Карта завтрашнего княжества

— Вы всегда так легко распоряжаетесь, кто кого не ждёт?

— Только когда за мной приходит княжеская карета.

Они вошли во двор. Из конюшни выглянул мальчик, увидел тубус и тут же скрылся. Под навесом сидели возчики. Разговор оборвался. Один медленно снял шапку, второй отвернулся к стене.

— Картограф, — сказал третий.

Не приветствие. Предупреждение остальным.

Дверь постоялого двора открылась. На крыльцо вышла Мирела.

Она успела сменить платье на дорожное, поверх накинула тёмный плащ, но короткие волосы растрепались, и на щеке осталась серая полоса от оконной пыли. В руке она держала кожаную папку. Серебряная цепочка с печатью была обмотана вокруг запястья дважды.

— Я рассчитывала, что ты выберешь короткую дорогу, — сказала она.

— Она перекрыта.

— Знаю.

— Тогда почему она до сих пор на нашей карте?

— Потому что исправление не оплачено.

Тая тихо фыркнула.

Мирела перевела взгляд на неё.

— Госпожа Рубеж, я не желаю вам зла. Верните пластину и уходите. Вам дадут лошадь и двадцать серебряных.

— Чтобы я добралась домой?

— Куда захотите.

— Домой я иду бесплатно.

— Домой вы сейчас не попадёте.

Сказано было слишком уверенно.

Тая шагнула к крыльцу.

— Почему?

— Восточная застава закрыта.

— На сколько?

— До окончания описи.

— Чего?

Мирела сжала папку. Астен видел, как ноготь большого пальца побелел на тёмной коже.

— Земель к востоку от Ветлы.

Во дворе стало слышно, как лошадь жуёт сено.

— Земель, которых нет? — спросил Астен.

— Не начинай.

— Ты приехала описывать пустоту?

— Я приехала остановить тебя, пока ты не сделал хуже всем.

— Крайч уже объяснил про шесть дней. Теперь объясни сама, что продала.

— Не здесь.

— Именно здесь. При свидетелях.

Мирела посмотрела на возчиков. Те разом нашли дела: один стал затягивать ремень на мешке, другой поднялся к лошади, третий ушёл в дом. Слово «свидетели» действовало уже не как испуг, а как команда исчезнуть.

Хозяин постоялого двора выглянул из окна и закрыл ставню.

— Видишь? — спросила Мирела. — Люди не хотят участвовать в твоём споре.

— Люди знают, что за участие приходится платить.

— Да. И я хотя бы считаю цену до того, как потребовать от них храбрости.

Она сошла с крыльца.

— Внутри тепло. Поговорим втроём.

— Папку оставите здесь? — спросила Тая.

— Нет.

— Тогда говорите здесь.

Мирела прищурилась. Две женщины мерили друг друга молча. Астен понял, что обе привыкли выбирать путь и отвечать за тех, кто идёт следом. Только Мирела вела людей от беды, которую уже видела, а Тая — к дому, который другие перестали видеть.

— Хорошо, — сказала сестра. — Здесь так здесь.

Она положила папку на пустую бочку, открыла застёжки и достала четыре листа. На первом стояли печати княжеской межевой службы, городской долговой палаты и дома Ладожиных. Под последней была подпись Мирелы.

— Соглашение о предварительной описи, — сказала она. — Служба погашает долги палаты, сохраняет архив в доме на Медной и оплачивает работу шести служащих на два года.

— У нас осталось четверо, — заметил Астен.

— Лема и двух учеников вернут.

— В обмен на что?

— Мы составляем карту восточной области после её признания.

— После признания или до?

— Подготовительную карту — сейчас. Окончательную — после.

— Подготовительная уже утверждена с белым местом.

— Потому что для области нет надёжных наблюдений.

Тая ударила посохом в землю.

— Я наблюдение.

— Вы заинтересованное лицо.

— А кто там не заинтересован? Камень?

— Камень хотя бы не требует признать дом своей матери основанием для княжеской границы.

Тая побледнела, но не отступила.

Астен взял второй лист. Там перечислялись права службы: направлять мерщиков, временно закрывать дороги, отмечать бесхозяйные участки, назначать хранителей будущих угодий. Срок действия — семь лет. Отсчёт начинался сегодня, с полуденного удара.

— Хранители, — сказал он. — Кто они?

