- -
- 100%
- +
Столько презрения и надменности в голове Сергея, что мне хочется кулаками выбить из него эту смесь, наплевав на разницу в опыте и силе. Останавливает меня только необходимость как можно быстрее добраться до больницы и зелёный сигнал светофора.
— Останови машину, я выйду, — требует Рогов, ещё больше подрывая меня.
— Нет, Сергей, — рублю жёстко и безапелляционно, вцепившись руками в руль. Еду на пределе возможного в сложной дорожной обстановке вечерней Москвы. Я уже не смотрю на Рогова. Мне нет дела до его реакций. — Мы сейчас доедем до Склифа, ты сдашь кровь и можешь быть свободен на все четыре стороны. Мне плевать, что ты думаешь о своей бывшей жене и родстве с мальчиком, но я не дам умереть мальчишке просто потому, что его отец — самовлюблённый дурак.
— Господи, Костя, да он не мой сын! Какая кровь! — беснуется рядом Рогов.
— Обычная. Если я не ошибаюсь, четвёртая отрицательная или какая там у тебя, — холод, рождённый в одиноких детских вечерах, сковывает меня изнутри. Я представляю, каково этому малышу, чей отец не верит в него. Даже сейчас…
— Твоя секретутка не послушалась меня и соединила с Катей? Так это всё неправда! — несёт откровенную чушь Сергей. — Она же любую чушь придумает, лишь бы меня пристыдить.
До скрипа сжимаю руль.
— Во‑первых, не смей так говорить о Кристине, — давлю голосом и, отрываясь на миг от дороги, бросаю взгляд. — Во‑вторых, ни одна нормальная мать не будет шутить здоровьем собственного ребёнка. А Катерина — нормальная мать. Минут пятнадцать назад она рыдала в трубку, умоляя заставить тебя сдать кровь! И я сделаю это. Даже если придётся тебя вырубить!
Перевожу дух, чуть успокаиваясь.
— В конце концов, не веришь бывшей жене — позвони в приёмный покой! Дядя вряд ли возьмёт трубку, у них там аврал, но он лично подтвердил мне ситуацию.
Сверкнув зло глазами, Рогов набирает кого‑то из своих многочисленных знакомых. Ему как и мне, в отличие от простых смертных, не надо пробиваться через бездушную машину горячей линии для связи. Проходит пара минут, и мы вновь тормозим на светофоре. Бросаю взгляд на Рогова и удивлённо замираю. Таким бледным я его не видел никогда.
— Убедился? — Мне не жаль его, потому и жалости в голосе моём нет.
— Да. Она целый день дозванивалась… — потерянным голосом отвечает. — У них даже срочный сбор висит в приёмном… Получается, он реально… Все годы…
Мне кажется, что Рогов бредит, когда салон разрезает его истеричный смех. Что ж, шок у человека. Наверное, его надо как‑то поддержать, но я не успеваю и рта раскрыть, как обычно немногословный Сергей начинает изливать свою душу.
— Меня списали со службы по ранению. Контузия, несовместимая с работой. Мы попали тогда в замес, после которого я полгода мотался по больницам и еле выжил. Всё это время Катя была со мной. Она вообще была настоящей женой офицера. Я встретил её, когда она была на четвёртом курсе университета. Ей оставался год доучиться, а меня послали в Тмутаркань служить. Она ни секунды не думала, перевелась из Москвы на заочку в другой университет и, как настоящая жена офицера, моталась со мной по всем гарнизонам. Училась, потом работала, застудилась, лечилась, потом забеременела Ромкой. Мы жили в офицерской общаге, где слышимость была как в клоповнике, а количество людей на квадратный метр превышало китайские человейники.
Рогов смотрит пустым взглядом прямо перед собой, говорит монотонно. Вряд ли он понимает, что я слышу все его откровения. Мне кажется, он говорит сам с собой, даже скорее сам себе. Впрочем, я готов побыть его слушателем, если это спасёт одну маленькую жизнь.
— Не прошло и года, как Катя забеременела Полинкой. Мы переезжали, когда она была на восьмом месяце беременности. Преждевременные роды, их еле спасли. А мы поселились в двушке. Правда, меня постоянно бросали в горячие точки, зато семья жила. Хорошо жила. Дети росли, Катя справлялась. Никогда ни словом, ни взглядом меня не попрекнула. А потом эта командировка… Я не знал, чем заняться на гражданке. Если бы твой отец, в память о старом случае, не пристроил меня к себе, я бы спился, наверное. Контузия не прошла даром. Я стал вспыльчивым, подозрительным, раздражительным.
