Мой безумный выбор. 48 часов

Глава 4. ИЛЬЯ

Он проснулся от тишины. Не от утренней, когда холодильник ещё не включился, а соседи не начали топать. От абсолютной, ватной тишины, которая давила на барабанные перепонки, как вода в глубине. За окном — та же серая муть. Ни солнца, ни луны. Просто зависшее в воздухе свинцовое марево. Илья сел на кровати. Спина хрустнула, как сухая ветка. Б-р-р-р. Поправил очки, сползшие на кончик носа. Линзы были в мелких царапинах. Он собирался заменить их три месяца назад. Не хватило времени. Или денег. Или того и другого.

В комнате пахло пылью, чем-то старым и застоявшимся. Будто открыли шкаф, который не трогали с девяностых. Рюкзак лежал у двери. Расстёгнутый. Из него торчал угол ноутбука, пачка распечаток и мятый чек из автомата с кофе. Он помнил, как шёл в контору. Дрожал. Не от холода. От того, что переступал черту, которую сам же себе очертил десять лет назад. Ради работы. Так он себе говорил. Всегда так.

В очереди сидел, вцепившись в папку. Точно внутри лежали коды от ядерных ракет. А там — черновики статьи. Математическая модель, которая могла оптимизировать логистику. Или хотя бы получить Грант. Он повторял это как мантру. Больше времени. Вот чего он хотел. Сутки слишком короткие. Код не компилируется за восемь часов. Данные требуют проверки. Коллеги отвлекают. Начальник требует отчётов. Люди требуют общения. «Как выходные?», «Сходишь на кофе?», «Ты почему никогда не отвечаешь в чате?». Вопросы, как маленькие крючки, цепляющие за кожу. Он научился отводить взгляд. Кивать. Бормотать: «Занят». «Потом». «Сложно». Ложь стала его бронёй. Тонкой, но надёжной. Она позволяла ему не чувствовать, как чужие ожидания врезаются в рёбра. Он прятался за строками кода. Там всё логично. Там есть ошибка, отладка, результат. В жизни ошибки не исправляются. Их просто переносят в следующий день.

Уже в конторе он почти развернулся. Табличка на скотче, вонь табака, клерки с лицами уставших кассиров. Но потом он вспомнил объявление. Серый квадрат. Белый текст. «Вам нужно больше времени?». Он кликнул. Потому что время было единственной валютой, которую он не умел копить. Оно утекало сквозь пальцы, пока он отлаживал строчки, проверял гипотезы. Ждал, когда наступит момент, когда он будет «готов». Готов к чему? К жизни? Людям? Чтобы перестать прятаться за экраном? Он не знал. Но подпись под договором поставил. Быстро. Чтобы не передумать.

Клерк забрал у него не деньги. Он просто посмотрел. Пристально. Как рентген. Илья почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Будто выдернули предохранитель. Сначала ничего. Потом он вышел на улицу. Воздух был холодным. Позвонил маме. Хотел сказать, что всё хорошо. Работает, питается, спит. Открыл рот. Сказал: «Мне страшно. Я одинокий. Не умею с людьми». Голос дрогнул. Бросил трубку. Руки тряслись. Это началось сразу. Фильтр исчез. Провод между мыслью и речью стал прямым, без изоляции. Никаких «ладно», «нормально», «как-нибудь». Только голая, режущая правда. Он попробовал промолчать. Но слова текли сами, как кровь из раны. Он пытался сжать зубы. Горло спазмировало, требовало выпустить. Иначе оно разрывалось изнутри.

