- -
- 100%
- +
Вот глазастый, и метлу заприметил. А и правда, убрать надо на ночь.
– Завтра уголь привезу, фру пекарь. Чумазый буду как чёрт, ты уж не обессудь! Но гулять снова позову, непременно. Знаешь ведь: делу время, а потехе час. Найди себе такой час, фру пекарь, глядишь, и работа потом не такой тяжелой покажется.
– Да не тяжёлая она, – ответила Инге. – Хорошая, добрая работа.
– И от доброй работы устаёшь порой так, что глаза бы её не видели. Потому и отдыхать надо. Правильно отдыхать, а не падать от неё замертво. Поняла меня, фру пекарь?
– Иди уж, мудрец, – сказала Инге. – Погоди вот, привыкну ко всем, может, и пойду погулять. А с тобой или нет – время покажет.
Едва Лассе ушёл, как по ногам стало сквозить. И то: заканчивался октябрь, ноябрь подступал к Даттё и его окрестностям. Вот уже и листья все с деревьев осыпались, и снег иногда вечерами начинал падать, правда, ещё неуверенно, словно раздумывал: а нужен ли он здесь, такой холодный гость? И хоть нынче день выдался не такой уж холодный, а сидеть разгорячённой после пекарни на сквозняке не стоило. Инге поднялась и, тяжело ступая, вернулась в дом. Дверь заперла, занавески задёрнула, хоть и знала: не любят в пригороде да и повсюду в Денмаре, когда окна закрыты. Считают, что совесть нечиста, если ты в свой дом с улицы заглянуть не даёшь.
Да только Инге уже так давно не хватало уединения, что решила она пока что этот обычай без внимания оставить. Посидела ещё немного с чашкой чая и булочкой, а потом поднялась по лестнице в мансарду. Справа была выделенная для Нильса комнатка, что над сараем, а слева, прямо над пекарней – её спальня, собственная. И ни с кем она её делить не собиралась, вот что! Ей и одной хорошо. Не для того настояла на своей доле наследства от Ульфа Ольсена, не для того уехала от родни подальше, чтобы снова в тот же хомут шею совать.
Легла, а кровать большая, пустая, холодная. Бельё, ничем не согретое, так и липнет к телу, словно снежный покров.
И снова снег снился Инге, а на снегу чёрные следы. И большие часы на горе. И страшный смех – подумалось отчего-то, что так смеётся тролль.
И ещё приснилось, что Ледяной Король смотрит с горы, смотрит и думает: а не зайти ли к вдове Ольсен за хлебом, не остудить ли её горячее сердце? Подумалось: когда-то ведь и сердце Ульфа остыло. Не стало меж ними тепла, остался лишь трескучий мороз.
Утром у неё болели все мышцы и что-то противно поскрипывало в спине, но Инге и не думала валяться в кровати. Она проверила поставленную с вечера квашню, поставила в печь первую партию пшеничного хлеба и наскоро замесила тесто для хрустящих вафель. Вафельница у неё была всего одна, но зато на две вафли сразу. Инге вручила её Нильсу, и он заступил на своё почётное место у горячей плиты. А сама хозяйка, наскоро перекусив корочкой вчерашней лепёшки, сдобренной доброй порцией сливочного масла, отправилась прибираться в лавке.
Ох и натоптали же тут накануне! Сколько же народу тут прошлось... Да ещё, как вспомнила фру пекарь, как назло, было грязно: прошёл дождь, дороги развезло, а перед домом никто ведь не удосужился соорудить настил. Надо будет хотя бы несколько досок прикупить у столяра, чтоб люди могли пройти сюда, не пачкая башмаков и не принося грязь в лавку. По большей части она теперь уже высохла, и по полу там и сям валялись коричневато-серые комья.
Жалея, что не помыла здесь ещё вчера, Инге с усердием взялась за щётку, а потом за тряпку. И уже почти домыла, когда в спине, и без того уставшей, что-то звонко хрустнуло.
– Ай, – сказала Инге с выражением крайнего отчаяния.
И именно в этот момент кто-то дёрнул за шнурок с той стороны. Брякнул колокольчик.
– Открыто, – жалобно проговорила Инге, и в дверь всунулась дочиста отмытая физиономия Лассе.
– Уголь привёз, – сказал он, сверкая розовыми, гладко выбритыми щеками.
Запахло душистым мылом, которым в этих краях пользовались только по большим праздникам. В будние дни достаточно было и обычного, пахнущего резко и не слишком приятно.
И гадать было незачем, для кого такие усилия и траты, но Инге было не до сверкающего Лассе.