Рогов замолкает, погружаясь, очевидно, в воспоминания. Назвать его сейчас душкой не получится ни у кого: если тогда дела обстояли ещё хуже, то жене его надо ставить памятник.
— А у Кати тогда попёрло. Дети выросли, пошли сначала в сад, потом в школу. Она устроилась в крупную компанию, её заметили, начался карьерный рост. А там… Там был начальник. Противный такой. Весь пижон с иголочки, — Рогов морщится, будто ему соли в рот насыпали. — С одной стороны — я, охранник с контуженной головой, с другой — начальник большой. Я стал невыносим. Ревновал, скандалил. При этом я тоже рос, но какой‑то комплекс внутри рос вместе со мной. Мне всё казалось, что я не дотягиваю. Офицер российской армии звучит гордо, а начальник отдела безопасности — так, будто мальчик на побегушках.
Да уж. Нет ничего хуже, чем задетое мужское эго. Мы стоим в пробке, и у меня есть возможность внимательно следить за сменой эмоций на обычно холодном лице Рогова.
— Я нажрался… Это не было насилием в чистом виде, но и добровольным супружеским долгом тоже не стало, — Рогов морщится ещё больше. А я в откровенном шоке. Как он красиво облёк в слова мерзость. — С утра я почти ничего не помнил, а Катя шарахалась от меня, как чёрт от ладана. Я понимал, что пережестил и дал ей время прийти в себя. Вот только с каждым днём я чувствовал, что она ускользает, будто песок сквозь пальцы. Вот она была рядом, а вот её нет. Само собой, бесился ещё больше. А потом она пришла с новостью о беременности. Я не поверил. Между нами ничего не было несколько месяцев — с того самого раза. А я хоть и был пьян, но точно помнил, что был с защитой. После вторых родов врачи не рекомендовали Кате рожать. Велели быть крайне осторожными. И я был уверен, что он не мой. Эти месяцы начальничек всё так и кружил вокруг: до дома подвозил, на работе задерживался. Я рассмеялся на её новость. Посоветовал избавиться от ублюдка или найти другого лоха на роль отца. Катя… Она не скандалила. Молча всё проглотила.
Шокированно веду машину. Хорошо, пробка, и скорость черепашья. Я, наверное, сейчас понимаю дядю, когда он говорил, что не судья мне. Кто я такой, чтобы судить Рогова? Знаю ли я, что там происходило на самом деле? Вот кто бы это сказал, стойкому желанию всё‑таки набить Серёгину рожу? Все эти допущения и красивые слова — это лишь прикрытие насилия, но что мне ему сейчас сказать?
Нельзя так с женщинами! С женой своей, которая прошла с тобой и огонь, и воду! Ну нельзя!
Откуда во мне это знание? Никто меня этому не учил. А вот взялось. Понимания, как надо, нет. А вот как нельзя — есть!
Я не успеваю вклиниться в монолог Сергея: пока я подбираю слова, он продолжает.
— На следующий день я вернулся с работы в пустую квартиру, — продолжает свою исповедь Рогов. — На кухонном столе лежало подписанное заявление о разводе и обручальное кольцо. Я рванул к тёще. Та на порог не пустила. Сказала, что я достаточно измывался над Катей. Мол, она заслуживает лучшей жизни, а не контуженого козла. И я решил, что она ушла к нему. Развели нас без проблем. Катя отказалась от любого имущества с моей стороны, даже от алиментов. И меня опять кольнуло. Значит, тот мужик всё им даёт. Дети смотрели на меня волчатами: на встречи приходили, но будто воды в рот набрали. Я и перестал их мучить. Написал, что если захотят со мной увидиться, то пусть сами звонят, и оборвал все связи. Специально от всей информации отгораживался. Алименты, правда, платил исправно. Только спустя несколько лет узнал, что она родила и сына назвала в честь деда моего — как я мечтал. Решил, что отомстила так напоследок. Вот только замужем она не была, а начальник тот уже несколько лет как в другом городе работает. Решил, что вообще гуляла тогда. Запил. А оно совсем по‑другому. Она просто одна семь лет нашего сына тянула. Родила и тянула… А сейчас…
Голос Рогова сбивается, и он замолкает, сжимая в бессильной ярости свои кулаки. Понимаю, что больше он ничего говорить не собирается, теперь мысленно потрошит собственных демонов. Даю ему возможность всё переварить. Понимаю, что сейчас Сергей фактически пережил на моих глазах нервный срыв. Грубый, жёсткий, порой вспыльчивый, он внезапно выдал вот такую тихую истерику в ответ на шок, перевернувший его жизнь за последние семь или восемь лет. Мерзкая ситуация получается. Крайне. Пытаюсь её примерить к себе — не получается. И, несмотря на абсолютную сумятицу, что просто осязаема в воздухе, невероятно рад, что не могу допустить такое в себе.