Теперь он сидел в чужой кухне. Холодный кофе. Плита не работала. Электричество вроде было, но техника игнорировала законы физики. Как и он сам. Смотрел на Аню. Она смеялась. Громко, нервно, как сирена. Её волосы торчали в разные стороны, тушь размазалась, ботинки на босу ногу. Она была живой. Строила из себя громкую, бесшабашную. Кому всё по барабану. Он видел трещины. Как её пальцы сжимают край стола до белых костяшек. Видел, как она косится на дверь. Ждёт, что кто-то войдёт и заберёт этот странный покой. Он хотел сказать ей что-то мягкое. То, что обычно говорят в таких ситуациях. «Всё наладится». «Мы разберёмся». «Не переживай». Но язык уже не позволял.

— У тебя внутри дыра, — сказал он вдруг. — Ты заполняешь её шумом. Чтобы не слышать, как она свистит на ветру. И дышит. За тебя.

Аня замерла. Смех оборвался. Она смотрела на него. Не обиделась и не ушла. Просто изучала. Будто он был сложным уравнением, которое вдруг сошлось.

— Ботан, — выдохнула она.— Дурашка. Напугал! И сам испугался.

В голосе не было злости, лишь усталое признание.

Он кивнул. Не мог соврать. Не хотел.

Он боялся. Людей. Не их самих. А того, что они требовали. Внимания. Ответов. Присутствия. Он выбрал код, потому что машины не спрашивали. Не обижались, когда ты не отвечаешь на звонки. Не уходили, когда ты слишком занят. В этой квартире с выцветшими стенами и дверями, подписанными маркером, не спрятаться. Время растянулось. Сорок восемь часов. Он получил то, за чем пришёл. Тишину. Возможность сидеть над черновиками, проверять строки, углубляться в расчёты. И не оглядываться на часы. Но цена оказалась другой.

Правда не давала покоя. Она требовала действия. Он видел, как Вера Павловна судорожно перебирала чётки. Степан остановившимся взглядом буравил стену. А Денис сжимал телефон, будто тот мог вернуть утраченный контроль. Он хотел промолчать. Не мог. Слова вырывались, резали, обнажали. И каждый раз после этого в комнате становилось тише. Не от страха. От признания. Ужасающей правоты. До зубовного скрежета.

Он посмотрел на свои руки. Тонкие, с длинными пальцами, испещрённые шрамами от порезов бумагой и ожогами от паяльника. Они умели собирать. Разбирать. Создавать логические цепочки. Но не умели гладить чужие руки. Не умели говорить «я здесь», не прячась за монитором. Одним прикосновением.

Аня вдруг потянулась к кружке. Пальцы коснулись его руки. На секунду. Просто чтобы сдвинуть. Но кожа была тёплой. Он не отдёрнулся. Не смог придумать причину, чтобы удержать этот миг. Да и не было её.

— Спасибо, — кивнула она.

За что — не уточнила. Может, за честность. Или за то, что он не стал ещё одним человеком, который говорит «всё будет хорошо». А в комнате пахнет ржавой краской и зависшим временем.

Он кивнул. Опять. Для нее. Если она заметила.

За окном всё так же висела серая муть. Часы показывали 16:45. Сутки всё ещё шли. Дополнительные двадцать четыре часа до конца. Или только до начала. Он не знал. Но впервые за десять лет не пытался угадать. Сидел. Слушал, как гудит холодильник. Как дышит Аня. И тесно бьётся его собственное сердце.

Тяжелая правда не давила. Она держала. На нее можно было положиться.

Глава 5. В МАНЕЖЕ ВСЕ ТЕ ЖЕ

Они сидели на кухне уже минут двадцать, когда появились остальные.

Степан вошёл первым. Тяжело. Не шагая, а перенося вес. Подошёл к раковине, налил стакан воды, выпил залпом. Даже не посмотрел в их сторону. Поставил стакан. Аня заметила, как дрожат его пальцы. Мелкая, нервная дрожь. У человека, который привык, что руки нужны для другого. Не для тонкого стекла. Для веса и выживания.

— Доброе утро, — бросила Анька. Голос вышел слишком звонким. Как монета, упавшая в пустую банку.