– Ох, – выразительно сказала она, не в силах даже разогнуться и опираясь на щётку, словно столетняя старушка на клюку.
– Фру Ольсен, – крикнул из пекарни Нильс. –Тесто для вафель кончается, будете творить ещё? И хлебы поспели, вытаскивайте, я один на всё не разорвусь!
– Оооох, – вырвалось у Инге.
– Герр угольщик всё понял, – сказал Лассе. – Сейчас пойду спасать хлеб, а потом уж возьмусь за тебя, фру пекарь. Извини, придётся снова за тебя похвататься. Немытыми руками!
Инге была уже на всё согласна.
ГЛАВА 4. Глаза боятся, а руки делают
Ох, стыд-то какой, подумала Инге пять минут спустя. Даже не просто стыд, а настоящая стыдобища!
Подумала, потому что стояла, опираясь руками на стол, а мужские руки гладили её спину и вдоль, и поперёк, особенно поясницу. Гладили, иногда нажимая на самые больные места, и тогда спину обдавало приятным жаром.
А потом вдруг Лассе тяжело задышал сзади и, пошатнувшись, навалился на неё всем телом.
Инге в гневе оттолкнула его и выпрямилась, даже забыв подивиться, что поясницу больше не ломит.
– Это уже…
– Прости, фру пекарь, – сказал угольщик и отстранился. – Не рассчитал силу. Я ведь не Магнус.
Она не поняла этих слов. Магнус? К чему это? Но как только Лассе отодвинулся, так прервался тёплый исцеляющий поток, и между ними снова потёк привычный холодок. «В жизни больше его к себе не подпущу, стыд-то какой! А ну как соседи увидят?» – подумала Инге, но тут Лассе вдруг снова прижался сзади, и его правая рука легла на женщине живот, да так низко, что она вся задрожала. Всего на ладонь ниже уже совсем неприлично будет, да и этого достаточно, чтобы…
– Руки убери, – гневно сказала вдова.
– Ты не подумай дурного, фру пекарь, а только мой огонь такой – его прямо к больному приложить надо, – сказал угольщик виновато. – Ты уж потерпи, сейчас уже отпущу тебя.
– Ну так прикладывай к больной спине, – возмутилась Инге, едва дыша от неловкости. – А то суёшься, куда не просят!
– Знахарю виднее, где больное место, фру пекарь, – заметил Лассе. – А я всё ж кое-что умею да знаю, так-то, фру пекарь! Ты уж потерпи, тогда всё пройдёт.
И, наконец, убрал ладони с живота. А вместе с ними ушла и вся боль, вот прямо до капельки – а то ведь, стыдно признаться, но и живот Инге беспокоил, особенно как перетрудится или тяжёлого перетаскает. А теперь всё как новенькое было! Даже руки-ноги стали меньше болеть, и плечи ныть перестали, и ступни, вчера натруженные.
– Меня, кроме мужа, никто так и не трогал никогда, – проворчала Инге, не зная, как его так отблагодарить, чтобы не подумал, что теперь можно её при каждом случае хватать. Мужчины, они ведь такие: вот Ульф когда её сватал – едва дала себя поцеловать, тут же под юбку полез, насилу отбилась. – Да и ты не думай, что раз потрогал, то всё тебе можно...
– Угу, – невнятно ответил Лассе и вытер со лба пот. – Не думаю, фру пекарь.
Только тут Инге посмотрела на него внимательней. Как-то поубавилось у него блеска и румянца, побледнел, даже будто бы осунулся, и глаза словно пеплом подёрнулись. Так, может, он не прижался в первый-то раз, а пошатнулся и еле на ногах удержался?
– Эй, ты чего это? – удивилась и даже чуточку испугалась Инге. – Или тебя самого прихватило, господин знахарь?
– Угольщик я, угольщик. Когда уголь жгу – много тепла от огня вбираю, вот и отдаю его потом, – отшутился Лассе, да только как-то очень уж вяло.
– Давай-ка я тебе в благодарность молока налью да хлеба свежего дам, – сказала Инге, – спина-то как новенькая стала! Тебе бы целителем быть, а не угольщиком, особенно если придумаешь, как не хвататься за те места, которые порядочная женщина никому не показывает.
– Моё дело уголь жечь да продавать, – улыбнулся Лассе, как привязанный, следуя за хозяйкой в пекарню. – Вот ты почём нынче уголь купишь, хозяйка?