— Ещё не поздно, — говорю, когда мы почти подъезжаем к больнице.
— Что? — переспрашивает Сергей, с трудом возвращаясь в реальность.
— Ещё не поздно всё исправить, — говорю, не глядя на Сергея. — Пока все живы, не поздно всё исправить. Спаси сына. Поговори с женой. Она ведь родила от тебя. Сына назвала, как ты хотел. Значит, верила. Тогда, семь лет назад, верила в тебя. Да, прошли годы, но вы живы… А значит, не всё потеряно.
На последних словах торможу и снимаю блокировку с дверей. Сергей секунду смотрит на меня непонимающе, а потом, коротко кивнув, срывается в сторону больницы.
Бросаю взгляд на время. Девятый час. Собрав все пробки, мы добирались больше двух часов. Хоть бы успели! Обессиленно откидываюсь на сиденье. Чужая тихая истерика так измотала меня, ощущаю, будто в бочке с грязной водой искупался. Хочется чего‑то чистого.
Открываю мобильный, где висит отчёт и пара сегодняшних фотографий Ксюши. На одной она так ярко улыбается, делая первые успехи с ногой, что я невольно улыбаюсь в ответ. Глажу пальцем экран мобильного. Может, у меня тоже есть шансы?
Руки сами тянутся написать Ксении, но в голове всплывают жёсткие слова её реабилитолога: «Хотите, чтобы Ксюша пошла, — отстаньте от неё!»
Кто бы знал, как тяжело мне без этих неловких встреч. Без её голоса. Её редкие фото и ежедневные отчёты — это тонкая ниточка, что даёт мне веру в лучшее. Я жду каких‑то существенных улучшений, чтобы попробовать снова. Рискнуть. Хотя бы просто написать ей: «Привет, как дела?»
Выдыхаю позорно, отбросив эту мысль. Не сегодня.
Бреду в приёмный покой, где без труда нахожу группу встревоженных родителей. Авария ведь была массовая. Тут не только Кирилл. Екатерину узнаю не сразу. Обычно ухоженная и яркая, она за эти годы сильно сдала, да и горе никого не красит. Опухшее от слёз лицо, глубокие усталые морщины, когда‑то аккуратная укладка взъерошена, плечи безвольно опущены, стильный деловой костюм помят и небрежен. Завидев меня, она слабо улыбается.
— Спасибо вам. Спасибо, Константин Владимирович, — слёзы вновь текут по её лицу, стирая эту тень улыбки.
— Не за что, Катерин. Он всё решил сам, — не вру ни словом. Я просто подтолкнул его. — Как дела у остальных? Нужна какая‑то помощь?
— Нет, — устало качает головой. — Нам повезло попасть сюда. Детей всех спасли. Водителя не довезли только.
Остаюсь в приёмном покое. Медперсонал упорно пытается разогнать родителей, но те, чьи дети сильно пострадали, даже не могут сдвинуться с места. Организую для родителей перекус. Выдёргиваю через Мирона кризисного психолога, который работает с уставшими женщинами. Редкие отцы в руки специалистов не даются, лишь бегают курить каждые десять минут — там их обрабатывает мой телохранитель. Мирон оказался крайне полезным во всех смыслах кадром.
Совместными усилиями уговариваем часть всё‑таки поехать домой. Провожу в этой суете несколько часов. Пересекаюсь всё‑таки с дядей, который бегом, из одной операционной в другую, успокаивает всех скопом.
Когда обессиленно присаживаюсь выпить бурду из автомата, по ошибке названную кофе, замечаю картину, которая радует моё сердце. Прямо напротив сидит измученный Рогов, а рядом спит Катерина, уложив голову ему на колени. Он нежно обнимает её рукой, перебирая растрёпанные волосы. На его лице столько эмоций, оно будто посветлело всё.
Лицо Рогова, ещё пару часов назад невозмутимое, стало неуловимо похоже на лицо жены. Те же следы страха и горя. Красные глаза, яркие морщины, чёрные синяки под глазами. Похоже, его всё же накрыло осознание всего того дерьма, что он сотворил в своей жизни.
