Якорь

В голове всплывает одна из переписок с Ксюшей. Я скинул ей тогда мой топ советских фильмов, на что получил ответ.

Ксения: Никогда бы не подумала, что вы смотрите такие фильмы!

Константин Владимирович: Почему?

Ксения: Ну... мне казалось, что вы смотрите Тарковского, Триера, Звягинцева, Бергмана2[5]…

Константин Владимирович: Я настолько... зануден?

Ксения: Ну нет. Просто это такое высокоинтеллектуальное кино, где есть смыслы, образы, визуалы.

Константин Владимирович: Я, конечно, смотрел и фон Триера, и Тарковского, но на работе я так устаю, что порой хочется простого — человеческого, лёгкого, весёлого. А смыслы есть и в «Весёлых ребятах», и в «Цирке» — просто надо уметь смотреть.

Ксюша тогда долго не отвечала, хотя плашка «печатается» висела. К моему удивлению, ответ пришёл подозрительно короткий.

Ксения: Вы меня поразили!

Тогда мне стало тепло от этих слов. А сейчас я думаю: Ксюша, как и Аркаша, была до этого уверена, что я какой-то робот для офисной работы. Впрочем, не был ли я им долгие годы — в угоду собственному отцу?

Отвратительное чувство самобичевания выливается в какую-то самоагрессию. Ну раз так, то будем селфхармиться по-жёсткому. Цинично усмехаюсь и ловлю взгляд Мирона в зеркале заднего вида.

— Дождись меня сегодня, или кого из пацанов пришли, — коротко прошу. Тот лишь молча кивает, не позволяя себе комментариев. Хотя даже глаза его выглядят осуждающе.

Однако именно сегодня мне глубоко плевать. Меня несёт по волнам обиды, горечи и какой-то детской зависти.

Клуб встречает меня басами и совершенно безумной подсветкой в цвет стен, а они тут вырвиглазные. Да и не только стены: мебель, одежда персонала, декорации и всё остальное — яркие, с ядрёно-жёлтой, барбиподобной розовой, леопардовой или зебровой расцветкой. Господи, кто это всё придумал?

В воздухе висит густой, насыщенный сладковато-пряный дух коктейлей — будто кто-то разом открыл все бутылки с сиропами и полил сверху смесью джина, рома и водки. Или это так пахнут кальяны? Хотя их-то я в зале и не вижу, но в ВИП-ложах, наверняка, найдутся. Хорошо, что клуб дорогой и вместе с этим безумием здесь не воняет потом, протекающей канализацией и дешёвым куревом. Пару раз в студенческие годы мне доводилось бывать и в таких местах. Тоже в пику отцу — тогда я ещё иногда бунтовал.

К счастью, сразу за диваном — жертвой моды на животные принты — я вижу название комнаты, которое скинул брат. Да-да, пафос на уровне: у вип-зон не номера, а названия.

Хотя я рано радовался. Внутри меня встречает ярко-оранжевая комната. Просто слепящая. Там всё — этого кислотного оттенка: пол, диваны, стол, потолок, стены, в которые вписаны шкафы с дорогим алкоголем.

— Костян! — встречает меня объятиями уже изрядно выпивший Аркаша. — Девочки, смотрите — это мой братан, МегаМозг всея Москвы!

Вежливо улыбаюсь, оглядывая компанию. Помимо Аркаши, здесь — пара его друзей по другим бизнес-проектам. Я их шапочно знаю, потому уверенно жму руки в приветствие. Мужскую компанию разбавляют несколько девушек, по которым непонятно: то ли они тут от любви к искусству и в поисках обеспеченного папика, то ли, скажем так, — по работе.

Выглядят все одинаково: длинные гладкие тёмные волосы, острые скулы, подкачанные губы. Цвет глаз разный, но всматриваться нет никакого желания. Не найду я в них ни живого ума Ксении, ни её тонкой насмешки над местным дизайном, ни вечного ироничного прищура. Желания общаться, заводить знакомства или пользоваться банальным советом про «клин клином» нет совершенно. Знаю, что не сработает. Потому, окинув женскую половину быстрым взглядом, сажусь на пустующий диван.

К счастью, говорить что-либо мешает долбящая клубная музыка, и я, как могу, вежливо всем улыбаюсь. Получается очевидно не очень — даже обрадованные моим приходом девочки невольно отодвигаются подальше.

Подхватываю протянутый братом бокал с какой-то янтарной жидкостью и залпом выпиваю. Это последнее, что я помню в этот вечер. И не только...

— Константин Владимирович, придите в себя, — будит меня голос Мирона.

А следом за ним в мою голову врезаются сотни уведомлений об ошибках. Ну или, по крайней мере, звон в ней очень похож на спам-атаку. Глаза не открыть, тело ощущается варёным, желудок болит, в голове — вой. Боже, что это?

— Костя? — острой иглой боли в сознание врезается тревожный голос Аркаши.

— Я сейчас вызываю частную скорую, пусть прокапают его, — опять Мирон, его тембр более низкий и не так бьёт по сознанию.

Судя по ощущению мусорного ведра во рту, тяжести во всём теле, тошноте и остальным симптомам, у меня похмелье. Сколько же я выпил в итоге?

— Чёрт, я ж не знал, что его так снесёт, — вещает братец, вбивая каждым словом иглы в моё сознание. — Да и кто ж знал, что у него дома целый алкомагазин?!

— Потому что вам тоже надо иногда головой думать, — непривычно зло отрубает мой личный начбез.

