Дневник слабейшего, или Таков жребий

Пролог.

– Иногда я хочу, чтобы весь мир погиб. – сказала Мама.

– Почему? – спросил я.

– Потому что никто не может тебя вылечить.

***

Жизнь – сложная штука. Уже четырнадцатый год нейромышечное заболевание Беккера подтачивает меня; из-за него я теряю силы. У людей бывают переломные моменты, которые в корень меняют жизнь, как, допустим, парализация ниже пояса. Беккера же, полностью лишив меня вначале способности бегать, подниматься по лестницам, затем просто ходить, стоять, даже ползти, и сильно урезав возможности рук, не раз давала горькую пищу для размышлений.

Я родился не под счастливой звездой, а под шальной картой. В худшие дни для подъёма с пола на кровать я использовал любую возможность, даже цеплялся зубами за матрас, чтобы подняться с пола; а при ходьбе, которая мне давалась всё с большим трудом и была нетипичной, трижды получил увечья на голове, которые приходилось зашивать в больнице. И тем не менее я стал тянуться к Богу, к знаниям, к здоровому образу жизни и положительному мышлению.

Сегодня, когда я начал писать эту книгу, за окном зима, только-только начался февраль 2023 года. Я всё также живу с родителями. Они мне помогают, и мы прекрасно ладим. Но даже их силы небесконечны. Нам пришлось долго копить на медицинскую кровать, которая с одной стороны выручит в трудную минуту, а с другой – более сплющит меня в ограниченностях. Но так было всю мою сознательную жизнь, таков жребий. Увы, это и есть горькое счастье, и уж лучше пусть будет оно, чем застрять с унынием и тоской в сердце, обращая внимание только на минусы и постепенно отравляя жизнь себе и окружающим.

Когда болезнь уже заявила о себе, я кое-как окончил лицей на тройки – знания в подобных учебных заведениях, поданные к тому же безвкусно, меня совсем и никогда не цепляли. Тогда для меня самое сложное было зимой. Как корова на льду, я скользил-ковылял по пути в лицей и обратно по накатанному льду, испытывая сильное напряжение во всём теле, а на остановке ничтожные два-три шага до автобуса легко могли закончиться тем, что я просто скатиться бы под колёса и стал раздавленной пельмешкой в пуховике; затем я взбирался по ступенькам, как на Эверест, и с отчаянием не понимал, что со мной происходит, зачем я хожу в лицей, выжимая из себя последнее, ничего от него не получая. Честно сказать, я тогда не был битым и подготовленным ко всему дальнейшему, совсем ничего не понимал в жизни, временами даже ненавидел эту самую жизнь, настолько адская апатия меня одолела, хоть я и старался не подавать виду и всё сдерживая в себе. Я до сих пор с трепетом вспоминаю пазики и понимаю, что эти и другие приключения-испытания – безумие, как и то, о чём я расскажу позже. Но через всё это надо было пройти. За годы «учёбы» в лицее у меня так и не появились ни друзья, ни даже знакомые. Друзей нет и до сих пор – потому что они познаются в беде.

После лицея (окончание 11 класса) я поставил перед собой цель – тренировками добиться сил. Я прибегал к помощи медицинских и спортивных стероидов, аминокислот и протеинового питания. Набрав некую массу через не могу, я всё же спустя время добавочно ослаб, разочаровался в физическому пути и взялся за самообразование. Но по мере оставшихся сил я до сих пор каждый день делаю зарядки и упражнения для поддержания тонуса мышц. Проблема моего заболевания в том, что нейро сигнал от мозга к мышцам постепенно слабеет, и в мышцах не вырабатывается какой-то особенный белок. Это заболевание, которое было выявлено в 1955 году Питером Эмилем Беккера, не только прогрессирующее, но и до сих пор неизлечимое.

Сейчас мне 30 лет, и я пропустил через себя более ста книг, в число которых помимо художественной литературы входят труды по философии, писательству, психологии и психиатрии. Что интересно, меня однажды опубликовали заграницей – в Европе и Израиле благодаря рассказу «Неслыханная дерзость»; отметился я даже на Украине в мирные времена, и не раз мои рассказы появлялись в московских журналах. А вот в печатных журналах издали меня два раза – на Урале и даже в родном Красноярске. В последнее же время я не то чтобы читаю книги, а скорее пробую их на зубок и пытаюсь найти нечто исключительное и близкое своей душе.