Он не ответил. Только повернулся. В глазах залегла усталость, которую не спрячешь ни за деньгами, ни за лишними сутками.

— Живой, — ответил глухо. — Это уже много.

— Для кого много? — не унималась она.

— Для того, кто мог не проснуться.

И вышел. Дверь за ним не хлопнула. Просто закрылась, точно комнату отсекли от чего-то важного.

— Жуткий тип, — выдохнула Аня.

— Он из силовых структур, — тихо подсказал Илья. — Нашивка на куртке. Сам видел.

— Откуда ты разбираешься в нашивках?

— Я много чего видел. Раньше молчал.

— А теперь?

— Теперь не могу.

Анька чуть не прожгла взглядом дверь. Интересно, что он отдал тем, в пиджаках? Не память. Не слова. Что-то, отчего руки трясутся, а внутри всё ещё слышатся разрывы, которых давно нет.

Вера Павловна появилась из коридора бесшумно. Аня не услышала ни шагов, ни скрипа. В какой-то момент женщина в платке уже сидела на стуле и перебирала чётки. Плавно. Ритмично. Будто отсчитывала не строки молитв, а чей-то пульс.

— Вы не спали? — спросил Илья.

— А кто сейчас спит? — ответила она мягко. — Время сломалось. Спать по расписанию — роскошь.

— Вы что-то знаете? — заинтересовалась Анька.

Вера Павловна посмотрела на неё. Взгляд цепкий, тяжёлый. Аньке показалось, что её сканируют. Как товар на ленте. О, спасибо. Плюс еще одна фобия.

— Я знаю, что мы здесь не случайно, — произнесла Вера. — Вас пятеро. Я — шестая. Но я не с вами.

— А с кем?

— Сама по себе. Как и всегда.

«Тётя-паучиха, — отметила Аня. — У неё паутина на лице. Только мы не мухи. Мы ещё не знаем, кто мы».

— Жуткая тётка, — шепнула Аня, наклоняясь к Илье. И опять тепло дохнула на него.

— Она слышит, — шепнул он в ответ. Его заметно начинало колотить. Что за девчонка такая.

— Конечно, слышу, — подтвердила Вера Павловна, не поднимая глаз от чёток. — У меня слух хороший. И память. Пока — хорошая.

— А что будет потом?

Вера Павловна промолчала. Пальцы замерли на деревянных шариках. В комнате повисла тишина. Плотная. Как вода.

Денис ворвался последним. Дорогой махровый халат, вышитая монограмма на кармане, телефон прижат к уху. Лицо — смесь паники и бешенства.

— Я сказал — ждите! Я не знаю, где я! Просто ждите!

Сбросил вызов. Обвёл взглядом кухню. Будто они забыли, как работает сервис.

— Кто-нибудь объяснит, что происходит?

— Вы подписали контракт, — спокойно ответила Вера Павловна. — Как все. Теперь мы здесь.

— Где «здесь»?

Денис махнул рукой, задев пустую кружку. Та не упала. Осталась стоять. Гравитация тоже решила отдохнуть.

— Вот это! — он ткнул пальцем в потолок. — Что это?

— Наш новый мир, — усмехнулся Илья. И тут же поморщился, слово обожгло язык.

— Наш? Я не подписывался на новый мир! Я подписался на 48 часов! Чтобы доделать отчёт! Проверить поставки! Чтобы…

Он замолчал. Сел. Схватил Анину кружку, сделал глоток. Поморщился.

— Кофе холодный.

— Микроволновка не работает, — напомнил Илья.

— К чёрту микроволновку, — Денис отставил кружку. — У меня нет сети. Нет вайфая. Айфон превратился в кирпич, который показывает время. Но я не понимаю, какое. Утра? Вечера? Какая разница?

Аня подошла к окну. За стеклом было пусто. Ни машин, ни людей, ни фонарей. Только серое небо, сливающееся с серой землёй. Кто-то стёр горизонт.