— Пока не назначены.

— Крайч сказал «держатели».

— В проекте было другое слово.

— Люди, живущие там сейчас, станут держателями собственной земли у тех, кого назначит служба.

— Если там кто-то живёт, их права проверят.

— Как проверят имя деревни, которого нет в перечне?

Мирела протянула руку за листом. Астен не отдал.

— Ты знала, — сказал он.

— Я знала, что записи противоречат друг другу.

— Ты помнишь часовню.

— Не помню.

— Шрам помнит.

Сестра спрятала правую ладонь в складках плаща.

— Телесная привычка не доказательство. Ты сам это знаешь.

— Поэтому мы ищем независимые следы.

— А пока ищете, дом заберут.

— Дом можно продать.

— Кому? Крайчу? Красильщику, которому мы должны за три сезона? Разобрать архив по сундукам, выгнать людей и начать заново в сарае? Ты легко предлагаешь продать дом, потому что никогда не оставался считать после твоих экспедиций.

Она выдернула лист из его руки.

— Знаешь, сколько стоила пятая поездка? Семьдесят восемь золотых. Знаешь, сколько из них заплатил заказчик? Двенадцать. Ты вернулся с образцами почвы, рассказами о новой реке и требованием послать ещё две группы. Я заняла деньги под пресс, потому что верила тебе. Потом названия начали исчезать. Заказчик отказался от работы. Поставщик подал иск. А ты снова уехал проверять линию.

— Почему не сказала?

— Говорила. Ты отвечал, что карта не может ждать счетов.

Астен вспомнил разговоры, которые считал обычными жалобами Мирелы: кожа подорожала, ученикам нечем платить, заказчик задерживает расчёт. Он слушал вполуха, собирая ящики в следующую поездку. Это не делало сделку честной, но лишало его удобного права изображать сестру человеком, внезапно выбравшим деньги.

— Я виноват в долгах, — сказал он. — Не жители востока.

— Жители, которых никто не может назвать.

— Ты можешь.

— Не могу!

Окрик ударился о стены двора. На папке дрогнули листы. Возле моста речная вода пошла кругами, хотя ветра не было.

Мирела прижала пальцы к горлу. На миг ей стало трудно дышать.

Астен шагнул к ней, но она выставила ладонь.

— Не надо.

— Что с тобой происходит, когда ты пытаешься сказать?

— Ничего.

— Сейчас ты едва не задохнулась.

— Я злюсь.

— На договоре есть запрет?

— Есть условия неразглашения, как в любом княжеском заказе.

— Они шелестят архивом и стирают подписи с металла?

Мирела собрала листы слишком быстро. Один выскользнул и упал под бочку. Тая наступила на край сапогом.

— Уберите ногу, — сказала Мирела.

— Сначала прочитаю.

— Это собственность палаты.

— А опись — моей земли.

— Если это ваша земля, назовите её.

Тая наклонилась к Миреле так близко, что между ними оставалась ладонь.

— Вы хорошо выбрали замок для двери, у которой украли имя.

Астен поднял лист. Это было приложение с перечнем подготовительных работ. Большинство строк казались обычными: обмер дорог, проверка воды, описание лесов, учёт дворов. Последний пункт был вписан другой рукой: «Согласовать молчание исполнителей до завершения признания».

— Что значит согласовать молчание? — спросил он.

Мирела вырвала приложение.

— Служащие не обсуждают незавершённую карту.

— Так и написали бы.

— Писал юрист.

— Кто должен молчать?

— Картографы, мерщики, проводники. Все, кто увидит подготовительные материалы.

— И жители?

— Они не исполнители.

— Тогда почему Тая потеряла название дома?

Мирела закрыла папку.

— Потому что память ненадёжна. Ты нашёл дыру и решил, что вокруг неё обязан существовать заговор. Я нашла способ спасти то, что существует на самом деле.

Она кивнула на дом, двор, телеги, людей.

— Крыша существует. Жалованье существует. Долговая тюрьма существует. А твои девять точек в стеклянной чаше ещё ничего не требуют и ни за что не отвечают.

— Восемь, — сказала Тая.

Мирела посмотрела на неё.

— Что?

— Я увидела восемь. Он девять. Мы записали отдельно.

— И это кажется вам доказательством?

— Это кажется мне честнее вашей пустоты.