Несмотря на тяжесть заболевания, я научился жить в гармонии с собой и окружающими. Я знаю множество легальных способов улучшения настроения, и, видимо, соображаю, как надо жить.

Конечно же человек должен быть занят делом. В моём случае это писательство. Я веду здоровый образ жизни, уже 9 лет придерживаюсь строгого расписания, легко нахожу плюсы в жизни даже в печальные моменты, стараюсь правильно питаться (всё более налегаю на «зелень»), по большей части высыпаюсь (но не перегибаю с этим), и, несмотря на жёсткие трудности, сотни всяческих поражений и несчастные моменты, крепчаю – потому что выхода нет, только так. Что бы чудовищное не произошло, я зачастую считаю, что оно не так критично, как кажется. Опираясь на опыт прошлого, я понимаю, что всё относительно, всё познаётся в сравнении, и уверен, что смерть, зло и ненависть бессильны перед верой, счастьем и любовью.

Так как скоро прибудет медицинская кровать, жизнь вновь изменится. Это заболевание научило меня смотреть и думать наперёд. В последнее время я не могу обслужить себя даже по минимуму и мне помогает Папа. Но он не железный. Да и Мама тоже. Моей целью будет продержаться в кровати до их прихода, особенно летом. Чтобы отвлечь голову у меня есть телевизор с интернетом, сотовый и электронная книга. Весьма недурно, я считаю. Если в будущем я буду более кроватно-горизонтальным человеком, то подумаю о приобретении планшета или мини ноутбука, чтобы на нём заниматься писательством.

Процитирую фразу Достоевского, которая уже долгое время меня поддерживает:

«Я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть – вот в ч ё м жизнь, в чем задача е ё ».

При разговорах с людьми и всяческим перепискам в интернете я осознал, что человеческое мнение не может быть объективным. Слишком многое изнутри влияет на человека и его восприятие, а также на то, что он в первую очередь заостряет внимание, из-за чего возникают недопонимания, не находится общий язык, появляются разногласия и проблемы. Но можно попасть в десятку, найти единомышленника и наладить контакт. Беда в том, что на одну и ту же тему существует множество суждений, отчего люди друг от друга не только отдаляются, но даже конфликтуют и развязывают вражду. Я не верю, что человек в своих суждениях может быть беспристрастным. Потому что это идеал.

Я, Лебединский Вячеслав Игоревич (Л.В.И.), взялся за эту книгу по тем причинам, что первый рассказ в подобном духе был высоко оценён, собрал положительные комментарии, поддержал людей в их нелёгких битвах; а ещё потому, что дальнейшие подобные рассказы тоже имели успех. Первый рассказ в жанре нон-фикшн я тогда опубликовал на сайте Пикабу, называется он «Порой бывает нелегко».

У меня есть ещё, немножко, что рассказать, и начну я с самого начала.

*** 1.

Мама сказала, что когда я родился, то улыбался. После роддома меня принесли в только-только построенный дом. Мама очень боялась первый раз меня купать, а Папа сделал это, как говорится, без шума и пыли.

В те годы Папа был лётчиком. Он часто бывал заграницей (Япония, Арабкие Эмираты, Китай, и не только) и привозил оттуда всяческие удивительные трофеи. У меня не было недостатка ни в любви, ни в игрушках. Как сейчас помню, и Мама мне напоминает, отчего я улыбаюсь до сих пор, моим любимым блюдом было: селёдка в масле, толчёная картошка с лучком, и малиновый морс.

В детском садике я был баловнем, но мне всё спускали с рук. Очень не любил, когда воспитатели от нас, неусидчивых, принудительно избавлялись, ложа спать днём (за всё время таких отбываний я только один раз заснул, и то от скуки), и обожал, когда меня раньше времени забирали домой. Что интересно, из детского садика многие дети перекочевали в ту школу, в которой я учился до 10 класса.