— Сутки теперь длятся 48 часов, — кротко объяснила она. — Мы же этого хотели.

— Я этого не хотел, — выдохнул Денис.

— Ты подписал.

— Я подписал, потому что мне нужны были часы! А не эта… серость!

Илья посмотрел на него. В глазах не было осуждения. Только точность, как у линейки.

— Ты отдал страх, да?

Денис замер.

— Откуда…

— Я не могу врать, — признался Илья. — Но вижу. Ты не боишься. Должен бояться. Мы все должны. А ты злишься. Злость осталась. Страх — вырезали.

Денис побелел. Губы дрогнули. Он попытался что-то ответить, но слова застряли. Аня поняла, что ему нечем ответить. Внутри выключили пожарную сигнализацию. Дом мог гореть, а он бы сидел и смотрел, как пламя лижет обои. Без паники. С глухой злостью на то, что мир перестал подчиняться.

«Бедный богатый мальчик, — подумала Аня. — Он думал, что страх — это слабость. А оказалось, это единственное, что держало его на ногах».

Снова подошла к окну.

Внизу, на пустой улице, стояла фигура. Маленькая. Сутулая. Слишком длинный пиджак болтался, как на вешалке. Кривой галстук. Нервный клерк. На бейдже — Клим. Крупными буквами. Он стоял под фонарём и смотрел вверх. Прямо на неё.

Анька отшатнулась. Штора дёрнулась, свалилась.

— Что там? — спросил Илья.

— Ничего, — пролепетала она. Голос подвел.

Клим поднял руку. Не помахал. Просто показал пальцем вверх. Не на небо. Чуть выше. Туда, где, наверное, было начальство. Вот только чьё?

Аня поёжилась. Холод по спине. Ледяной полосой.

— Они следят, — оповестила всех она. Громче, чем хотела.

— Кто? — не понял Денис.

— Те, кто забрал время.

Отошла от окна. Но ощущение взгляда осталось. Точно кожу обожгли чем-то невидимым и едким.

— Нам нужно выбираться! — Аньке резко надоел весь этот цирк. Желание бежать, ломать, прятаться поднималось из живота. Горячее и колючее. — Реально пора сматываться. От этих контор, клерков, да всего. Мне на работу надо!

— Куда? — спросила Вера Павловна.

— Не важно! Но сидеть в этой квартире и ждать, когда они придут — не вариант.

— Они уже пришли, — одними губами прошелестел Илья. — Мы у них внутри. Весь этот мир — их манеж.

Аня посмотрела на него.

— Ты поэтому не дрожишь? Потому что знаешь, что бояться поздно?

— Я боюсь, — ответил он. — Я просто не умею это показывать.

— А я умею, — Анька усмехнулась. — Я сейчас вся — один большой комок страха. Только вместо крика у меня сарказм. И меня заело. Кажется.

— Заметно.

— Комплимент?

— Хуже. Правда.

Она смотрела на его нелепые очки. На рюкзак, который он так и не снял. «Странный. Неудобный. Неловкий. Но почему-то с ним не так душно». И с ним действительно было легче дышать.

— Илья, — хмыкнула она.

— Что?

— Если мы отсюда выберемся, я куплю тебе нормальный кофе. Горячий.

Он улыбнулся. Первый раз. Коротко. Неуверенно. Но по-настоящему.

— Врать при мне нехорошо, странная девочка, — напомнил он.

— Я и не вру, — фыркнула Анька. — Я обещаю.

Снаружи всё так же висела серая муть. Часы показывали 16:47. Никто не знал, утро это или вечер. Но Аня вдруг поняла, что это ерунда все. Важно, кто рядом. А рядом был ботаник в очках, который не умел врать и пил холодный кофе.

— Ладно, команда, — сказала Аня, хлопнув ладонями по столу. Пыль взвилась в воздух, как мелкие снежинки. — Варианты? Ну должен же быть среди нас кто-то опытный и умный одновременно! Всего один!

