и конструктивного развития человека и общества в непростых условиях Новейшего Времени.
Продвижение в сущностном решении вышеприведенной фундаментальной проблематики безусловно связано с проработкой сложных методологических задач: адекватного моделирования ключевых конструктов, темпорально-пластических закономерностей построения актуальных планов объемной реальности и проч. Более детальное содержание данного важнейшего процесса представленных в следующих разделах нашего материала.
Общая методология исследования
Что же касается стержневой методологии разработки теоретической конструкции «Панпсихизм 3.0», а также выводимой отсюда концептуальной основы Общей теории психического, то нами в первую очередь использовалась модифицированная версия метода эпистемологического анализа (А. Л. Катков, 2013, 2022). Данный «большой» метод полностью учитывает необходимость использования подвижного фокуса когнитивной оптики, необходимого для полноценной репрезентации феноменов темпоральной пластики сложнейшего процесса взаимодействия дифференцируемых статусов и полюсов объемной реальности.
Для решения приоритетной (с позиции современной исследовательский практики) задачи математического моделирования процесса актуализации определенных планов объемной реальности в различных темпоральных режимах активности психического — нами использовались соответствующие компетенции «сильной» версии ИИ. При этом, важным обстоятельством являлась проработанная возможность встраивания процесса математического моделирования, проводимого с использованием потенциала ИИ, в логику «большого» метода эпистемологического анализа.
С тем, чтобы нашим читателям стали более понятными логика применения и разрешающая способность метода эпистемологического анализа, приведем лишь самые краткие его характеристики.
Согласно определению, представленному в Энциклопедии эпистемологии и философии науки (2009), эпистемологический анализ позволяет: идентифицировать глубинный культурно-исторический и собственно эпистемологический контекст, из которого выводится исследуемая форма знаний; отделять иллюзии, химеры, беспочвенные верования, «идеологию» от подлинно научных, концептуальных основ знания; отделять поверхностную интерпретацию контекста развития рассматриваемой области знания от глубинной; осуществлять, в результате всего вышесказанного, адекватное выведение реальных и обоснованных универсалий в исследуемой сфере, а также путей и методов их получения.
Эпистемологический анализ, кроме того, есть наиболее эффективный способ осмысления нелинейной, скачкообразной периодизации становления и развития научного знания, а так же — наиболее адекватная методологическая основа преодоления кризисных периодов в развитии определенных научных направлений или корпуса науки в целом (А. Ф. Зотов, 2009).
Применительно к сектору наук о психике эпистемологический анализ позволяет: идентифицировать основополагающий концептуальный дефицит и слабость методологического оформления исследований, проводимых в данной сфере; выявлять наиболее адекватные способы преодоления несостоятельности эпистемологического и собственно теоретического базиса наук о психике; а в итоге — генерировать прорывные инновационные концепты, теории и технологии в сфере супер-ресурсного потенциала психического. Воплощением чего, собственно, и является теоретическая конструкция ««Панпсихизм 3.0».
Ключевой особенностью «большего» метода эпистемологического анализа является неукоснительное следование главному методологическому требованию, сформулированному немецким философом, основоположником социологии знания и одним из признанных авторов рассматриваемого метода Карлом Мангеймом (1922), об отказе от каких-либо ограничивающих рамок, установок в ходе углубленного исследования избранной области знания — с одной стороны. С другой стороны, в проводимом анализе, так или иначе, должны присутствовать новаторские стили мышления, или более сложные эпистемологические конструкции, которые, в свою очередь, используются для анализа оснований научного мышления в рассматриваемой области знания. Но также, и это главное, — данные конструкции могут быть имплементированы в исследуемый сектор знания и демонстрировать сущностную эвристику, как минимум, в понимании предметной сферы и методологии ее исследования. Чуть забегая вперед, отметим, что именно с этим последним аспектом — генерацией инновационных эпистемологических конструкцией — в секторе наук о психике, по крайне мере в продолжении эпох Нового и Новейшего времени (т. е. более пяти веков) и были связаны основные сложности.
В общей методологии эпистемологического анализа важнейшее значение имеет функциональная структура и определенная последовательность использования встроенных методов, обеспечивающая общий синергетический эффект и высокую разрешающую способность данной матричной структуры.
В частности, генетически-конструктивный и гипотетико-дедуктивный встроенные методы позволяют оценить логику построения рабочих гипотез в рассматриваемой области знаний. Метод культурно-исторической реконструкции дает возможность отследить особенности процесса становления предметной сферы в исследуемом секторе науки. В рамках этого последнего встроенного метода предусматривается использование семиотико-герменевтического анализа по схеме, предложенной известным российским философом Валерием Григорьевичем Кузнецовым (1991). Важнейшее прикладное значение для понимания эпистемологических корней используемых или конструируемых психотехнологий имеет встроенный метод психотехнического и комплексного анализа (варианты В и С). С позиции оценки перспектив предлагаемых эпистемологических, организационных или собственно психотехнологических новаций важное значение имеет встроенная методология форсайтного исследования. Далее, открывается возможность трехмерной организации и, что очень важно, трансформации (с использование потенциала сильных моделей искусственного интеллекта) «больших данных» в секторе наук о психике. Все перечисленные, встроенные в общий контекст эпистемологического анализа, методы в той или иной степени использовалась в настоящем исследовании.