Продолжу про садик. Он располагался рядом с центральным парком на первом этаже мощной и красивой сталинке. Парк с аттракционами, тропинками, окружёнными деревьями и кустарниками, и особенной жемчужиной – детской железной дорогой и рабочими скромными «поездами» – до сих пор подходящее место чтобы отдохнуть душой. Но чаще мы выбешивались (что поделать, такие годы) в догонялки не там, а около статуи Ленина, в сквере. Догонялки были не такими уж и простыми – мы изображали из себя то зверей, то героев мультфильмов, с полуслова понимали друг друга, как именно надо командой играть, и от всего этого сквозило чем-то диким и даже тем, что мы понять не могли тогда, но оно было скрыто – сексуальным подтекстом. Моя Мама говорила, что, когда меня забирала, моя шея всегда была мокрой, настолько я увлекался беготнёй.

Я очень не любил, когда нас кормили молочным супом и манной кашей. А ещё больше, когда одна воспитательница однажды накормила меня этим насильно (и ей за это потом прилетело).

До шести лет я боялся оставаться один дома, когда по телеку насмотришься всякого и фантазия разыграется не на шутку. Тогда я чувствовал себя ужасно беззащитным, даже если Мама или Папа отлучались лишь на пару минут из квартиры.

В школьные годы так принято, что одних людей ты встречаешь, а других провожаешь. Было много знакомств, много впечатлений, но, увы, лично для меня всё осталось где-то позади. Я любил такую штуку, как перемены, а больше того – продлёнку. Уроки были на последнем месте, а игры и бурное общение на первом. Очень не любил читать, а тем более, когда над твоей душой сидит неподъёмная (и по характеру тоже) тётка с песочными часами, эдакая мадам Временное Превосходство, и надо прочитать незнакомый текст как можно скорее и правильнее. В те годы я картавил на две буквы (Л, Р). «Л» мы в итоге через мучения мои победили с помощью маньячки-логопеда в бесплатной больнице, а «Р» до сих пор со мной. Ещё я сильно заикался, но сейчас гораздо реже – научился контролировать речь, говорить ёмко и не торопясь.

В школе лишь английский язык немного трогал меня за живое, да и Папа меня до школы немного просвещал. Этот предмет у нас в школе был разделён на два класса с разными учителями. Мне повезло попасть к той учительнице, которая была гораздо менее агрессивна, чем другая, которая на ровном месте срывалась на учениках (так принято!) и, видимо, была обижена на жизнь.

Родители и родственники прекрасно кормили меня, но я, увы, предпочитал вкусное полезному. В связи с этим мой подростковый рост был средним, а сейчас я просто сидячий или лежачий мальчишка – не могу сам стоять, только с помощью Папы.

*** 2.

Я прекрасно ладил с бабушкой по отцовской линии. Она рассказывала, что в Великую Отечественную Войну они ели шкурки от картошки и только так выжили. Бабушка уделяла мне много времени и по страшному меня баловала игрушками, вкусностями, тоннами соков, отчего я у неё в гостях очень долго не мог уснуть (излишний сахар и подъём энергии). Не могу забыть дня, когда она купила мне шесть наборов биониклов в «Золотом ключике», чтобы я из них построил матёрого робота. Я часто гостил у неё на квартире на другом берегу. Она жила с возрастным мужчиной с топорным характером, которого я называл «Деда», потому что бабушка так настаивала. Но дедом он мне не был. У бабушки я много рисовал, листал книжки с картинками, читал комиксы про Черепашек Ниндзя, играл, и смотрел мультфильмы и фильмы на кассетах напрокат.

Бабушка работала в институте (СИБЦВЕТМЕТ). Я часто забегал к ней. Подавляющими работниками там были женщины. Я был тамошним любимчиком и на пропускном пункте внутри здания у меня никогда не было проблем. У бабушки было своё двухкомнатное помещение с высоким потолком, набитое всем чем только можно и для жизни, и для работы. Я любил везде где можно лазать, копаться, задавать вопросы. У неё я застал в пользовании печатную машинку и древний компьютер с пузатым монитором, где даже имелась игра на синем экране –змейка! Часто перед тем, как уехать с ней на другой берег, она вечерами мыла полы в институте в нескончаемо-длинных коридорах (подрабатывала), а я, бывало, помогал. Только сейчас понимаю, что жизнь её была не сахар. С возрастом мне становится жаль, что ни с кем из умерших родственников я не смог поговорить по душам, лучше их узнать и понять. Время ушло.

