Ночная ярмарка чудес

От автора

Мы часто говорим, что готовы отдать годы ради близкого человека. Обычно это образ: бессонные ночи, труд, ожидание, отказ от удобства. В мире этой книги ярмарка понимает такие слова буквально. Она умеет вынуть из человека прожитый год — вместе с лицами, обещаниями, навыками и теми маленькими решениями, из которых складывается личность, — а взамен совершить чудо.

Но точная цена ещё не делает сделку справедливой. Важно не только сколько отдано, но и кто согласился платить. Можно ли спасти одного человека памятью другого? Остаётся ли обещание настоящим, если тот, кто его дал, больше о нём не помнит? И что принадлежит семье: земля, общий труд или рассказ о прошлом, который каждый помнит по-своему?

«Ночная ярмарка чудес» — история травницы, которая привыкла лечить медленно: собирать листья в нужный час, ждать действия настоя, признавать пределы ремесла. За одну ночь ей придётся спорить с торговлей, где результат дают немедленно, а последствия прячут в чужой голове.

Эту книгу лучше читать не как спор с мечтой о чуде, а как разговор о цене. Некоторые вещи мы вправе отдать. Некоторые — только сохранить для другого. А иногда самый трудный выбор состоит в том, чтобы не купить спасение сейчас и остаться рядом на долгом пути.

Глава 1. Семилетний колокол

Колокол ударил, когда Ярина держала нож над самым корнем сон-травы.

Звук пришёл не со стороны часовни, а снизу, из земли. Сперва дрогнула вода в глиняной чашке, поставленной между грядками. Потом по воде побежали тесные круги, будто в глубине чашки шевельнулась рыбка. Лишь тогда над Меженью прокатился низкий медный гул.

Ярина замерла на корточках. Белёсый корень под пальцами был тонок, как жила на запястье. Ещё одно движение ножом — и растение не переживёт пересадки. Она дождалась, пока гул уйдёт за дальние холмы, подхватила корень вместе с комом земли и перенесла его в приготовленную лунку.

— Слышала, старая? — спросила она у травы. — А тебе всё равно. Вот и правильно.

Сон-трава легла на новое место, у северной стены, где солнце появлялось только после полудня. Ярина прижала вокруг неё землю, полила из чашки и лишь затем вытерла ладони о передник.

Семь лет назад подземный колокол прозвучал трижды. Первый удар предупредил жителей Межени, второй открыл дорогу торговцам, третий поднял над лугом палатки. В этот раз до заката оставалось ещё полдня, а значит, ярмарка подавала знак раньше обычного.

За оградой закричали гуси. С дороги донёсся топот, и в калитку застучали не кулаком, а палкой — быстро, сердито, без передышки.

— Ярина! Ты в саду? Ярина, отзовись!

Она узнала Неду, свою самую нетерпеливую пациентку. Та могла четверть часа колотить в открытую дверь, если ей казалось, что лекарь недостаточно быстро замечает больного.

Ярина прикрыла новую посадку плетёной корзиной от кур, собрала нож, совок и остатки земли в деревянный ящик. Второй удар застал её у калитки. В этот раз зазвенели пустые бутыли на полке в сушильне, а с крыши посыпалась прошлогодняя солома.

Неда стояла на дороге в шерстяной шали, хотя день обещал тепло. В одной руке она держала клюку, другой прижимала к груди маленький полотняный мешок.

— Не оглохла? — спросила старуха.

— Пока нет.

— Тогда чего не бежишь?

— А куда?

Неда посмотрела на неё с жалостью, как на человека, который забыл собственное имя.

— На выгон. Все туда бегут. Земля у старой межи светится.

— Если все бегут, кому-то полезно остаться и не попасть под ноги.

— Ты всегда такая рассудительная, когда страшно?

— Особенно когда страшно.

Ярина отперла калитку. Неда прошла во двор, но остановилась сразу за порогом и сунула ей мешок. Внутри звякнуло стекло.

— Что это?

— Моя плата. Вересковый мёд и две баночки.

— За что?

— За капли. Сердце опять скачет. Всю ночь будто воробей под рёбрами бился.

Ярина провела старуху в дом и усадила у стола. В комнате пахло сушёной мятой, печной золой и свежей землёй, которую хозяйка вечно приносила на подоле. На стене висели связки трав, каждая с деревянной биркой. Перед тем как достать лекарства, Ярина положила пальцы Неде на запястье.