Из дома вышел хозяин. В руках он держал дощечку для счёта и кусок мела.

— Госпожа Ладожина, — начал он, не глядя на Таю. — Люди спрашивают, будет ли сегодня перепись.

— Будет, — ответила Мирела.

— Тогда куда ставить стол?

— У ворот. Записывать всех, кто прибыл с востока за последние три дня. Имя, ремесло, число лошадей, груз.

— А место?

Мирела помедлила.

— Место прибытия не записывать. Ставить «восточная дорога».

Тая медленно повернулась к возчикам. Те всё слышали.

— Вот она, ваша опись, — сказала она. — Сначала отрезать место от человека. Потом объявить место пустым. Потом вернуть его человеку в держание.

— Я не составляла порядок, — ответила Мирела.

— Но поставили печать.

— Поставила.

В этом слове не было ни оправдания, ни попытки спрятаться за Крайча. Мирела выпрямилась.

— И поставлю снова, если выбор останется тем же. Я не позволю уничтожить палату ради земли, которую мой брат не сумел доказать. Если область признают, у её жителей будет возможность предъявить права. Если не признают, никто ничего не потеряет.

— Кроме имени, — сказал Астен.

— Имя не кормит шесть семей.

— Попробуй прожить без своего.

Лицо Мирелы стало неподвижным.

— Отдай карту.

— Нет.

— Тогда я объявлю тебя отстранённым от работы палаты и сообщу страже о хищении.

— Объявляй.

— Ты не понимаешь. Все твои знаки, свидетельские записи и полевые журналы действительны, пока за ними стоит печать палаты. Без неё ты не картограф, а человек, рисующий дороги на рыбьей коже.

Астен понимал. Лучше, чем хотел показать.

Картографом его делали не только навык и память. Заставы пропускали его по знаку дома Ладожиных. Управы открывали архивы, потому что доверяли печати. Свидетели подписывали листы, зная, что записи примут в суде. Без палаты он мог измерить реку, но не заставить княжеского писаря признать её существующей.

Мирела увидела, что попала точно.

— Вернись, — сказала она тише. — Мы исправим долги. Через два года, когда договор закончится, проведём новую экспедицию. Если твоя область существует, она никуда не денется.

Тая провела пальцем по гладкой половине медного знака.

— Моя деревня исчезла за месяц.

— Деревни не исчезают за месяц.

— Названия — исчезают.

— Люди живут не в названиях.

— Тогда почему вы покупаете право назвать их землю первой?

Мирела отвернулась.

У ворот застучали копыта. Во двор въехали четыре всадника и открытая повозка. На ней стояли мерные колья, свёрнутые цепи и ящик княжеских табличек. Старший всадник предъявил Миреле бумагу.

— От господина Крайча. Просил начать до темноты.

Она прочла приказ. Астен увидел знакомую печать и свою фамилию в середине строки.

— Что там? — спросил он.

Мирела сложила бумагу.

— Предварительная опись дороги.

Старший мерщик спрыгнул с седла и открыл ящик. Внутри лежали деревянные таблички трёх цветов. Белые означали проверенное владение, жёлтые — спорное, чёрные — бесхозяйный участок. Астен видел такие на пограничных работах. Чёрную табличку разрешалось поставить только после трёх объявлений в управе и обхода с местным старостой.

Мерщик взял чёрную.

— С какого места начинать?

Мирела указала на безымянный мост.

— Отсюда.

— Староста где?

— Для восточной области не назначен.

— Тогда кто подтверждает отсутствие владельца?

Она подняла руку с серебряной цепочкой.

— Палата Ладожиных как составитель подготовительной карты.

Астен перехватил её запястье прежде, чем она коснулась таблички печатью.

— Этот мост построен кем-то.

— На карте он безымянный и бесхозяйный.

— Карта ошибочна.

— Ты не представил исправление.

— Оно у меня за спиной.

— Не утверждённое.

— Потому что ты отказываешься смотреть.

Мирела попыталась высвободить руку.

— Отпусти.

Он отпустил. На её коже остались красные следы его пальцев. Мирела потёрла запястье, затем протянула печать мерщику.

Астен встал между ними.

Стражников во дворе не было, но у мерщиков висели короткие мечи. Возчики снова перестали работать. Хозяин держал мел над дощечкой и не смел провести первую черту.