Летом родители на месяц отдавали меня бабушке. Те времена мы проводили в деревне Булановке, до которой нас вёз тот самый Деда на своём газике (ГАЗ-69) – я более никогда в жизни не ездил на, с одной стороны, такой крепкой и проходимой машине из настоящего железа, а с другой – ужасно медленной. Дом в деревне и квартира принадлежали Деду, а я – лишь гость. Однажды я играл во дворе и нашёл странный прямой шероховатый камень на лавочке. Дело понятия окружающего мира кончилось тем, что он оказался хрупким и я его сломал. Выяснилось, что это был точильный камень для косы. Деда не отругал меня, но я видел, какую он испытывает лютую злобу. Этот человек работал на заводе, где в том числе создавали детали для ракет. Он на всём экономил и до ужаса дорожил тем, что имел. Нет, всё же это был не плохой, но странный неразговорчивый человек, который мне запомнился тем, что сделал для меня прекрасные качели в мастерской, где он на подоконнике издавна коллекционировал крышки от газировок и редкие необычные бутылки.

В деревне мы с бабушкой часто играли на лавочке в пальчиковый футбол камешками. В доме был чёрно-белый телевизор, кое-как ловящий парочку каналов. Зачастую от безвыходности приходилось смотреть Аншлаг; пару раз метко показывали сериал Коломбо, где местом действия был красивый особняк; ещё однажды вечером показывали фильм Люми (1991), он был страшным, но немного нелепым, и бабушка и я оттуда урвали паразитическую фразу "Не дыши!", временами произнося которую, мы почему-то от души смеялись. А одним дождливым вечером нагнетал жути сериал «Секретные материалы»: по туманному озеру плыла лодка, и я ощущал себя на месте гребца, понимая, что совсем рядом, под водой, точно кто-то есть, и это не человек, а нечто чудовищное. Было очень страшно. Повезло ещё, что тогда я не наткнулся на серию про человекочервя (Хозяин).

Как и положено, была хорошая баня. Ещё мне запомнился обширный песчаный обрыв с птичьими норами и огромное картофельное поле с выходом через забор прямиком в лес. Лес тот по-настоящему древний, холмистый, по большей части хвойный, с интересными тропинками. Те прогулки с бабушкой очень дороги мне.

Я не понимал бабушку, когда она говорила мне: «Давай походим босиком по траве». Очень брезговал этого щекочущего неприятного чувства. А теперь я уже не ходок и жалею об этом. Надо было больше помогать ей, а я предпочитал этому игры и исследование окружающего мира.

В те времена мне повезло побывать с Папой в Москве. Летели мы из Красноярска часов пять, и мне эта поездка очень понравилась. В самолёте я сидел у окна, листал журналы и любовался видами. Оценил бортовую кухню. По прибытии мы сняли номер, а на следующее утро отправились в зоопарк, который меня впечатлил также, как и монументальный город. Я посетил тамошний Детский мир, где цены ошеломляли, но ухватил маленький набор Lego с пиратом, сокровищем и скелетом. Бесконечное метро меня так уматывало, что я стоя засыпал. А на обратном пути, на самолёте, Папа сказал, что я вырубился. Папа за многое доброе и хорошее навсегда останется в моей памяти именно как Т-800 из фильма «Терминатор: Судный день». Столица же оставила только положительные впечатления, и, если честно, я мечтаю жить или там, или в Питере.

Через все эти воспоминания я понял, что, увы, такое понятие как русскость, исчезает. Точнее, вытесняется другими ценностями и культурами. Но на момент событий С.В.О., у меня, как у человека, любящего и уважающего Россию, есть мысль и надежда, что русское всё же вернётся с новой силой.

*** 3.

По-настоящему человек познаёт себя не в тюрьме,

а в ванне, когда резко вырубают горячую воду. Л.В.И.

Когда во мне выявили нейромышечное заболевание Беккера, или по-другому мышечную дистрофию, мне было где-то 14-15 лет. Пришлось не раз лежать по две недели в больницах для, якобы, укрепления здоровья. Но мне, как и сейчас, ничего не помогло. Большая польза для души и ума нашлась в книгах. В день я мог читать по пять часов и мне было интересно просто проглатывать книги, не углубляясь в смысл или в художественную силу текста. В те времена повезло наткнуться на жанр тёмного фэнтези, а именно на писателя Джо Аберкромби. К его книгам я буквально торопился. Тогда же я впервые почувствовал толчок и попробовал написать про своё – внеземные расы, которые по-разному выживают и друг с другом взаимодействуют. Маме очень понравилось. Тогда я отдался воле фантазии и написал первую книгу в жанре фантастики, которую до сих пор никто не читал. А затем родилась первая книга про Вельмола.