Пульс был частым, но ровным. Под глазами у старухи темнели тени, губы пересохли.

— Что пила утром?

— Воду.

— Кроме воды.

Неда отвела глаза к окну.

— Полчашки настоя.

— Какого?

— Того, что ты оставляла зимой.

— Я оставляла три. Какого цвета была метка?

— Коричневая.

Ярина вздохнула. Коричневой нитью она помечала крепкий настой пустырника, который следовало принимать по ложке, а не по полчашки.

— Сердце у тебя скачет не от недостатка капель, а от лишних капель. Сегодня больше ничего не пей. Воды, жидкой каши и покоя тебе хватит.

— Покоя? Когда Корень приходит?

— Именно поэтому.

Неда потёрла большой палец о край стола. На суставе осталась тёмная полоска от ореховой скорлупы. Старуха каждую осень красила ею пряжу, и краска въедалась в кожу до весны.

— Семь лет назад я не пошла, — сказала она. — Мирон ещё был жив. Не пустил. Сказал, что чудо, которое выкрикивают с прилавка, дома не приживётся. А теперь кому меня не пускать?

— Я могу.

— Ты мне не муж.

— Потому и не стану запирать. Только объясню цену.

— Все знают цену. Год за чудо.

— Какой год?

Неда пожала плечами.

— Обычный.

— У тебя обычных нет. В один год родилась дочь. В другой умерла мать. В третий вы с Мироном поставили новый дом после пожара. Выбери любой и представь, что утром останутся стены, дочь, могила, ожог на ладони, а почему они появились, ты не вспомнишь.

Старуха нахмурилась. Ярина видела, как та ищет возражение и не находит. С ярмарочными чудесами было трудно спорить до тех пор, пока цена называлась одним коротким словом. Год. Не триста шестьдесят пять утр, не прожитые ссоры и примирения, не умение прясть тонкую нить, усвоенное за зиму. Просто год, круг на календарной дощечке.

— А если взять самый плохой? — спросила Неда. — Тот, когда Мирон болел перед смертью.

— Ты забудешь, как за ним ухаживала. Какие слова он сказал. Почему после его смерти переставила кровать к другой стене. Может быть, забудешь, что простила ему давнюю обиду. Плохой год тоже твой.

— Тебе легко говорить. Молодая.

— Мне тридцать четыре.

— Для моих коленей — младенец.

Неда поднялась, опираясь на стол обеими ладонями. Дышала она уже спокойнее. Мешок с мёдом остался на лавке.

— Возьми плату обратно, — сказала Ярина.

— За осмотр положено.

— Тогда баночки оставь, мёд забери. И до вечера из дома не выходи.

— Я подумаю.

— Это не обещание.

— А я нынче обещаниями не торгую.

Старуха подмигнула, но улыбка вышла неровной. У калитки она остановилась и оглянулась на усадьбу. Дом был старый, приземистый, с потемневшими брёвнами и двумя разными половинами крыши. Восточную перекрывал ещё Яринин отец, западную — дядя Велемир, отец Радомира. Когда братья делили наследство, они провели черту по бумаге, но не смогли провести её через общую печь, колодец и сад. С тех пор спор переходил детям вместе с землёй.

— Ты метку видела? — спросила Неда.

— Какую?

Старуха указала клюкой на наружный столб калитки.

Под железной скобой виднелась свежая зарубка. Ярина подошла ближе. В дерево был вдавлен круг с тремя корнями, расходившимися вниз. Рисунок казался выжженным, однако вокруг него не было копоти. Из борозд пахло мокрой медью.

— Утром этого не было, — сказала Ярина.

— Вот и я о том. На мельнице такая же. И на старом амбаре Береста.

— Почему ты решила, что это метка?

— Потому что я ещё помню прошлую ярмарку.

Ярина коснулась круга ногтем. Дерево под ним было холодным, хотя на столб падало солнце.

— Тогда расскажи.

Неда перестала улыбаться.

— Так помечают то, что можно купить до рассвета.

На дороге показались дети, бежавшие к выгону. Один размахивал веткой с привязанной синей тряпицей, другой тащил на верёвке деревянную лошадку. Увидев знак, Ярина шагнула к ним.

— Стойте. Лошадку домой отнесите.

— Она сломанная, — возразил мальчик.

— Тем более.

— Мы хотим выменять ей новую ногу.