— Если поставишь чёрную метку, — сказал Астен, — ты не просто спасёшь палату. Ты начнёшь отнимать землю у людей, которых заставили забыть.

— Если не поставлю, завтра опишут наш дом.

— Пусть.

— Ты можешь отдать свою долю. Не доли Лема, учеников, печатника, вдовы отца. Дом принадлежит не только твоей совести.

— И восток принадлежит не только твоим кредиторам.

— Предложи третий путь.

Он молчал.

Мирела ждала. Не для вида. Если бы Астен назвал способ за шесть дней найти деньги, сохранить архив и не отдавать право первой описи, она, возможно, отложила бы печать. Но в его карманах лежали два серебряных, угольный карандаш и ключ от башни с выбитой дверью.

— Я найду доказательства, — сказал он.

— За шесть дней?

— Да.

— И долговая палата примет вместо денег твою уверенность?

— Попроси отсрочку.

— Просила трижды.

— Продай пресс.

— Он заложен.

— Мою долю дома.

— Она тоже заложена. С твоей подписью. Ты подписал перед пятой поездкой, не читая сумму.

Астен вспомнил лист, который Мирела подала ему между ящиками. Он действительно подписал. Спросил только, хватит ли на две группы.

Сестра больше не ждала третьего пути. Она взяла чёрную табличку, прижала серебряную печать к мягкому воску и поставила знак Ладожиных.

Мерщик забил табличку возле моста.

Первый удар молотка отдался у Астена в зубах. На втором вода под мостом стала тише. После третьего с вывески над воротами исчез последний рыжий мазок, похожий на лисий хвост.

Тая вскинула голову.

— Речка, — сказала она.

— Что?

— Я только что знала её название.

Она бросилась к воде, присела у берега и зачерпнула ладонями. Вода оставалась водой — холодной, мутной, пахнущей торфом. Но Тая смотрела на неё как на лицо человека, которого перестала узнавать.

— Вы это видели? — спросил Астен у возчиков.

Никто не ответил.

— На вывеске была лиса. Кто помнит?

Первый возчик натянул шапку. Второй ушёл за телегу. Третий пробормотал:

— Вывеска старая. Там ничего не было.

Мирела стояла у чёрной таблички. Она тоже смотрела на чистую доску над воротами.

— Ты видела, — сказал Астен.

— Краска облупилась.

— Между двумя ударами молотка?

— Я не следила за вывеской.

— Поэтому всё работает. Каждый не следит в нужный миг.

Старший мерщик закрыл ящик.

— Госпожа Ладожина, следующий знак у заставы?

— Да.

— Она закрыта. Смотрителя нет.

— Где он?

— В списках не значится.

Мирела вздрогнула. Совсем слегка, но Астен заметил.

— Кто сообщил о закрытии? — спросила она.

— Приказ господина Крайча.

— На каком основании?

— Отсутствие действующей дороги.

Она посмотрела на чёрную метку, которую только что поставила. Сделка уже начинала есть собственные основания. Чтобы объявить землю бесхозяйной, требовалась опись. Чтобы провести опись, закрывали дорогу. Закрытая дорога переставала быть действующей и доказывала, что за ней ничего нет.

— Отзовите мерщиков, — сказал Астен. — Пока мы не проверим заставу.

— Не могу.

— Ты распорядитель палаты.

— Приказ идёт от Крайча.

— А печать твоя.

Мирела провела большим пальцем по серебру. Царапина на печати стала глубже, будто кто-то только что провёл по ней ножом.

— Договор вступил в силу, — сказала она. — Если я сорву опись, служба потребует вернуть деньги сразу.

— Они уже заплатили?

— Сегодня утром закрыли два иска.

— Ты даже не можешь отступить.

— Могу. И потеряю дом к вечеру.

— Значит, Крайч купил не землю. Он купил твоё следующее решение.

Мирела ударила его ладонью по лицу.

Во дворе никто не пошевелился.

Астен почувствовал вкус крови. Сестра ударила левой рукой, чтобы не выпускать печать из правой.

— Не смей, — сказала она. — Не смей делать из меня безвольную дурочку. Я прочла договор. Я знаю, что подписала. Я выбрала дом, архив и живых людей, которых могу назвать. Да, ценой возможных прав тех, кого не могу проверить. Это плохой выбор. Но он мой.