Но болезнь наступала, лишая меня сил и возможностей действовать. Постепенно от безвыходности меня начала угнетать депрессия – я ничего не хотел и меня ничего не интересовало. Продлилось это, как сейчас помню, почти три мучительных месяца. Но родители были рядом со мной. И вдруг стало настолько плохо на душе, что отчаяние как будто отступило, и я, обозлившись на себя, словно бы пробудился. В решающий день я съел мандаринку и сосредоточился на чувствах. Она была очень вкусная, и это был плюс. Я задался вопросом: а сколько ещё таких плюсов в жизни? Не пора ли раскрыть глаза и перестать себя жалеть?.. С тех пор я научился видеть плюсы даже в мелочах и заострять внимание на хорошем. Это меня и спасло тогда.

Казалось бы, самое тяжёлое позади. И как быть дальше? Надо найти свой путь. Я вспомнил,что меня сильно зацепили книги, и сам я пытался написать нечто интересное. Но мне не хватало знаний. Так как в красноярском филологическом факультете завыпендривались, мне пришлось заняться самообразованием, а дальше потихоньку пробиваться через рассказы.

В 21 год я ещё мог нетипично ходить, но не вставать с, допустим, кресла или кровати. Для этого приходилось использовать другие мышца, которые ещё более-менее работали. Как правило поднимался я через стену и вмонтированный в стену поручень. Поначалу было несложно, но болезнь такова, что с каждой неделей было чуточку сложнее, вплоть до невыносимости, а там и до невозможности. Но я уже как четырнадцать лет только и занимаюсь тем, что отсрочиваю неизбежное – невозможность что-либо делать даже по минимуму. Как я это делаю? Я волей добиваюсь того, что необходимо, зная, что движение – это жизнь. Но, по правде говоря, я давно устал бороться, ещё даже в первые годы моего Ледниково-лицейного периода. И всё же ничего другого не остаётся, как выживать. По-другому я не мог и до сих пор не могу.

Пока я каждый день минимум по два часа занимался писательством, а также давая телу необходимую тонизирующую нагрузку, я то тут, то там лишался возможности действовать. В 27 лет я уже не мог самостоятельно вставать, в 28 – ходить. И так как ноги конкретно сдали, я не имел сил даже сходить по большой нужде, то есть перетащить себя на биотуалет. Тогда мне с этим стал помогать Папа, а позже пришлось купить дорогущую медицинскую кровать, чтобы мне и Мама могла помогать, пока я дожидаюсь Папу из социума. Нет, я и сам, один, до сих пор могу ей воспользоваться, но это очень мучительно.

Расскажу про кровать. Спинка и изножье у неё могут подниматься с помощью пульта на проводе, благодаря чему можно посидеть или сходить в «туалет». В положении сидя подо мной убираются подушки, образовывается дыра, сами понимаете для чего. В первую ночь я не смог на кровати даже заснуть – настолько она была жёсткая. Тогда мы купили простенький матрас, наволочку, и отдали в ателье, где нам сделали нужные дыры и заштопали, чтобы они не рвались. Не буду вдаваться в подробности, но дважды по незнанию произошла катастрофа планетарного масштаба (бывает с пацанами), связанная с этой кроватью.

Даже к простецкому матрасу поначалу пришлось привыкать, но мне уже другого и не надо. Мама считает, что на нём твёрдо (особенно спустя время, когда я его продавил своими «телесами»). Так как я ломал шею в школьные времена и она у меня до сих пор с небольшими странностями, то мне нужна маленькая подушка для удобства, а в последнее время я так и вовсе сплю на её краешке.

Я сделал вынужденный небольшой перерыв с этой книгой, и продолжил её после лечения глаз, потому что у меня большая зрительная нагрузка, и как таковую жизнь или её иллюзию я всё чаще вижу через всяческие экраны. Пока я их в течение месяца лечил (укреплял), многое изменилось. Родители купили себе большую отдушину – лодку с мотором, на которой теперь рассекают Енисей, отдыхают на островах, рыбачат, а мне пришлось адаптироваться под их отсутствие. Но я их всецело понимаю – иногда тоже хочется отдохнуть от шкета, застрявшего в облаках.

