- -
- 100%
- +
ПРОЛОГ.
Музыка звучала так, будто её не играли, а выдыхали — из самой земли, из раскалённого воздуха, из всего, чем жила эта деревня в тот вечер. Бубен, струны ребаба и чей-то хриплый голос, уносивший мелодию выше крыш, выше пальм, туда, где небо уже наливалось густым фиолетовым цветом.
Я танцевала.
Босые ноги на тёплом камне, подол платья взлетает и опускается, и мне двадцать лет, и у меня есть сын, и в этот вечер мне не нужно ничего, кроме этого — кружиться, чувствовать музыку всем телом, видеть, как Зарема покачивает на руках моего мальчика, а он хлопает в ладоши и смеётся, широко раскрыв рот, в котором уже четыре молочных зуба.
Амир. Моё солнце. Мой единственный свет в этом мире, где света для меня осталось до обидного мало.
Я кружилась, и женщины вокруг хлопали в такт, и старая Фатима, которая помнила ещё мою мать, притопывала ногой и одобрительно кивала — мол, хороша, девочка, хороша, как мать твоя была хороша, — и я ловила этот взгляд и кружилась сильнее, потому что здесь, в деревне, на празднике урожая, я на несколько часов переставала быть наложницей шейха Абдуллы. Здесь я была просто Бэллой. Дочерью ремесленника Касима. Сестрой Дмитрия — того самого Дмитрия, который уехал в Россию и писал мне письма, всё реже и реже, всё короче и суше.
Зарема поймала мой взгляд и улыбнулась. Амир на её руках запрокинул голову и рассмеялся — этим заливистым, совершенно бессмысленным младенческим смехом, от которого у меня каждый раз что-то переворачивалось в груди. Я протянула к нему руки, и Зарема передала мне сына, и я закружилась с ним — осторожно, прижимая его к себе, а он вцепился в мои волосы и продолжал хохотать.
— Бэлла, хватит, уронишь! — Зарема сделала шаг ко мне, но я только покачала головой.
— Не уроню. Никогда.
Я прижала его крепче и замедлилась, и музыка тоже стала тише, словно подстроилась под нас, и в этот момент мне показалось, что всё будет хорошо. Что я справлюсь. Что Гера — далеко, что шейх забыл обо мне на сегодня, что этот вечер принадлежит только нам.
А потом я увидела их.
Двое мужчин у дальней стены. Не из деревни — одежда другая, слишком дорогая для этих мест. Стояли неподвижно и смотрели на меня. Не на праздник, не на танцующих женщин — на меня. Один из них поднёс к уху телефон, не отрывая взгляда.
Музыка продолжала играть, но я уже не слышала её. Внутри что-то оборвалось — тот хрупкий, стеклянный покой, который я собирала по кусочкам весь этот вечер.
— Зарема.
Она мгновенно оказалась рядом. Двадцать лет разницы между нами, но двигалась Зарема так, словно ей не сорок, а восемнадцать, — быстро, бесшумно, точно.
— Вижу. Люди Геры.
Два слова. Мне их хватило.
Я перестала танцевать, прижала Амира к себе и пошла к дому Фатимы, не оглядываясь. Сын почувствовал перемену — перестал смеяться, притих, уткнулся мне в шею. Он всегда чувствовал. С первого дня, с первого вздоха. Мы были связаны так крепко, что иногда мне казалось — он слышит мои мысли.
— Мой принц, — шепнула я ему в макушку. — Всё хорошо. Мама рядом.
За спиной продолжала играть музыка, и женщины танцевали, и Фатима притопывала ногой, и всё это было уже не моё. Уже — чужое. Праздник закончился. Для меня он закончился ровно в тот момент, когда я увидела эти глаза у стены.
Они нашли меня. Снова.
И значит, пора возвращаться в клетку.
ГЛАВА 1.
Три года назад всё было по-другому.
Три года назад я не знала ни слова «наложница», ни запаха дворцовых благовоний, ни того, как звучит голос мужчины, которому ты принадлежишь, но который не принадлежит тебе. Три года назад я торговала на рынке отцовскими кувшинами — расписными, глиняными, с тонким орнаментом, который папа выводил кисточкой из верблюжьего волоса, — и мне казалось, что это и есть жизнь: утро, рынок, жара, пыль, запах специй с соседнего прилавка и мамина шаль на плечах, хотя мамы уже три года как не было.