Глава 6. ВЕРА ПАВЛОВНА

Чётки щёлкали. Деревянные шарики, потёртые до жирного блеска. Вера Павловна не считала молитвы. Считала упущенные шаги. Сорок семь. Или сорок восемь. Время сбилось. Вибрация телефона на колене отозвалась сухой, механической дрожью. Экран засветился: «Госуслуги. Напоминание: запись к неврологу для К.П. Ивановой. Подтвердите». Она нажала «Да». Потом стёрла пальцем строку «Ответственный: В.П. Смирнова». Система приняла. Имя исчезло из базы. Не сразу. Медленно, как ржавчина на водопроводной трубе. Сначала в приложении поликлиники. Потом в банковском чате. Теперь даже в её собственных контактах. Она была «Мама Оли», «Сиделка», «В.П.», «Пользователь_7741». Функция. Тень. Доставка лекарств.

Они шумели. Анька разлила воду из кулера, смеялась над чем-то своим. Громко, без оглядки, плеснула на линолеум и не стала вытирать. Илья теребил дужку очков, бормотал что-то про синхронизацию. Что холодный кофе — это симптом не техники, а поля. Денис тыкал в чёрный экран айфона, как в ритуальный объект. Требующий кровной жертвы. Молодые. Глупые. Вера смотрела и чувствовала, как внутри поднимается тихая, липкая зависть. Не к деньгам. К лёгкости. К праву ошибаться и не нести этот груз. К тому, что их ещё помнят. Их голоса не тонут в шуме быта. Они могут кричать, плакать, бить посуду — и мир не отвернётся. А её мир давно научился отворачиваться. Вежливо. Без звука. Наглухо.

Она поправила платок. Ткань была дешёвой, синтетической, но пахла лавандой. Запах из аптеки. Запах «хорошей дочери». Все верили. Врачи кивали. Соцработники ставили галочки. Соседи шептали: «Вера Павловна — ангел, не женщина». Ангелы не кричат. Не требуют. И не живут. Они существуют. Она выстроила эту клетку сама. Тридцать лет назад. Когда выбрала «правильно» вместо «честно». Когда оставила того, кто умолял не уходить. Мать заболела, а она сделала из ухода экспонат. Доказательство. «Я хорошая». Но музеи не греют. В них холодно. И пыль. Мертвенная.

Контора пахла тряпкой и старыми бланками. Клерк не спросил: «Зачем». Спросил «что отдаёте». Она сказала: «Лишнее». Он кивнул. Взял. Не деньги или годы. Имя. Сначала мелочи. Кассирша в «Пятёрочке» сказала: «Вам, гражданочка, скидку». Не по имени. Потом — врач: «Иванова, пройдите». Фамилия осталась. Имя стёрлось. Как карандаш, который слишком часто терли ластиком. Теперь даже мать иногда смотрела на неё долгим, мутным взглядом и спрашивала: «А ты кто, милая?». Вера улыбалась. Гладит сухую ладонь. «Это я, мам». И старушка кивала. Верила. Хотя и сомневалась.

Она открыла мессенджер. Чат «Семья». Последнее сообщение: «Вера, привези воду». Без фамилии и отчества. Просто «Вера». Она всегда была приложением. Утилитой. Фоном. Нажала на аватарку. Свое фото. Паспортное. Уголки подвёрнуты. В строке «Имя» буквы плясали. То появлялись, то расплывались. Алгоритмы забывали. Умная колонка в коридоре вчера спросила: «Вы кто? Повторите команду». Она сказала своё имя. Колонка молчала. Потом: «Не распознано. Попробуйте снова». Она попробовала. Ещё раз. Ещё. Голос дрогнул. Колонка ответила: «Хорошо. Включаю свет». Имя не пригодилось. Только функция.