Она повернулась к Тае.

— И если ваш дом существует, приведите меня туда. Дайте увидеть жителей, кладбище, книги, межи. Я внесу всё в опись.

— Застава закрыта вашим приказом.

— Не моим.

— Вашей печатью.

Мирела стиснула зубы.

— Тогда я выдам вам разрешение.

Она достала чистый лист, положила на бочку и быстро написала несколько строк. Перо хозяин принёс без просьбы. Мирела указала: предъявитель Тая Рубеж и картограф Астен Ладожин допускаются за восточную заставу для сбора свидетельств подготовительной описи. Внизу поставила печать.

Воск треснул пополам.

На листе фамилия Астена побледнела.

Сначала исчезла последняя буква, затем предпоследняя. Осталось «Ладож». Чернила были свежими, но бумага выглядела так, будто имя годами выгорало на солнце.

Мирела отшатнулась.

— Что ты сделал?

— Ничего.

Она снова окунула перо и дописала фамилию. Чернила легли чёрно. Через одно дыхание последние две буквы посерели.

Тая взяла разрешение за край.

— Не пишите фамилию. Пишите «брат распорядителя».

— Это не должность.

— Зато пока помните.

Мирела переписала строку: «мой брат Астен, картограф палаты». На этот раз запись сохранилась, хотя имя стало бледнее соседних слов.

Астен смотрел на него и чувствовал, как холодеет затылок. Он ещё ничего не раскрыл публично. Только отказался подтвердить пустоту и повёл независимого свидетеля на восток. Заклинание уже пробовало его имя на прочность.

— Крайч знает, что это случится? — спросил он.

— Не знаю.

— Мирела.

— Я не знаю.

Она сказала свободно. Значит, либо правду, либо запрет не касался этого вопроса.

Тая сложила разрешение и спрятала во внутренний карман.

— Мы идём к заставе.

— Возьмите карету, — сказала Мирела. — Доедете до темноты.

— Княжескую?

— Мою.

— А вы?

— Останусь на описи.

— Продолжите ставить чёрные знаки?

— Продолжу считать то, что удастся проверить.

Тая посмотрела на неё с открытой неприязнью.

— Если поставите ещё один до нашего возвращения, я не дам вам вести опись моей деревни.

— Вы не можете запретить.

— Тогда попробуйте найти её без меня.

Мирела не ответила.

Астен подошёл к чёрной табличке. Выдернуть её сейчас значило дать Крайчу повод отменить разрешение. Оставить — признать начало захвата. Он вынул уголь и на обратной стороне написал: «Мост существовал до описи. Владелец не установлен. Свидетели опрошены не были». Поставил дату и имя.

Фамилия на дереве продержалась.

— Всё ещё картограф? — спросила Мирела.

— Пока есть поверхность и то, что на ней можно проверить.

Она отвернулась к мерщикам.

Карета оказалась пустой, но на полу лежал свёрнутый плащ Крайча. Значит, поверенный приехал в ней и уехал верхом, оставив Миреле удобство и напоминание, кому оно принадлежит. Астен выбросил плащ на крыльцо.

Тая уложила семилетник под сиденье, тубус оставила Астену. Сама села рядом с кучером.

— Вы умеете править? — спросил тот.

— Лучше вас.

— С чего решили?

— Вы повернули карету на тесном дворе в три приёма.

Кучер обиделся, но уступил вожжи.

Когда они выезжали, хозяин постоялого двора наконец провёл мелом первую черту на дощечке. За ней написал: «Двое. Прибыли с западной дороги». Не имена, не цель, не место назначения. Только число и направление.

У моста Мирела стояла рядом с чёрным знаком. Серебряная цепочка блестела на её запястье, как тонкий поводок.

Астен поднял руку. Сестра не ответила.

Карета покатилась по дороге, которой официально не существовало. После первого поворота постоялый двор исчез за деревьями. Тая держала лошадей быстро, но не гнала. Она прислушивалась к стуку колёс.

— Что слышите? — спросил Астен.

— Правая ступица разболтана. Перед заставой придётся подтянуть.

— Я не об этом.

— А я не хочу всё время слушать, как у меня отнимают дом.

Они проехали ещё версту.

— Вы знали, что фамилия начнёт исчезать? — спросила Тая.

— Знал, что такое возможно, если один человек раскрывает устройство запрета.