— Ничего сегодня не меняйте и чужим не давайте. Ни игрушек, ни лент, ни пуговиц. Бегите без вещей.

Дети переглянулись. Старший прижал лошадку к груди и попятился. Неда тихо хмыкнула.

— Напугала.

— Лучше сейчас.

— В прошлый раз торговцы были ласковые.

— Ласковость — не расписка.

Ярина сняла с гвоздя у калитки серп и попробовала соскоблить знак. Лезвие прошло по древесине, сняло длинную светлую стружку, но круг остался на ней, как будто уходил вглубь всего столба. Она срезала второй слой. Три корня проступили снова.

Третий удар колокола пришёл без предупреждения.

Калитка качнулась. Из колодца выплеснулась вода. По саду прокатилась волна, и растения одно за другим повернули листья к западной меже, хотя солнце стояло на юге. За домом что-то тяжело вздохнуло.

Неда перекрестилась.

— Открылась.

Над выгоном поднимались огни. Днём они казались бледными, почти прозрачными: янтарные шары, синие полосы, зелёные искры. Между ними росли островерхие крыши. Ещё мгновение назад на лугу паслись коровы, теперь там стояли ряды палаток, высокие шесты с лентами и ворота из переплетённых корней.

Дорога к ярмарке легла прямо через спорную полосу сада.

Там, где утром тянулась грядка зверобоя, земля стала гладкой и твёрдой. Каменные плиты проступали из почвы одна за другой, выталкивая кустики наружу. Ярина бросилась к ним, опустилась на колени и стала выдёргивать растения прежде, чем края плит перережут корни.

— Неда, корзину!

Старуха, забыв о сердце, схватила плетёнку и заковыляла следом. Вместе они успели спасти шесть кустиков. Седьмой оказался зажат между плитами. Ярина поддела камень совком, но тот не сдвинулся. По гладкой поверхности уже бежали золотые буквы.

ДОРОГА ОТКРЫТА ДЛЯ ПОКУПАТЕЛЕЙ И ТОВАРА.

Последнее слово зажглось под её ладонью. Ярина отдёрнула руку. На коже остался отпечаток, похожий на тонкую коричневую нить.

— Не трогай, — сказала Неда.

— Поздно.

Ярина вырезала зажатый корень вместе с землёй. Растение вряд ли выживет, но оставить его под ярмарочной дорогой означало потерять наверняка. Она уложила зверобой в корзину и поднялась.

Из-за дома вышел человек в сером дорожном плаще. Он шёл со стороны западных ворот, значит, вошёл через половину двора, которой пользовался Радомир. На плече у незнакомца лежал свёрнутый ковёр, за поясом торчала костяная мерная палочка.

— Хозяйка? — спросил он.

— Одна из двух.

— Для сделки достаточно одной.

— Для какой сделки?

Он улыбнулся, словно вопрос был частью обряда, который ему нравилось повторять.

— Метка выставления уже принята. До рассвета дом с садом может сменить владельца целиком или долями. Осмотр не причинит ущерба, если имущество соответствует заявленному.

— Я ничего не заявляла.

— Заявил второй владелец.

Ярина почувствовала, как пальцы сами сжались вокруг садового ножа. Незнакомец заметил движение, но не отступил.

— Имя второго владельца.

— Продавец назовётся у прилавка.

— Тогда осмотра не будет.

— Будет. Дорога открыта.

Он указал на плиты. За его спиной золотые слова погасли, но камни остались. С ярмарки потянуло дымом, печёными яблоками и чем-то резким, больничным, как от толчёного можжевельника. Над воротами один за другим загорались фонари.

Ярина шагнула на середину дороги.

— В сад вы не войдёте.

— До рассвета вся отмеченная земля считается торговым местом.

— А до заката она мой сад.

Незнакомец вынул костяную палочку и развернул ковёр. На изнанке была начерчена карта усадьбы: дом, колодец, сушильня, грядки, обе старые груши. Красная линия делила владение почти пополам и проходила через печь. Западная часть была обведена золотом.

— Выставлена доля от межи до дороги, — сообщил он. — Вместе с правом прохода к колодцу и долей урожая лекарственных растений за текущий год.

— Урожай не принадлежит земле. Его посадила я.

— Это можно заявить при торге.

— Торга не будет.

— Отказ продавца снимает метку. Отказ совладельца повышает цену.