Мне только исполнилось девятнадцать. Для нашей деревни — уже поздно, пора замуж, соседки шептались, отец отмахивался. Он не хотел меня отдавать. Я вела дом, считала деньги, торговала лучше любого мужчины на этом рынке и, что самое главное, — я была похожа на маму. Так сильно, что отец иногда замирал на полуслове, глядя на меня, и в его глазах стояло то, что я не могла ни назвать, ни утешить.
В тот день на рынке я спорила с толстым Юсуфом из-за места.
— Бэлла, ты своими кувшинами мне всю торговлю перекрыла! Сдвинь прилавок!
— Юсуф, если бы ты продавал что-нибудь стоящее, тебе бы не мешал мой прилавок. А за твоими горшками и так никто не приходит — хоть посередине площади встань.
Он раздулся, как лягушка, и собирался ответить, но замолчал. Уставился куда-то мне за спину с таким выражением, словно увидел самого пророка в белых одеждах.
Я обернулась.
Чёрный автомобиль с тонированными стёклами стоял у края рыночной площади. Таких здесь не бывало — длинный, сияющий, до неприличия дорогой. Рядом — двое в одинаковых тёмных костюмах, с рациями. Охрана.
А между ними — мужчина.
Ему было за сорок, может, ближе к пятидесяти. Высокий, седой на висках, с аккуратной бородой и глазами, которые я запомнила навсегда — не потому что они были какими-то особенными, а потому что в них не было ничего. Совсем ничего. Как в витрине: чисто, дорого, пусто.
Он смотрел на меня.
Юсуф исчез. Растворился, как сахар в чае, — только что раздувал щёки, и вот уже нет его. И не он один: весь ряд притих, люди отводили глаза, кланялись, пятились.
— Чья дочь? — негромко спросил мужчина, обращаясь к одному из охранников.
Тот наклонился к кому-то из местных, шепнул что-то, выслушал ответ, вернулся.
— Касим-ремесленник. Вдовец. Эта — старшая, Бэлла.
Мужчина кивнул — одним коротким движением. Так кивают, когда выбирают товар: этот, заверните.
Вечером к нам пришли.
Отец сидел за столом, перед ним стояли два его лучших кувшина — с золотой росписью, которые он не продавал никому. Мы пили чай, я рассказывала ему про Юсуфа, он смеялся, и это было так хорошо, так спокойно, что когда в дверь постучали, я решила — сосед пришёл за солью.
Вошли трое. Тот самый охранник с рынка и двое в длинных белых одеяниях — чиновники или кто-то из дворцовых. Отец поднялся медленно, как старик, хотя ему не было и пятидесяти.
— Касим, мы от шейха Абдуллы.
Шейх Абдулла. Я слышала это имя сотни раз — так произносили его в деревне: полушёпотом, с опаской, с тем почтением, в котором страха было больше, чем уважения. Властелин этих земель, хозяин дворца за дюнами, человек, от чьего слова зависело всё — от цен на воду до того, кто будет жить, а кто нет.
— Шейх заметил вашу дочь на рынке. Она произвела впечатление.
Отец молчал. Я видела, как на его шее напряглась жила — тонкая, синяя, пульсирующая.
— Что это значит?
— Это значит, что шейх хотел бы видеть её при дворе.
Пауза. Отец взял кувшин — тот, с золотой росписью. Повертел в руках. Поставил обратно.
— Нет.
Чиновник переглянулся с охранником. Ни удивления, ни злости — они ждали такого ответа.
— Касим, шейх — щедрый человек. Ваш долг за воду и землю...
— Я сказал — нет.
— ...будет прощён полностью. Кроме того, ваш младший сын получит место при дворце, образование...
— У меня нет младшего сына. Есть дочь. И она никуда не поедет.
Охранник сделал шаг вперёд.
— Касим, пожалуйста. Не усложняй.
Я стояла у стены и смотрела на отца. Он стоял перед ними — невысокий, сухой, с руками в глиняной пыли — и не отступал. Мой отец. Единственный человек, который любил меня без условий, без торга, без «если».
Они ушли. Отец сел за стол и долго молчал, держа кувшин обеими руками. Потом тихо, не глядя на меня:
— Уезжай к Дмитрию. В Россию. Завтра.
— Папа...
— Бэлла, послушай меня. Один раз послушай и не спорь. Если шейх чего-то захотел — он это получит. Вопрос не в том, заберут тебя или нет. Вопрос в цене. Уезжай, пока я ещё могу тебя отправить.
— А ты?
Он посмотрел на меня — и я увидела в его глазах маму. То же самое: любовь, от которой задыхаешься, и невозможность защитить.
— Я разберусь.
Он не разобрался.