— Вы ещё не раскрыли.

— Возможно, заклинание считает саму проверку началом рассказа.

— Или ваша сестра вписала вас в договор.

Астен вспомнил приложение: картографы, мерщики, проводники. Все, кто увидит подготовительные материалы. Его имя могло стоять в перечне исполнителей ещё до подписи Мирелы.

— В пятой поездке я составлял карту по заказу службы, — сказал он. — Если старое обязательство перенесли в новый договор, я уже внутри.

— Тогда почему вы можете говорить?

— Я пока не знаю, о чём именно должен молчать.

— Удобное заклинание. Сначала забирает слово, потом не позволяет спросить какое.

Солнце опускалось за спиной. Дорога постепенно становилась уже. Колея уходила между соснами, ветви задевали карету. На стволах виднелись старые метки: две косые черты и круг. Астен записал их расположение. Через полверсты метки пропали.

На их месте появились чёрные таблички.

Первая стояла у пустого выпаса. Вторая — возле сруба без крыши. Третья — у колодца, над которым висело ведро. Верёвка была мокрой. Кто-то набирал воду недавно.

Тая остановила карету.

— Этого утром не было.

— Вы здесь ехали?

— Вчера. У колодца сидела старуха и продавала яблоки.

Астен спрыгнул на землю. На траве остались вмятины от корзин. Возле колодца лежало разрезанное яблоко; мякоть ещё не успела потемнеть полностью.

На чёрной табличке блестел свежий воск. Печать была не Ладожиных — княжеская.

Тая обошла сруб.

— Здесь кто-нибудь есть?

Изнутри донёсся шорох.

Астен заглянул в дверной проём. В углу сидел мальчик лет десяти. Он держал корзину с яблоками и смотрел на них широко раскрытыми глазами.

— Где женщина, которая была у колодца? — спросила Тая.

Мальчик указал на лес.

— Почему ушла?

— Пришли с кольями. Сказали, дом ничей.

— А она?

— Бабка стала ругаться. Ей велели привести старосту. Она пошла.

— Как её зовут?

Мальчик открыл рот, нахмурился и прижал ладонь ко лбу.

— Бабка.

— А деревня?

— Какая деревня?

— Эта.

Он оглянулся на недостроенный сруб, колодец, выпас.

— Тут три дома было, — сказал мальчик. — Утром.

Астен вышел наружу. В траве виднелись прямоугольники утоптанной земли, зола, обломки глиняной посуды. Дома не могли исчезнуть физически за день. Их разобрали или сожгли бы с шумом, оставили брёвна и угли. Но глаз отказывался собирать следы в жильё. Пустой участок казался естественным.

Он поставил семилетник прямо у колодца. Без треноги, на ящике. В чаше вместо будущей дороги появилась тёмная точка, затем рядом вторая. Третья мигнула и исчезла.

— Девять или восемь, — сказала Тая. — Они начали с ближних.

Астен достал разрешение Мирелы. Имя на нём оставалось бледным, но различимым.

— Как тебя зовут? — спросил он у мальчика.

— Ольт.

— Полное имя?

— Просто Ольт.

— Запишем. Сам поставишь знак.

Мальчик не умел писать. Астен обвёл его ладонь на краю листа, отметил рост, цвет куртки, корзину и место встречи. Тая отдельно завязала на шнуре новый узел и дала Ольту выбрать форму: двойной, похожий на два яблочных семечка.

— Теперь вы двое сговорились, — сказал мальчик.

Астен поднял глаза.

— Почему ты так решил?

— Люди с кольями сказали, если двое рассказывают одинаково, значит, сговорились.

— А если по-разному?

— Значит, врут.

Тая выругалась.

Крайч готовил не только пустую карту. Он заранее лишал силы любой рассказ: совпадение называл сговором, различие — ложью. На таком суде невозможно было доказать даже мокрое ведро.

Астен отдал Ольту свой угольный карандаш.

— Не повторяй наши слова. Нарисуй то, что сам видел утром.

Мальчик сел на пороге и на обороте долговой расписки, найденной в кармане Астена, нарисовал три кривых дома, колодец и старуху с корзинами. У одного дома было четыре окна, у другого дверь висела набок. Между домами стояла яблоня.

На пустом участке яблони не было.

— Где дерево? — спросила Тая.