Однако близость Катерины будто накладывает фильтры на образ Рогова. Это выглядит очень странно: будто камень ожил и разрабатывает давно застывшие мимические мышцы. Не помню даже, чтобы видел такие эмоции у грубого и хамоватого начальника службы безопасности. Рогов‑солдафон рядом с женой превращается в обычного мужчину. А Катерина так доверчиво прижимается к нему, будто ищет опору. Бессознательно во сне до сих пор доверяет мужу. Бывшему мужу. Хотя кто знает? Вдруг скоро всё изменится?
Вяло улыбаюсь. Пусть у них всё будет хорошо. Пусть у меня появится вера в хороший исход, даже при откровенно провальных исходных данных. Так и наступает утро, даруя всем нам надежду на лучшее.
Дорогие читатели! Прошу прощения за задержку глав: внезапно потребовалось много времени, чтобы вернуться в писательское русло после рабочего аврала. Глава получилась настолько большой, что её пришлось разбить на две части.
Глава 10. Истерика
Музыка: «Падали, но поднимались» (Алексей Хворостян).
Два месяца спустя
Ксюша
Моё восстановление идёт достаточно успешно: последнюю неделю Валентина даже сдала меня на поруки стажёрам и другим специалистам. К тому же некоторые упражнения я делаю фактически самостоятельно. Как сейчас: я стою в углу зала для групповых занятий, моя левая нога — у стены, а в правой руке держу специальный медицинский костыль или палку для ходьбы. Так и не запомнила, как она правильно называется. Левым плечом я аккуратно толкаю стену, переминаясь с ноги на ногу.
Зал, где мы занимаемся, наполнен людьми. Вместе со мной тут минимум ещё пять пациентов: кто-то делает упражнения на тренажёрах, кто-то — на ковриках для йоги, кто-то, как я, — у стены. Здесь нет ощущения больницы, скорее — какого-то продвинутого фитнес-центра. Если бы не медперсонал, который индивидуально страхует каждого пациента, то и вовсе не отличить. Впрочем, если представить врачей и стажёров не в медформе, а в спортивных костюмах, то можно считать, что у каждого здесь свой индивидуальный тренер.
Передо мной стоит стажёрка Анечка, милая шатенка лет двадцати пяти, страхует меня и повторяет слова Валентины:
— Делаем всё аккуратно, не допуская боли. Как только ваша боль становится выше тройки по десятибалльной шкале, все упражнения прекращаются. Делаем старательно и аккуратно — нам не нужны отёки.
Упражнение я делаю не в первый раз, потому после обычных перешагиваний добавляется «притоп» правой ногой. А спустя несколько повторений я должна встать на левую ногу с опорой на стену. Мой вес вернулся в норму, а нога восстанавливается хорошо. Девочки всей толпой следят за мной крайне бдительно: и врачи, и подруги — крайне внимательны ко мне.
— Аня, как твой кот? — спрашиваю в небольшом перерыве между подходами.
У Ани необычайной красоты кот-британец: важный, деловой и характерный. Мы часто в перерывах смотрим его фотки или видосики. Она даже канал для него в соцсетях завела.
— О, Ксения, вы не представляете, он просто обжора! Стэнли стал слишком много есть, толстеть, и от этого — все проблемы. Ветеринар прописал ему диету, и теперь он лапой выковыривает из миски только те части корма, которые ему нравятся. Не наедается и от голода ходит за мной, как вор, и противно мяукает!
Анечка поправляет высокий хвост, достаёт из кармана медицинской формы телефон и показывает видео, где Стэнли требовательно бьёт хозяйку лапой по ноге и мяукает так, будто призывает дьявола.
— Вот это голос, — шокированно качаю головой и смеюсь.
— Подруга посоветовала пригласить экзорциста или уже начать кормить кота нормально, — смеётся вместе со мной Аня.
После перерыва мы возвращаемся к упражнению, постепенно увеличивая нагрузку. Никуда не спешим, просто разумно совершенствуемся. Мне очень нравится, что прогресс идёт.
Хотя, однозначно, главная радость — это возможность ходить. Да, на двух костылях, да, под бдительным присмотром реабилитологов, да, не так быстро, как я хотела бы, — но на двух ногах.
Из мыслей меня вырывает голос Анечки:
— Ксения, передохните, пожалуйста, я отойду на секунду.
Я киваю, осторожно становлюсь на две ноги. Теперь всё делаю аккуратно. Я чувствую себя хрустальной вазой. Это так необычно — воспринимать как нечто ценное то, что раньше не замечала. Я ходила, бегала, танцевала, жила полноценной жизнью и не понимала, какой это восторг.