— Чем?

— Спором.

Он произнёс это буднично. Ярина ждала пояснения, но незнакомец уже приложил палочку к краю карты. По красной линии пробежало тусклое свечение.

— Ваш спор длится двадцать один год, — сказал он. — Три ярмарочных круга. Такой срок делает землю привлекательной. Она хорошо держит несовпадающие воспоминания.

— Земля ничего не помнит.

— Тогда почему вы оба уверены, что она ваша?

Неда издала сердитый звук и выставила клюку.

— Убирайся, мерщик. От неё больным польза, а от твоей палатки только похмелье да пустые головы.

— Вам что-нибудь требуется, госпожа?

Незнакомец повернулся к старухе так быстро, что та не успела отвести взгляд. Золотая линия на карте дрогнула. На конце костяной палочки вспыхнула голубая искра.

— Новое сердце? — продолжил он мягко. — Молодые колени? Возвращение одного умершего голоса на семь лет? За раннее обращение действуют лучшие условия.

Неда побелела. Её пальцы разжались, и мешок с мёдом упал в пыль.

Ярина встала между ней и мерщиком.

— Она ничего не просила.

— Я лишь перечислил товар.

— Вон.

— До встречи на торге.

Он свернул карту вместе с ковром. Прежде чем уйти, коснулся костяной палочкой метки на столбе. Круг с тремя корнями налился золотом, а в его середине появилась тонкая черта, делившая знак пополам.

Ярина схватила стоявшее у стены ведро и выплеснула воду на столб. Золото погасло, но черта осталась.

Мерщик пошёл по каменной дороге к ярмарке. Ни один спасённый кустик под его сапогами не хрустнул: он ступал мимо них с точностью человека, который привык оценивать чужое имущество и не портить его до покупки.

Неда с трудом наклонилась за мешком.

— Миронов голос, — прошептала она.

— Он угадал, чего ты хочешь.

— Я никому не говорила.

— Такие торговцы смотрят не в мысли. В привычки. Ты всё ещё носишь его ножницы на поясе.

Неда прикрыла ладонью маленькие железные ножницы, висевшие возле кармана.

— Они мои.

— Теперь убери их подальше. Лучше в печь.

— Не отдам.

— Тогда заверни в соль и не бери на ярмарку.

Старуха кивнула. На этот раз без спора.

Ярина проводила её до дороги и заперла калитку, хотя понимала, что деревянный засов не остановит путь, поднятый из земли. Потом обошла усадьбу. На западной половине двора ворота стояли распахнутыми. Радомиров дом находился в трёх вёрстах, у речного брода, но права на старую усадьбу он не отдавал. Иногда приезжал чинить крышу над своей комнатой, иногда забирал груши, иногда месяцами не показывался. Сегодня на влажной земле отпечатались следы телеги.

Ярина нашла их у амбара. Два колеса, копыта одной лошади, сапоги троих людей. Из западной комнаты исчез сундук дяди Велемира, а со стены — деревянная мерка, которой братья когда-то делили зерно. Радомир забрал семейные вещи. Или отдал их ярмарке.

На столе лежала щепка с вырезанными словами.

«Ярина, не ломай то, что может спасти Соню. Приду до заката. Р.»

Она прочла дважды. Соня болела с конца зимы. Ярина видела её неделю назад: высокая девушка сидела у открытого окна, укутанная двумя одеялами, и задыхалась после каждого десятого слова. Отвар облегчал дыхание, но ненадолго. Чтобы лечение помогло, требовались редкая болотная смола, тёплое лето и несколько месяцев покоя. Радомир хотел ответа сейчас. Ярмарка обещала дать его за одну ночь.

Ярина положила щепку на стол, придавила камнем и вернулась в сад.

Деревня уже стекалась к выгону. Люди шли семьями, несли корзины и узлы, вели коз, катили бочки. Кто-то надел праздничную рубаху, кто-то спрятал лицо под капюшоном. От часовни явился Берест с книгой деревенских записей под мышкой. Он не посмотрел в сторону Ярины, хотя каменная дорога рассекала её грядки у него на глазах.

За ярмарочными воротами звонили маленькие колокольчики. В проходе возникла женщина в длинном зелёном платье. Её волосы были белыми, лицо — молодым, а на шее висело семь пустых стеклянных пузырьков. Она подняла руку, и шум на лугу стих.