Аня подошла. «Тётя Вера, вы как? Страшно?» Голос звонкий, искренний. Глупый. Вера поправила платок. Улыбнулась. Мягко. «Нормально, солнышко. Время лечит». Ложь. Но Анька кивнула. Поверила. Они все верили. Потому что она давала им то, что они хотели: иллюзию контроля. Спокойствия. Она была удобной, как старое кресло. Но кресло тоже может скрипнуть. И упасть. Она знала, как держать нити. Не тянуть. Просто держать.

Смотрела на Илью. Он не врал. Не умел. Его правда била током. Вера знала, каково это — когда внутреннее выворачивается наружу. Но у него был выход. У неё — нет. Её ошибки были не в коде. В людях. В тех, кого она оттолкнула ради «порядка». Ради «как надо». «Что скажут люди». Теперь ей дали 48 часов. Не на уход. На отмену. Шаг назад. В тот вечер. В ту дверь. В звонок, который она не взяла. Она думала, время всё исправит. Время только стерло. А контора предложила сдвинуть стрелки. Цена казалась справедливой. Ты хочешь вернуться в прошлое? Забудь, кто ты в настоящем. Все честно.

Чётки щёлкнули. Сорок девятый раз. Она встала. Подошла к окну. Серый свет. Серые люди внизу. Будто мир выцвел, потерял насыщенность. Она приложила ладонь к стеклу. Холодно. «Вера Павловна», — прошептала. Звук не вернулся. Стекло не запотело. Только отражение. Женщина в платке. Без имени и прошлого. Только настоящее. Бесконечное и бесполезное. Пока.

Она повернулась к столу. Денис всё ещё тыкал пальцем в телефон. Аня чертила по конденсату на кружке. Илья смотрел в стену, шевеля губами без звука. Они ждали плана. Лидера или чуда. Она дала им тишину. Потом — мягкий голос.

— Не паникуйте. Паника сжигает кислород. А его и так мало.

Аня подняла голову.

— Вы знаете, что делать?

— Я знаю, чего не делать, — Вера Павловна улыбнулась. Тёпло. По-матерински. — Не бегать и не кричать. Не верить глазам. Глаза врут. Время — нет.

Илья скосил взгляд.

— Вы хотите сказать, что выход в правилах?

— Выход в том, кто их пишет, — ответила она. И добавила шёпотом, для себя: — Или в том, кто их переписывает.

Денис фыркнул.

— Философия. А факты.

— Факт один, — Вера Павловна медленно перебирала чётки. — Мы здесь не случайно. И не навечно. Но пока мы внутри — мы инструменты. А инструменты не спорят. Они работают. Режут.

Аня нахмурилась.

— Режут кого?

— Тех, кто думает, что время можно купить, — Вера Павловна посмотрела на неё. В глазах не было жалости. Только расчёт. — Или продать.

Повисла пауза. Холодильник гудел. Где-то капала вода. Вера знала, что сказала достаточно. Слишком много для «тихой тётки». Но недостаточно, чтобы спалить игру. Она отступила. Села. Сложила руки на коленях. Поза ученицы, послушной дочери. Поза той, кто ждёт. Когда они сами придут к ней. С вопросами, болью, доверием. Она научит. Пока помнят и могут.

В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. «Привези воду». Она не ответила. Просто положила телефон экраном вниз. И посмотрела на часы. 16:51. Или 04:51. Не важно. Важно, что стрелки двигались. Медленно. Верно. Она прикрыла глаза. Вспомнила запах дождя. Летний. Чуть пыльный. Когда всё ещё можно было изменить. Имя ещё принадлежало ей. А мать была здорова. И еще дверь не закрылась. Так навсегда.

Вера Павловна открыла глаза.

— Ладно, — согласилась она вслух, понизив голос. Всего на полтона. — Давайте думать. Вместе.

Они закивнули. Обрадовались. Поверили.

Она улыбнулась. Мягко. Покровительственно.