Анечка отходит от меня буквально на пару шагов, потому что её позвал кто-то из коллег, и они вместе смотрят снимки. На самом деле она стажируется в центре уже несколько лет, и скоро её должны перевести в основной состав. Хрупкая шатенка уже показала себя как неплохой специалист, поэтому коллеги постепенно вводят её в курс дела, знакомят со сложными случаями и доверяют пациентов разного уровня.
Несмотря на то что я здесь уже очень долго, мой мозг отказывается запоминать половину незнакомых людей — просто будто отфильтровывает. Я отлично помню всех медсестричек, которые мне помогают. А вот имя этого врача, разговаривающего с Аней, не могу вспомнить совершенно, хотя точно вижу его в третий раз.
Пользуясь передышкой, концентрируюсь на самочувствии. Сейчас внимательно пытаюсь ощутить всю себя — прочувствовать как физически, так и эмоционально. Это сложно, но Елена Аркадьевна бдит и ловко направляет мои старания — даже через боль и бесконечные слёзы. Мне кажется, я за последние месяцы рыдала больше, чем за всю жизнь.
Оказалось, что холодность родителей, навязанное чувство вины и неудачи в личной жизни нанесли мне не меньше ран, чем случайный автомобиль. Просто они не видны. Из года в год, изо дня в день они кровоточили где-то внутри, а я не замечала. Эта реабилитация стала для меня таковой не только в физическом плане.
Я настолько ушла в себя, что не сразу понимаю, что происходит нечто странное. Мои глаза видят картину, но мозг не успевает обрабатывать информацию и отдавать команды. Вот на другом конце зала парень занимается на тренажёре. Мерный лязг железа, не самые быстрые, но равномерные подходы. В целом в большом зале много шума, поэтому я не сразу слышу противный звук лопнувшего троса.
Парень, который выполняет упражнение, фактически слетает с сиденья. В последний момент его ловит кто-то из реабилитологов. А мягкая подушка — подкладка, которую используют, чтобы ноги не травмировались о тренажёр, — слетает с такой силой, что пролетает почти ползала. Она с силой врезается в стойку, где хранятся запасные диски, гантели и гири, и они словно невесомый горох разлетаются по всему залу. Несколько из них летят прямо в меня.
Единственное, что я успеваю, прежде чем меня отключит от боли, — это встать на одну ногу. По привычке, выработанной в процессе многочисленных повторений упражнений, на травмированную. Здоровую я зачем-то поджимаю — и отключаюсь от мгновенной вспышки боли.
Потом, на сеансах у Елены Аркадьевны, я с десяток раз прокручу эту ситуацию. А в голове — и того больше. Всё время буду думать: «Могла ли я избежать повторной травмы?». Сейчас сил и времени думать у меня нет: сознание меркнет.
В себя прихожу уже в палате. Тот же запах, те же стены, тот же вид. Нога в гипсе, не болит, но я и без врачей всё прекрасно понимаю. Это просто полный звиздец. По щеке скатывается одинокая слеза, когда Валентина, сидящая на стуле у кровати, замечает, что я пришла в себя.
— Ксения? — подрывается она с места. — Ты как себя чувствуешь?
— Будто эта гантель приложила меня не по ноге, а по голове, — сознаюсь честно.
— Ну, если бы Аня не поймала тебя, падающую, это стало бы правдой, — грустно улыбается врач.
— Я правильно поняла, что у меня подписка с автопродлением? — позволяю себе нотку чёрного юмора.
— В смысле? — недоуменно переспрашивает врач.
— Опять перелом левой ноги? — грустно выдыхаю.
— А-а-а, ты в этом смысле, — сдержанно хмыкает Валентина. — Ну да, получилось автопродление отпуска в наших стенах.
— Всё плохо? — спрашиваю дрогнувшим голосом.
Валентина отводит глаза на секунду, но отвечает твёрдо, прямо и уверенно:
— Всё лучше, чем могло бы быть. Перелом всего один. Без смещения.
— Но? — чувствую я подвох.
— Но опять месяц вытяжки, и потом — всё с нуля, — говорит реабилитолог, с уверенностью глядя на меня. — Тебе сейчас главное — не раскисать. Всё могло быть гораздо хуже. Надо набраться сил и терпения.