Через неделю они пришли снова. На этот раз — без чиновников. Четверо охранников. Отец вышел к ним с ружьём — старым, дедовским, которое он чистил каждую пятницу, хотя стрелял из него последний раз лет двадцать назад.
Они забрали ружьё. Забрали отца — на трое суток. Вернули его с переломанными рёбрами и бумагой, на которой стояла его подпись.
Согласие.
— Папа...
— Прости, Бэлла. Прости.
Через два дня за мной приехала машина. Та самая, чёрная, с тонированными стёклами.
Отец стоял у порога. Не плакал. Держался прямо, хотя я знала, как ему больно — рёбра, и не только рёбра. Я подошла, обняла его, вдохнула запах глины, чая и того горького мужского одеколона, который он покупал у старого Ибрагима на рынке, — и поняла, что больше этого запаха не будет. Не будет дома. Не будет рынка. Не будет вечерних разговоров за чаем, когда он рассказывал про маму и мы оба делали вид, что не хотим плакать.
— Помни, кто ты, — шепнул он. — Ты дочь Касима. Они могут забрать тебя, но не могут забрать это.
Я села в машину, и дверь закрылась, и окна тёмные — ничего не видно. Только звук: двигатель, песок под колёсами, моё дыхание. И тишина. Такая тишина, какая бывает только в конце.
Дворец я увидела через час. Он вырос из пустыни, как мираж, — белые стены, золотые купола, сады за высокой оградой, фонтаны, и всё это сияло в закатном солнце так, что резало глаза.
Меня провели через длинный коридор — мрамор, зеркала, запах чего-то сладкого и тяжёлого — и оставили в комнате. Она была раз в десять больше нашего дома. Кровать под шёлковым балдахином, ковры, золотая ваза на столике, чьи-то цветы в ней — белые, крупные, без запаха.
Я села на край кровати и положила руки на колени. Руки были чистые — впервые за много лет без глиняной пыли. Меня вымыли, переодели, уложили волосы. Я не сопротивлялась. Зачем? Отца избили за одно слово «нет». Что сделают со мной?
Дверь открылась.
Она вошла так, будто весь дворец принадлежал ей. Собственно, так и было.
Гера.
Первая жена шейха Абдуллы. Мать его законных сыновей — Агзама и Мухамеда. Хозяйка всего, что стояло на этой земле, включая людей.
Высокая, тёмноволосая, с лицом, которое когда-то было привлекательным, а теперь стало чем-то другим — жёстким, вылепленным из воли и ненависти, как из гипса. Глаза — чёрные, без блеска. Рот — тонкая линия, которая, казалось, никогда не знала улыбки.
Она остановилась посреди комнаты и осмотрела меня — медленно, сверху вниз, как покупатель осматривает товар, который ему навязали.
— Значит, ты.
Не вопрос. Констатация. Я — та самая. Новая девка мужа.
— Встань, когда я с тобой разговариваю.
Я встала. Не потому что боялась, — я ещё не знала, насколько нужно бояться Геру. Встала, потому что ноги сами подняли меня — рефлекс: когда в комнату входит хищник, ты встаёшь.
— Тебе повезло, — Гера обошла меня по кругу, — что у моего мужа короткая память. Через месяц он о тебе забудет. Они все забывают. До тебя были другие. После тебя будут другие. Ты — никто. Запомни это.
Я молчала. Смотрела на белые цветы в вазе — бездумно, чтобы не смотреть ей в глаза.
— Правила: ты не выходишь из своих покоев без разрешения. Не заговариваешь с моими сыновьями. Не появляешься в моей части дворца. Еду тебе будут приносить. Если понадобишься шейху — за тобой пришлют.
Она остановилась передо мной.
— Ты поняла?
— Я поняла.
— Вот и умница.
Она развернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Одна ещё здесь была. Танцовщица. Красавица. Три месяца продержалась. Потом решила, что она особенная. Что шейх её любит. Знаешь, где она сейчас?
Молчание. Гера обернулась, и в её глазах я увидела то, чего не хотела видеть, — удовольствие. Чистое, незамутнённое удовольствие от чужого страха.
— Нигде.
Дверь закрылась. Я осталась одна в этой комнате, которая стоила больше, чем весь наш дом, и вся наша деревня, и вся моя прежняя жизнь — простая, бедная, с глиняной пылью на руках и папиным запахом на шее.
Я села обратно на край кровати и положила руки на колени. Чистые руки. Без пыли. Без дома. Без всего.
Только я. И эта клетка из мрамора и золота.
ГЛАВА 2.