В соответствии с фундаментальными методологическими установками эпистемологического анализа, в нашем исследовании используется алгоритм, позволяющий: выявить имеющиеся эпистемологические разрывы в представлениях о предметной сфере рассматриваемой области знания; идентифицировать ключевые эпистемологические ограничения, препятствующие развитию исследуемой области знания; обосновать возможность преодоления данных неприемлемых ограничений, с использованием эвристического потенциала авангардной науки о психике.
В нашем случае использовался следующий алгоритм:
— разрабатывается и аргументируется эпистемологический каркас новой теории (в нашем случае — это современная версия панпсихизма, основанная на темпоральной сущности психического, с полновесной аргументацией возможности разработки общей теории психического на основе авангардных, специфических именно для рассматриваемой области знаний, подходов и принципов);
— в частности, обосновывается общий эвристический потенциал разработанной теоретической конструкции в рассматриваемой области знаний;
— идентифицируется ключевая эпистемологическая проблематика в конкретном секторе знаний (направленность и общее количество таких секторов определяется горизонтом исследовательского проекта);
— приводятся данные эпистемологического анализа в отношении традиционно используемых способов решения данной проблематики (исследуются исторический и собственно эпистемологический аспекты, в ходе чего выявляется ключевые методологические препятствия к сущностному решению рассматриваемой актуальной проблематики);
— аргументируется возможность преодоления идентифицированных методологических препятствий и тупиков за счет использования эвристического потенциала авангардной исследовательской модели (в нашем случае — ассоциированной эпистемологической платформы);
— суммируется весь проработанный и в достаточной степени обоснованный эвристический потенциал представляемой теоретической конструкции (в нашем случае — обновленной версии Панпсихизма 3.0 с выведением концептуальных основ Общей теории психического) — как убедительное свидетельство соответствия данной конструкции главному критерию состоятельности теоретических построений по Карлу Раймонду Попперу.
Именно таким образом, мы избегаем петли эпистемологических тупиков и «ловушек», существенно снижающих ценность традиционных способов методологического анализа.
И далее, общая структура монографии выстраивается в соответствии со следующие универсальными компонентами продвижения исследовательского проекта: уточненная проблематизация (идентификация перечня насущных проблем, решаемых за счет масштабной реализации идеи Панпсихизма 3.0 и Общей теории психического); адекватная концептуализация и теоретизация (выведение базисных и прикладных теоретических концептов, лежащих в основе обновленной идеи Панпсихизма 3.0 и Общей теории психического); проработанная технологизация и инструментализация (разработка необходимого методологического и технологического инструментария на основе прикладной эвристики теории Панпсихизма 3.0 и Общей теории психического); трансляция (разработка профильных программ подготовки специалистов по всем необходимым номинациям); масштабная реализация соответствующих инновационных технологий (усвоение основными социальными институтами ресурсных идеом и технологий, выводимых из обновленной версии панпсихизма, трансляция в общество); мониторинг результатов (отслеживание доказательной эффективности разработанных социальных новаций).
В такой последовательности мы и будем излагать материалы проведенного эпистемологического исследования обновленной версии «Панпсихизма 3.0» — как фундаментальной основы Общей теории психического, соответствующей подходам и принципам авангардной науки.
Раздел I.
Концептуальное оформление Панпсихизма 3.0 и Общей теории психического
1.1. Общая информация
В данном разделе, в соответствии с разработанным эпистемологическим алгоритмом, даются краткие характеристики эпистемологического каркаса «Панпсихизма 3.0». А так же приводятся отдельные иллюстрации эвристического потенциала разработанной теоретической конструкции.
Растиражированные в научной и околонаучной литературе определения панписхизма сводятся к тому, что сознание или разум являются фундаментальной и повсеместной характеристикой реальности. Последователи данной идеи уверены, что сознание связано не только с мозгом или высокоорганизованными существами, но и более простыми органическими и материальными объектами, и даже атомами, у которых тоже может быть протосознание или базовые формы субъективного опыта.
Панпсихизм также описывается как теория, согласно которой «сознание является фундаментальной характеристикой мира, существующей во всей Вселенной». Однако в отсутствии полноценного понимания того, что есть сознание, даже и такие глубокомысленные определения вызывают разве что недоумение.