Чётки щёлкнули. Пятидесятый раз. Ошибка принята. Зачет.

Глава 7. ЖЕЛАНИЯ С КРИВЫМИ УГЛАМИ

Аня сидела на полу, прислонившись спиной к ножке стула. Перебирала вчерашний день, как старые выцветшие фотографии. Контора. Очередь. Ботаник с рюкзаком, вцепившийся в папку, как в спасательный круг. Три клерка с лицами уставших кассиров и зубами, острыми, как у крыс. Она помнила, как вышла. Села в «Хонду». Как вставила ключ. А дальше — белое пятно. Кто-то взял ластик и стёр целый кусок жизни. Чисто. Без крошек.

«Стресс, — подумала она в сотый раз. — Бывает. В прошлом году на таком стрессе купила три пачки печенья, энергетик и ни одного ужина. Забыла, зачем пришла».

Но это было не забытое печенье. Такая тёплая, живая дыра. Место, где когда-то лежало самое светлое. Теперь там сквозило. И в этот сквозняк страшно было заглядывать.

Она подошла к окну. Свет падал под неестественным углом. Не утренний, не вечерний. Серый, плоский, как дешёвый фильтр в соцсетях. Который делает любые фото одинаково унылыми. Мир выжали через сито.

— Аня.

В дверях стоял Илья. Очки съехали на кончик носа. Рюкзак всё ещё висел на одном плече. Чудик так и не снял его. Боялся, что вещи исчезнут, если перестанут касаться кожи. Он не стал ждать приглашения. Остановился в двух шагах. Уже ближе, чем вчера. Аня заметила. Всё здесь сбивалось с привычных настроек. Даже воздух стал другим. Как в комнате, где давно не открывали форточку.

— Не могу врать, — пожаловался он. Голос дрогнул, но не от страха. От раздражения на самого себя. — Это ужасно. Говоришь правду, а люди… не хотят её слышать.

— Кому уже успел выдать порцию? — Аня попыталась ухмыльнуться. Вышло криво.

— Вере Павловне. Сказал, что её спокойствие — это маска. Она что-то скрывает. Очень сильно.

Аня моргнула.

— И как реакция?

— Улыбнулась, — Илья поёжился. — Сказала: «Спасибо, милый. Приятно, когда видят правду». Но глаза стали злые. Колючие. Как стекло.

— Ты её боишься?

— Это проблема.

— У тебя остались другие чувства? Или только голое «да/нет»?

— Злость. Стыд. Особенно стыд, когда вижу, как мои слова бьют других по лицу. Но страха — нет. Его вырезали вместе с фильтром для лжи.

Аня глянула на него. Странный парень. Неловкий. Но в его взгляде не было той липкой вежливости, от которой у неё обычно чесались кулаки. Только чистая, режущая прямота. Вот же бедолага.

— Знаешь, — она усмехнулась, — я думала, что ботаники скучные.

— А теперь?

— Теперь думаю, что ботаники скучные, но ты — сбой в системе.

Илья покраснел. Уши залились краской, как аварийный сигнал.

— Это был комплимент?

— Разберись сам. Ты же умный. Или уже нет?

Дверь кухни распахнулась. Влетел Денис.

Именно влетел. Дорогой костюм помят, волосы торчат, под глазами — синяки, будто он ночевал на привокзальной лавке. Дышал тяжело, рывками.

— Вы не поверите, — выплюнул он. — Я только что чуть не попал под грузовик.

— Что? — Анька выпрямилась.

— Вышел на улицу. Понять, где мы. Прошёл квартал. Тишина. Ни души. А потом — машина. Прямо на меня. Сигналит. А я стою на середине дороги и смотрю. Как абсолютный идиот.

— Ты специально? — переспросил Илья.

— Нет! Переходил! — Денис провёл ладонью по лицу. — Он ехал быстро. Я должен был отскочить. Испугаться. А я стоял. И смотрел. Как в кино.