Делаю пару глубоких вдохов, с трудом преодолевая тошноту. Усилием воли разлепляю глаза — и то лишь со второй попытки. Из окна моей спальни льётся яркий дневной свет, заставляя слеповато щуриться. Один глаз так и норовит закрыться обратно от этого света. Так, наверное, чувствуют себя вампиры.

Свет. Значит, уже день. Это что, получается, воскресенье? Потому что после бара я точно ещё бухал дома в субботу.

Сутки проспал!

— А-э-ах, — вырывается из меня стон, когда пытаюсь сесть.

— Ну куда!? — подрывается Мирон, страхуя меня, потому что из положения сидя я норовлю встретиться лицом с полом. — Сейчас прокапаем — и вас отпустит.

— Сколько времени? — спрашиваю просаженным голосом. Хриплый, надсадный, он совершенно не похож на мой.

С удивлением осматриваю себя: рубашки на мне нет, а вот брюки — ещё пятничные, правда, в совершенно непотребном виде. Понимаю, что от меня отвратительно воняет алкоголем и потом. В глазах всё ещё слегка плывёт, и, пожалуй, я не против этих чудо-лекарств. Мирон дурного не посоветует.

— Почти час, — отвечает Аркаша.

— Ничего себе я выспался: час дня воскресенья, — хочу покачать головой, но внутри разливается такая боль, что не рискую. Мутит чудовищно.

— Воскресенья? — язвит Аркаша. — А вторника не хочешь? Ты ушёл в запой, а вчера никого домой не пускал. Сегодня Мирон, как домушник какой-то, квартиру вскрывал, потому что там папенька твой гневаться изволит.

— Вторник? — закатываю глаза. Очуметь можно. Пытаюсь вспомнить что-то, но все события с пятничной ночи и до момента пробуждения слились в сплошной калейдоскоп алкоголя и загонов.

Никак не комментирую ситуацию, мужественно выношу все подколки брата и молчаливое недовольство Мирона. Под капельницу, которую споро ставит хорошенькая медсестра, опять вырубаюсь.

Второй раз пробуждение моё уже нормальное: ни долбящих колокольчиков в голове, ни ежей в животе и внутренние часы не сбоят. Дело к вечеру: часов пять или шесть.

— Пришли в себя? — спрашивает Мирон, заходя в комнату с кружкой, от которой тонкой струйкой идёт пар. Голос его воспринимается привычно и никаких спецэффектов в голове не вызывает. Отличное лекарство было!

— Вполне, — нахожу в себе силы сесть и даже улыбнуться.

— Пейте, а потом в душ. Вам надо прийти в себя. Завтра — совет директоров, ваш отец жаждет крови.

— Отлично, мне как раз нужен был повод, — улыбаюсь. — Мирон хмурится на мою радость. — Значит, так: со следующей недели вы у меня в бессрочном оплачиваемом отпуске. Вся оплата будет идти в полном объёме, потихоньку будете присматривать за компанией, на связи — там висеть, удалённые просьбы по мелочи.

— Не понял, — хмурит брови начбез. — А вы?

— А я? — широко улыбаюсь. — А я тоже в отпуск. Первый нормальный за десять лет!

— А компания? — не скрывает своего шока Мирон.

— А там вон — пусть Аркаша с отцом разруливают! — залпом выпиваю вонючее зелье и рывком встаю — в душ. Решение, пришедшее ко мне в пьяном бреду, сейчас кажется самым лучшим в жизни.

Правда, судя по нахмуренному взгляду, Мирон со мной не согласен.

— Ой, ну выскажись уже вслух! — не выдерживаю и легкомысленно подначиваю начбеза.

— Да я вот думаю: мне сразу белых братьев вызвать и на курорт с мягкими стенами отправить вас или ещё чем прокапать? — вполне серьёзно спрашивает Мирон, вызывая у меня приступ хохота.

— Вы кем там себя под градусом возомнили? Наполеоном? Лениным? Что врачам‑то говорить? — продолжает под мой громкий смех.

— Это не белая горячка! Выдыхай, Мирон Сергеич! — говорю, отсмеявшись. — Просто в алкогольном бреду я понял, что никогда в этой жизни не выбирал себя. Всегда была какая‑то мифическая надежда увидеть маму, обрадовать отца, не подвести компанию. А где в этом я?

— Поэтому вы решили нажраться? Закрыть гештальт? — закатывает глаза Мирон.

— В том числе, — задумчиво тру непривычно для меня заросший щетиной подбородок. — Пару лёгких вечеринок в универе и столько же свиданий — вот и всё, что я имел, кроме секса за бабло. Как‑то не вдохновляет. Я не готов отпустить единственное настоящее, что случилось в моей жизни, из‑за компании, даже не попытавшись добиться своего.

— А! Я понял! — нарочито хлопает себя по лбу.

— Что?

— Это у вас запоздалый пубертат: бунт против родителей, «меня никто не понимает», первая любовь? — Очевидно, я сильно достал Мирона за это время, раз он сейчас плещет ядом. Впрочем, делает это совершенно беззлобно, как будто не гадюка шипит, а уж. Это скорее дружеский подкол, чем полноценный укол.

Задумываюсь ненадолго о его словах. Что‑то ведь в этом есть.

— Ну‑у‑у, может, ты и прав, — киваю, задумчиво разглядывая собственное несвежее отражение в экране телевизора. — Гештальт так гештальт, но закрыть я его обязан!

Держись, Ксения Владимировна, я еду к тебе в гости!

Примечания