— Жители Межени и гости пограничья, — произнесла женщина. Голос её был негромким, но долетел до каждого двора. — Корень поднялся. Торг начнётся с закатом и завершится первым лучом. Всякое чудо имеет цену. Всякая названная цена будет взыскана. Проверяйте товар до покупки, память — до передачи, желание — до произнесения.

Люди слушали, затаив дыхание.

— Долги прошлой ярмарки принимаются у северного прилавка, — продолжила распорядительница. — Споры о собственности — у весов. Возврат совершённого чуда невозможен.

На последних словах один из пустых пузырьков у неё на шее наполнился золотистым дымом. Женщина опустила взгляд, словно удивилась, и на мгновение потеряла нить речи.

— Торг… — повторила она. — Торг начнётся с закатом.

Ярина заметила паузу. Заметила и то, как распорядительница коснулась пузырька, будто не помнила, откуда он взялся.

Рядом зашуршала трава. По каменным плитам к дому шёл Радомир. Он осунулся с их последней встречи, борода отросла неровно, под глазами легли серые тени. За руку он вёл Соню. Девушка делала короткий вдох на каждые два шага, однако отцовскую руку не использовала как опору — скорее удерживала его на месте.

Радомир остановился у раздвоенной метки.

— Ты получила мою записку.

— Получила.

— Тогда знаешь, зачем я здесь.

— Знаю, зачем ты хочешь здесь быть. Это не одно и то же.

Соня прикрыла глаза, пережидая приступ кашля. Ярина хотела подойти, но девушка подняла ладонь: не сейчас.

— Не начинайте с порога, — выговорила она. — У нас одна ночь. Потратьте хотя бы первую минуту не на старую ссору.

Радомир сжал губы. За его плечом над ярмаркой зажигались всё новые фонари. Солнце касалось дальнего леса, и от ворот по лугу ползла длинная тень.

Ярина посмотрела на разделённый знак, на дорогу поверх раздавленного зверобоя, на щепку в своей руке. Потом открыла калитку, но сама осталась в проходе.

— Входите, — сказала она. — Дом мы сегодня не продаём. Сначала ты расскажешь, что уже пообещал ярмарке.

Радомир переступил порог. Метка вспыхнула под его ладонью, подтверждая право владельца.

А далеко под землёй колокол ударил в четвёртый раз, хотя прежде четвёртого удара не бывало.

Глава 2. Родич с готовой ценой

Радомир не сел за общий стол.

Он остался у двери, будто боялся, что стоит ему пройти в комнату ещё два шага — и дом снова сделает его мальчишкой, которого отчитывают за сломанную заслонку или рассыпанное зерно. Соня опустилась на лавку у окна. Ярина подложила ей под спину свёрнутое одеяло и поставила рядом кружку тёплой воды.

— Не отвар? — спросила Соня.

— Пока вода. Ты принимала утреннюю смесь?

— В три глотка, как велела.

— Жар был?

— Нет.

— Кровь?

— Тоже нет.

Радомир нетерпеливо дёрнул завязку плаща.

— Мы пришли не для осмотра.

— А она пришла не для продажи, — ответила Ярина. — Или ты уже решил за неё и это?

— Я решил за свою долю земли.

— Тогда назови цену.

За окном ярмарочные огни становились ярче по мере того, как сад уходил в тень. По каменной дороге двигались люди. Одни торопились к палаткам, другие уже возвращались, прижимая к груди покупки: пустые коробки, запечатанные бутылки, узлы, из которых доносился тихий звон. Торг ещё не объявили открытым, но ярмарка умела продавать ожидание.

Радомир снял плащ. Под ним оказалась чистая праздничная рубаха, только ворот был застёгнут неверно. Он собирался на сделку как на службу в часовне и одевался в темноте.

— Моя половина дома, — сказал он. — Западная часть сада. Право на колодец по чётным дням. Половина урожая с двух старых груш.

— Это товар. Я спросила цену.

— Полное исцеление Сони.

Девушка у окна медленно повернула голову.

— Ты говорил, что хочешь узнать условия.

— Я узнал.

— Когда?

— Утром.

— Ярмарка открылась после полудня.

— Её люди пришли раньше.

Ярина вспомнила следы трёх человек у амбара. Радомир приехал не один. Значит, двое были торговцами или свидетелями.

— Ты уже подписал что-нибудь?

— Я поставил метку намерения.

— Чем?