Первый месяц я считала дни. Чертила ногтём на обратной стороне зеркальной рамы — маленькие насечки, по одной на каждый день. К концу месяца рама была вся в царапинах, и я перестала считать, потому что поняла: отсюда не считают дни. Здесь дни считают тебя.
Зарема появилась на четвёртый день.
Она пришла с подносом — чай, лепёшки, мёд, — поставила его на стол и посмотрела на меня так, что я впервые за четыре дня почувствовала, что меня видят. Не оценивают, не осматривают — видят.
— Ты совсем не ешь, — она кивнула на нетронутую еду с прошлого раза. — Голодовка?
— Нет аппетита.
— Аппетит — роскошь. Здесь себе такое не позволяют. Ешь, пока дают.
Она села рядом на край кровати — без приглашения, без разрешения, просто села, как садятся рядом с человеком, которому плохо.
— Меня зовут Зарема. Я здесь давно. Очень давно.
— Как давно?
— С пятнадцати лет. Сейчас мне тридцать шесть. Считай сама.
Двадцать один год в этих стенах. Я посмотрела на неё — тёмные глаза, худое лицо, руки в мозолях. Ни украшений, ни яркой одежды. Служанка. Но что-то в ней было от тех людей, которые не гнутся — они ломаются или стоят, но не гнутся.
— У тебя красивое имя, — она протянула мне лепёшку. — Бэлла. Откуда?
— Мама назвала. Она любила итальянские имена. Читала книги.
— Грамотная была?
— Самая грамотная в деревне. И самая красивая.
Зарема помолчала.
— Тебе здесь не понравится. Но выжить — можно. Если делать три вещи: есть, молчать и не злить Геру.
— А если она сама злится? Без моей помощи?
Зарема посмотрела на меня — и впервые я увидела на её лице что-то похожее на улыбку.
— Тогда прятаться.
Так началась наша дружба. Единственная настоящая вещь в этом дворце — где всё было дорогим, но ничего не было настоящим.
Зарема приходила каждый день. Приносила еду, новости, а иногда — просто себя. Садилась рядом и молчала, и это молчание стоило больше любых слов, потому что в нём не было ни жалости, ни осуждения, — только присутствие.
Она рассказала мне про дворец. Про шейха — он не жестокий, нет. Хуже. Он равнодушный. Для него люди — функции: Гера управляет домом, сыновья продолжают род, наложницы украшают вечера. Всё расставлено по полкам, как в лавке.
— А я — какая полка?
— Верхняя. Пока ты свежая и молодая. Потом сдвинут ниже. Потом — уберут в кладовку. Так было со всеми до тебя.
— Сколько их было?
— Четыре. Последняя — Лейла. Та, про которую Гера тебе говорила.
— Что с ней случилось?
Зарема отвернулась к окну. Долго молчала.
— Лейла решила, что шейх её любит. Начала вести себя как хозяйка. Надела украшения Геры. Вышла к гостям в парадном зале.
— И?
— На следующий день её не стало. Шейх спросил за завтраком — где Лейла? Ему ответили — уехала. Он кивнул и попросил ещё чаю.
Тишина.
— Она умерла?
— Я не знаю. Может, её увезли. Может — нет. Здесь не задают таких вопросов, Бэлла. Здесь вообще лучше не задавать вопросов.
Я посмотрела на белые цветы в вазе — они уже завяли, лепестки свернулись, и никто не пришёл заменить их. Вот и я. Цветок в вазе. Пока свежий — стоит. Потом — выбросят.
Только я не собиралась вянуть.
Через две недели Гера нанесла первый удар.
Я поняла это не сразу. Сначала показалось — совпадение: еду принесли позже обычного, и она была холодной. Потом — платье, которое мне выдали для визита шейха, оказалось порванным по шву. Потом — служанка, которая убирала мою комнату, «случайно» облила водой подушки.
Зарема качала головой.
— Это её метод. Она не нападает в открытую. Она изводит. По капле, по мелочи. Пока ты не сломаешься сама.
— А если не сломаюсь?
— Тогда она найдёт другой метод.
Я не сломалась. Ела холодную еду и не жаловалась. Зашила платье сама — папа научил меня шить, он чинил тюбетейки для всей деревни. Перевернула подушки мокрой стороной вниз и легла спать.
Шейх пришёл на третьей неделе. Без предупреждения — просто открылась дверь, и он вошёл. Высокий, пахнущий сандалом и чем-то горьким, с усталыми глазами.
Он сел в кресло, не глядя на меня. Долго молчал. Потом:
— Как тебя зовут?