Сами по себе все эти определения косвенно отсылает нас к допущению, что психика и сознание возможно и присущи всем элементам известной вселенной, но таких доказательств на сегодняшний день нет. В то время как «настоящая» наука базируется на фундаменте следующих «непоколебимых», в смысле объема и качества полученных доказательств, допущениях:
— существует объективно-автономный мир (объективная реальность), независимый от нашего сознания;
— существуют общие для автономной (объективной) реальности закономерности явлений и событий;
— эти закономерности доступны для измерения, исследования и выведения объективных констант, характеризующих автономную (объективную) реальность.
Таким образом, никакого удивления не вызывает факт того, что глубинный эпистемологический конфликт между экзотическими допущениями апологетов растиражированных версий панпсихизма и вышеприведенной фундаментальной логикой решается в пользу «настоящей» науки.
Соответственно, генез доминирующей установочной позиция относительно лишь «отражательной» функции психического — вполне понятен: таким образом психологией и другими науками о психике было завоевано место под солнцем «подлинной науки», которое пока что, целиком и полностью, располагается в зените эпистемологических допущений естественных наук.
Отсюда, как минимум, следует, что планируемая эпистемологическая революция в секторе наук о психике должна начинаться в корнях доминирующих фундаментальных допущений. И что любые попытки трансформации абсолютно неприемлемого статуса «наук второго сорта» для сектора наук о психике, без учета таких обязательных требований, безусловно обречены на провал.
Здесь же вполне уместна иллюстрация этого непреложного эпистемологического правила. Речь, в данном случае, идет лишь об одной поучительной истории, растянувшейся на две с половиной тысячи лет (тема культурно-исторической реконструкции процесса становления идей панпсихизма нами рассматриваются в отдельном подразделе).
Имеется ввиду казус Аристотеля, который первым из великих мыслителей греческих государств-полисов тему панпсихизма перевел из области неопределенных и бездоказательных констатаций одушевленности в всего и вся (например, Фалес — «Все полно богов»; Анаксагор — «Везде присутствует Нус») в статус научной проблематики. В частности, в своемизвестном произведении «О душе» Аристотель говорит следующее: «Душа некоторым образом обнимает все существующее. В самом деле: все существующее представляет собою либо предметы чувственно постигаемые, либо умопостигаемые. Ведь в известном смысле знание тождественно познаваемому, а ощущение — чувственно воспринимаемым качествам. Но в каком смысле берется это тождество, это надо выяснить…». И это последнее напутствие Аристотеля остается нереализованным в продолжении двух с половиной тысячелетий, несмотря на присутствующее здесь же «руководство к действию». Так, в соседствующем фрагменте своего эпохального труда Аристотель предпринимает следующий эпистемологический экскурс: «Можно было бы, пожалуй, предположить, что есть какой-то один путь познания всего того, сущность чего мы хотим познать… так что следовало бы рассмотреть этот путь познания. Если же перед нами нет какого-то одного, общего пути познания исследуемой сути, то становится труднее вести исследование: ведь нужно будет найти для каждой грани изучаемого предмета какой-то особый способ…». Однако, именно такой, специфический для категории психического, способ познания так и не был разработан.
Между тем, следующая сентенция Аристотеля — прямой путь к разработке адекватной, в данном случае, методологии познания сути психического: «В душе чувственно воспринимающая и познавательная способности потенциально являются этими объектами — как чувственно познаваемыми, так и умопостигаемыми. Душа должна быть или этими предметами или формами их; но самые предметы отпадают, — ведь камень в душе не находится, а только форма его. Таким образом, душа представляет собой словно руку. Ведь рука есть орудие орудий, а ум — форма форм, ощущение же — форма чувственно воспринимаемых качеств» (Аристотель, цит. по изданию 1975 г). Однако, приходится констатировать, что знаковая метафора психической «руки» прошла мимо внимания позднейших исследователей.
И еще одна сущностная подсказка от гениального автора, данная им теперь уже в фундаментальной «Метафизике», осталась непонятой и невостребованной. Здесь Аристотель допускает тройственную интерпретацию категорий пространства и времени — субстанциональную (категории времени и пространства абсолютны, и это есть основа всего сущего), релятивную (время и пространство есть система отношений, образуемая взаимодействующими объектами) и методологическую (время и пространство выступают как метод исследования реальных и мыслимых событий). И конечно, исходя из двух последних эпистемологических установок неизмеримо легче приходить к пониманию темпоральной сути психического. В то время как наиболее понятной и привлекательной — в смысле близлежащих дивидендов «настоящей науки» — для наследников Аристотеля оказалась лишь первая позиция. Что, собственно, и явилось первичной информационной матрицей для доминирующего в следующей эпистемологической эпохе естественно-научного подхода. С теперь уже понятной сверх-высокой ценой такой, затянувшейся на тысячелетия, эпистемологической «пробуксовки».