Она говорит ещё что-то успокаивающее, но я не выдерживаю и абсолютно невежливо откидываюсь на подушку. Месяц. Вытяжка. Опять этот опостылевший вид из окна и отсутствие подвижности. Ну конечно. Как только я начала чувствовать себя подобием полноценного человека, вселенная сказала: «Переходим на новый уровень сложности! Повторить нагрузку!». Спасибо, очень вовремя. Я не вою вслух лишь по причине отсутствия сил. Слёзы тихонько текут из глаз, по вискам, попадают в уши, но мне абсолютно всё равно. Мне надо прожить этот момент боли, чтобы собраться и пережить этот, блин, месяц.
Я смогу!
Чувствую, как Валентина нежно гладит меня по голове, нашёптывая что-то успокаивающее.
— Ну всё-всё, ты сильная девочка, ты справишься, — наконец ко мне возвращается слух.
— А если нет? — спрашиваю хрипло.
— В смысле, нет? — отстраняется Валентина. — Такие варианты отсутствуют в нашем будущем. Сто процентов говорю. Я у астролога уже посоветовалась.
Начинаю истерично хохотать. Астролог — это наша с ней шутка последних дней. От нечего делать я смотрела в интернете всякие эзотерически-астрологические шоу, и мы периодически их обсуждали.
Наверное, после реабилитации я сама смогу написать книгу: «Кармические уроки. Много. Дорого!» Впрочем, можно начинать писать уже сейчас. Надо же чем-то заниматься месяц в кровати.
— Не, этого астролога больше нельзя слушать, — показательно горько вздыхаю я.
— Почему это? — удивлённо спрашивает Валентина.
— Он мне сегодня в прогнозе на день обещал «приятные неожиданности». Не сходимся мы с ним в определении слова «приятные», — говорю нарочито серьёзно, но в конце не выдерживаю и начинаю смеяться с нотками истерики.
Валентина сначала недоуменно на меня смотрит, часто моргая ресницами, а потом начинает смеяться. Ну, не то чтобы смеяться — ржать.
— Да уж... Это как мечтать «лежать и ничего не делать», а потом попасть в больницу! — сквозь слёзы смеха пытается проговорить врач.
— Ой, вот это точно предел моих мечтаний, — ехидничаю, намекая на то, что належалась на одном месте на годы вперёд.
Наш истеричный смех длится пару минут. Успокоившись, я выдыхаю и хочу спросить уже о дальнейших планах, но не успеваю: в коридоре раздаётся громогласный рык.
— Я вашу богадельню разнесу по кирпичикам! Кто ответственный за технику безопасности? Когда ваши тренажёры проходили сертификацию?!
С удивлением узнаю голос Константина Владимировича. Он орёт так, что трясутся окна и вибрируют стены. Негромкий голос, отвечающий ему, мне не знаком, да и разобрать его в этом потоке претензий крайне сложно.
— Вы должны реабилитировать людей, а не заново их калечить! В суде от вас камня на камне не останется! Прощайтесь с репутацией!
Вижу, как стремительно бледнеет Валентина, и решительно направляется к двери.
— Валя, — окликаю её, позволяя себе вольное обращение, которым и не пользовалась из уважения к врачу.
— Не лезь ему под руку. Позови его ко мне, — прошу, когда она оборачивается. Вижу, как строгое лицо врача застывает в задумчивости, но потом она коротко кивает.
Наконец ураган за дверью утихает. Я слышу голос Валентины, но слова разобрать не могу. Понимаю, что она уговаривает моего бывшего босса успокоиться и зайти ко мне. Стараюсь не тратить время зря и как-то привести себя в порядок. Дотягиваюсь до косметички, что удачно стоит на тумбочке.
С ужасом рассматриваю своё зарёванное лицо: всё бледное, в красные пятнышки, будто неправильный леопард. Пудра тут не спасёт! И главное — зачем? Он меня уже видел в самом лучшем виде: в кровати, без сознания, с трубками. И всё равно протираю лицо салфетками, пшикаю специальной водичкой, прохожусь пудрой. Так-то лучше. Конечно, не красотка, но и не тень отца Гамлета.
Проходит катастрофически много времени, прежде чем с коротким стуком дверь распахивается и ко мне в палату заходит Орлов. Последний раз мы виделись несколько месяцев назад: сегодня Константин Владимирович кажется мне усталым, измождённым и похудевшим. С удивлением отмечаю его не самый опрятный вид: волосы стоят буквально дыбом, лицо какое-то перекошенное, ни жилетки, ни пиджака нет, рукава небрежно закатаны, одна пола рубашки почти выбилась из-за пояса брюк.