Он не ответил. Соня закрыла глаза. Её пальцы лежали на коленях спокойно, но костяшки побелели.

Ярина достала из буфета маленькую ступку, бросила туда щепоть сухих листьев и растёрла пестиком. Горьковатый запах медуницы смешался с дымом, тянувшимся с ярмарки.

— Отец, чем ты поставил метку?

— Меркой деда.

— Той, что висела в западной комнате?

— Она принадлежит мне.

— Она принадлежала обоим братьям, — сказала Ярина. — Ею делили зерно ещё до нашего рождения.

— Потому она и подтверждает моё право.

— Она подтверждает, что наши отцы пользовались одним амбаром. Не то, что ты можешь продать колодец под моими ногами.

— Половину колодца.

— Попробуй набрать половину ведра из своей половины воды.

Соня закашлялась. Сначала тихо, словно хотела скрыть приступ, потом согнулась и прижала ладонь к груди. Ярина поднесла кружку, поддержала её за плечи. Радомир шагнул вперёд, но остановился, не зная, чем помочь. Приступ прошёл не сразу. За это время снаружи успели трижды позвонить ярмарочные колокольчики.

— Вот моя цена, — сказал Радомир, когда дочь снова смогла дышать. — Слышишь? Каждый её вдох. Каждый день, который вы предлагаете ждать.

— Я ничего не предлагаю, — выговорила Соня.

— Ты больна.

— Я не перестала быть человеком.

— А я не перестал быть твоим отцом.

Он сказал это без крика. Оттого слова прозвучали тяжелее. Ярина протянула Соне истолчённую медуницу на кончике ножа. Та положила порошок под язык.

— Я нашла способ достать болотную смолу, — сказала Ярина. — У Перехожего озера есть старая артель. Они привезут через две недели.

— Через две недели ярмарки не будет, — ответил Радомир.

— Смола лечит и без ярмарки.

— Может лечить.

— Да. Может. Я не обещаю того, чего не знаю.

— А они обещают.

— Поэтому ты им веришь?

— Поэтому я их слушаю.

Ярина посмотрела на его руки. На правой ладони у основания большого пальца виднелся свежий порез. Не случайная царапина — ровная линия, проведённая острым лезвием.

— Покажи ладонь.

Радомир спрятал руку за спину.

— Это не твоё дело.

— Если кровь попала на мерку, моё.

Соня поднялась. От резкого движения зашаталась, ухватилась за подоконник, но не села.

— Покажи.

Отец раскрыл ладонь. По краям пореза лежал серый блеск, похожий на металлическую пыль.

Ярина взяла чистую тряпицу, смочила водой и прижала к ране. Серый след не смылся.

— Кто сделал?

— Писарь при весах.

— Что ты произнёс?

— Что выставляю законную долю ради исцеления единственной дочери.

— Только это?

Он отвёл взгляд.

— Радомир.

— Они спросили, готов ли я уплатить недостающее, если земли окажется мало.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как в сушильне осыпаются семена укропа.

— И ты ответил? — спросила Соня.

— Земли хватит.

— Что ты ответил?

— Да.

Она отступила от него, будто порез на ладони мог обжечь и её.

— Недостающее чем?

— Они не сказали.

— А ты не спросил?

— Спросил. Писарь сказал, что весы определят после осмотра.

Ярина убрала тряпицу. На белой ткани серого следа не осталось, зато линия на коже потемнела.

— Это не подпись кровью, — сказала она. — Это поводок.

— Не придумывай.

— Тогда выйди за калитку в сторону деревни.

Радомир усмехнулся, накинул плащ и толкнул дверь. Прошёл через двор, миновал столб с меткой. На дороге повернул не к ярмарке, а к часовне.

После третьего шага его правая рука дёрнулась назад. Радомир остановился. Попробовал ещё раз — плечо развернулось само, словно кто-то тянул за невидимую верёвку. Он выругался и рванулся всем телом. Порез на ладони вспыхнул золотым.

Ярина видела это из дверей.

— До весов ты не уйдёшь, — сказала она. — Намерение принято.

Радомир вернулся во двор. Теперь в его лице было не упрямство, а испуг, который он старался спрятать от дочери.

— Значит, закончим быстрее.

— Сначала узнаем, что положат на вторую чашу.

— Пока ты узнаёшь, она задыхается.

— А пока ты спешишь, кто-то выбирает цену за тебя.