*** 4.

В школе, классе в третьем, или около, у меня был необычный случай. Была продлёнка. Я оставил портфель в коридоре и вошёл в класс, закрыв дверь – не помню, зачем. Чуть погодя вернувшись, я не нашёл там своего портфеля. Тогда я понял, что родители меня пришибут и его надо найти во что бы то ни стало. Спустя время я нашёл его на пожарной лестнице, а рядом с ним разорванные тетради, сломанные карандаши, ручки и вытекшие из них чернила на дневник и учебники, которые были порваны – словом, поработал вандал профессионал. Естественно, я доложил классному руководителю, и расстроенным вернулся домой. На следующий день выяснилось – кто-то, видимо, подключил к расследованию Шерлока Холмса – что вандалом оказались Две девушки близняшки из 8 класса. Врать не стану, красивые, с виду добренькие и светленькие. Весь урон они возместили, но никто так и не сказал, зачем они это сделали. Наверное, хотели приколоться над мелочью, да и только. Ума не приложу, как их тогда вычислили. Вот уж действительно, в тихом омуте черти водятся.

*** 5.

Где-то в 21 год я пересел в инвалидную коляску, чтобы «покорять» социум. Далось мне это нелегко – комплексы, все дела. Иногда трудно принять себя нового. Я долго ходил вокруг да около и наконец пересилил себя – сразу отправился с родными в крупнейший в городе торговый центр (Планета). И так как на меня там не пошли с факелами и вилами как на Монстра Франкенштейна, то я понял, что в этом нет ничего особенного и зачастую бывает так, что наши мысли – наши враги.

За 10 лет я опробовал три разные коляски. Первая была немецкой и продержалась дольше всего. Но ничто не вечно и при моём почти постоянном использовании у неё быстро пришли в негодность подлокотники. Руки у меня всё же работают как-то относительно, я упирался в подлокотники, зажимал их для перемещения на кровать чтобы не упасть на пол, и всё начиналось с одной маленькой трещинки, которая в конце разрасталась так, что подлокотник просто ломался или даже отлетал в сторону.

Вторая коляска – китайская. На момент написания этого текста я, можно сказать, живу в ней уже полгода. Правый подлокотник треснул даже несмотря на то, что я его почти не использую для хвата. Она шире, колёса неизвестно зачем надувные (экономия?).

Третья – тоже китайская, но электронная. Поездил я на ней немного только по квартире. На последнем режиме скорости (нитро) она носится шустрее, чем Dodge Charger 1970 Доминика Торетто из первого фильма «Форсаж». У неё же аж два тяжеленные аккумулятора, а в случае чего можно избежать аварии, нажав на гудок. Она весьма неплохой план «Б» на тот момент, когда мне не хватит сил самому отталкивать колёса на простой коляске.

*** 6.

За всю жизнь у меня было два аквариума. Один в детстве, другой мне подарили недавно на День Рождения. Первый был аж на 70 литров, в нём жили в основном живородящие рыбки (гуппи, меченосцы и.т.д), два вида улиток, матёрый сом полосатый платодорас (вымахавший в настоящего Батю), а также золотая рыбка или телескоп. Несколько раз летом мы золотую рыбку отправляли в огромный бак на даче, где она под осень отъедалась и мощно увеличивалась в размерах. Мама называла мой аквариум добреньким.

Сейчас у меня германский нано аквариум на 30 литров. В нём остались две жемчужные гурами, гуппи самец и самка (самец озабоченный и только и делает, что пристаёт к самке), очень живенькая золотая рыбка, которая не дурна хорошенько подкрепиться чем угодно – однажды у меня сердце ушло в пятки, когда я увидел, что она съела растение валлиснерию в длину своего тела. Ещё живут парочка сомиков – пятнистые коридорасы, которые не разлей вода и очень красиво синхронно плавают. Ещё я не смог по традиции отказаться от улиток ампуллярий, а маленьких вытянутых улиток в городе не оказалось. Из растений пока что хорошо прижились только валлиснерия и перистолистник ёлочный (другие 3 вида что-то пытаются, да не очень стараются).