Он забыл. Или не знал. Для него я была просто «та, с рынка».
— Бэлла.
— Красивое имя. Не наше.
— Мама любила итальянские имена.
Он впервые посмотрел на меня — с любопытством, как смотрят на собаку, которая вдруг заговорила.
— Ты грамотная?
— Я умею читать и писать на трёх языках. Арабский, английский, русский. Мама научила.
Пауза. Что-то мелькнуло в его пустых глазах — не интерес, нет. Удивление. Он не ожидал, что девушка с рынка умеет читать.
— Русский — зачем?
— Мой брат живёт в России. Мы переписываемся.
Он встал. Подошёл к окну, посмотрел на сад.
— Здесь тебе будет хорошо. Здесь всё есть — еда, одежда, тепло. Тебе не придётся торговать на рынке.
Я промолчала. Он ждал благодарности, и мне следовало её изобразить — это было бы умно, это было бы безопасно. Но я не смогла. Слова застряли в горле, потому что за ними стояло лицо отца с переломанными рёбрами.
— Спасибо, — всё-таки выдавила я.
Он кивнул и ушёл. Не прикоснулся ко мне. Даже не подошёл. Просто — пришёл, посмотрел, ушёл. Как проверяющий в магазине: товар на месте, можно ехать дальше.
Когда дверь закрылась, я легла на кровать и долго смотрела в потолок, расписанный золотыми звёздами. Где-то за стеной Гера, наверное, уже знала, что шейх приходил. И считала минуты. И планировала.
А я лежала и думала о том, что мне девятнадцать лет, что я в тюрьме из мрамора, что мой отец сломлен, мой брат далеко, и единственный человек, который относится ко мне по-человечески, — это служанка, которая сама двадцать один год живёт в этих стенах.
И ещё я думала: надо выжить. Не сломаться. Не завянуть. Я дочь Касима. Они могут забрать меня, но не могут забрать это.
Не могут.
ГЛАВА 3.
Я узнала, что беременна, на исходе третьего месяца во дворце. Не от врача — от Заремы. Она посмотрела на меня за завтраком, когда я в третий раз отставила чашку с чаем, побледнев от одного его запаха, и тихо, без единой лишней интонации:
— Тебя тошнит по утрам уже неделю. Когда были последние дни?
Я замерла с лепёшкой в руке. Начала считать в голове — и не смогла. Не помнила. С тех пор как я здесь, время стало вязким, бесформенным, и дни сливались друг с другом, и я не считала ни дни, ни циклы, ни вообще ничего.
— Давно, — призналась я. — Не помню.
— Значит, давно. Значит, то, о чём я думаю.
Шейх приходил ко мне три раза за эти месяцы. Молчаливо, коротко, без нежности — так выполняют обязанность, не более. Я лежала и смотрела в потолок с золотыми звёздами и ждала, пока он уйдёт. Он уходил. Мы ни разу не поговорили до или после. Просто — функция. Полка в лавке.
И вот — результат.
Зарема привела пожилую женщину в чёрном — дворцовую повитуху. Та пощупала мой живот сухими тёплыми ладонями, заглянула в глаза, пересчитала что-то на пальцах.
— Три месяца. Может, чуть больше. Мальчик или девочка — рано говорить. Но ребёнок крепкий.
Ребёнок. Крепкий. У меня внутри.
Зарема отпустила повитуху и села рядом. Взяла меня за руку — впервые за всё время прикоснулась. Её ладонь — тёплая, шершавая, живая.
— Бэлла. Послушай меня. Это меняет всё. И к лучшему, и к худшему.
— К лучшему — потому что?
— Потому что мать ребёнка шейха — под защитой. Тебя не тронут, пока ты носишь его наследника. Это закон, который даже Гера не посмеет нарушить.
— А к худшему?
Зарема помолчала.
— Потому что, если родится мальчик, Гера увидит в нём угрозу. Её сыновья — Агзам и Мухамед — наследники. Третий сын, от другой женщины... Это война, Бэлла. Настоящая.
Я положила руку на живот. Там ничего не чувствовалось — ещё рано. Но я знала: он там. Живой. Мой.
— Я его защищу.
Зарема сжала мою руку крепче.
— Я тебе помогу.
Шейх узнал о беременности на следующий день. Я не видела, как он принял новость, — Зарема рассказала. По её словам, он выслушал, кивнул и велел перевести меня в более просторные покои. Ни радости, ни разочарования — всё та же пустота. Ещё один факт в реестре: наложница беременна. Записать, пометить, перевести в другое крыло.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.