***
Едва Лассе разгрузил две больших корзины угля в кладовую и ушёл через дверь со стороны пекарни, как в лавку явилась первая покупательница. Востроносенькая, хорошенькая, в ярко-зелёной юбке с плиссировкой, зелёной в полоску кофте и тёплой душегрейке, подбитой беличьим мехом. Из-под плиссированного, в оборках, бело-зелёного чепца выбивались рыжие прядки. Корзинку девица украсила зелёными и красными лентами. Хороша-то хороша, да только на лице у девушки не хватало выражения приязни и доброты.
– Доброго вам дня, фру пекарь, – снисходительно сказала красавица, – вы вчера вафель обещали, так есть они теперь или как?
Вафель Инге не обещала и, если бы не Нильс, ещё и не начала бы их печь. И, кстати, она ведь хотела сделать вторую порцию сладкого теста на них!
Девушка получила дюжину хрустящих, свёрнутых трубочкой вафель – Инге мысленно сделала для себя заметку, что надо бы заказать в Даттё коробки для сладостей, чтобы не мялись и не ломались они в корзинах хозяек. Девица расплатилась по двадцать пять эре за каждую вафлю и заметила:
– Дороговато берёте, фру пекарь. Или нуждаетесь так сильно?
– Дешевле только бесплатно, – пожала плечами Инге. – За десять эре могу сладких сухариков предложить, десяток на монетку.
– Ну-ну, – сказала девушка. – А себя почём предлагаете, что угольщик от вас не вылезает?
Краска так и бросилась молодой вдове в лицо. Не иначе, востроносенькая подглядела за их почти непристойной сценой, когда Лассе держал Инге так, как не всякий муж будет жену держать, да ещё сзади прижимался! Пойдёт теперь об Инге дурная слава на весь пригород!
Захотелось ответить этой вздорной девице что-нибудь обидное. Спросить, кто она угольщику – уж не запасная ли совесть? Или, к примеру, заметить, что некоторых и бесплатно никто не возьмёт, с таким-то характером. Но удобный момент, чем дольше соображала Инге, тем дальше уходил, и она так ничего и не сказала. Только аккуратно уложила вафли в украшенную ленточками корзинку да накрыла промасленной бумагой, чтоб не отсырели да не утратили хрусткость.
– Доброго вам дня, и ещё приходите, – нашла в себе силы выдавить на прощание.
Девица только фыркнула, а от двери повернулась и сказала:
– Я дочь герра Брёнссона. Если хотите, чтоб у вас покупали – не заглядывайтесь на угольщика.
– Не мелковата ли по вам пташка, фрекен Брёнссон? – не выдержала Инге. – Вам только за принцев собираться замуж, ну или хотя бы за кого из сыновей губернатора, а угольщик чумазый вам на что?
– Вы ничего не знаете, – понимающе протянула девица. – Ничего, да? Ну так тем более, не лезьте к нему. Его заберу я, фру пекарь. Вы даже можете готовиться к тому, что в начале зимы придётся печь свадебный хлеб.
– Мне ещё и жениховский не заказывали, – буркнула Инге, глядя, как за фрекен Брёнссон закрывается дверь.
Был такой обычай: как родители будущих жениха и невесты сговорятся, так молодой человек невесте дарит небольшой каравай. Украшают его обычно лодочкой и маяком, как знаками женского и мужского естества, и фигурки эти вылепляют из сахара, а иногда и вырезают из дерева, чтоб хранились дольше.
В старину, говорят, жених сам этот хлеб выпекал, уж как получится, но потом стали это дело поручать пекарям или кондитерам. Пускай с таким важным делом возятся те, кто умеет! И каравай красивее да вкуснее будет, и жениху руки пачкать не придется. И права была Инге: если ты через месяц-другой замуж собираешься, то самое время жениховского хлеба от суженого ждать.
Только вдруг он уже дарил? Инге здесь всего третий день. И впрямь ничего ещё не знает.
И в сердце что-то захолонуло, как представила она весёлого, улыбчивого Лассе рядом с этой надушенной девицей, похожей на подушечку, обшитую рюшами да лентами. Пышная оболочка! А внутри пуха да пера недоложили: всё только напоказ, без смысла и пользы.
Как бы то ни было, а день явно начался не с того. Вчера Инге проснулась полная сил, и всё удавалось, и день пролетел хоть и в хлопотах, а удачно. Маленькая казна молодой вдовы изрядно пополнилась, а уж знакомство с Сёренсенами удалось на славу. Хотелось бы ещё знать, понравились ли большому семейству пироги. Настроение у Инге вчера было прекрасное, так что же произошло за ночь? Как так быстро всё испортилось-то?
Но долго размышлять было некогда. Пока народ ещё не толпился в лавке, следовало пойти в пекарню и поставить в печь партию булок, замесить песочное тесто на денмарский пирог и оставить его отдыхать под полотенцем, и сделать ещё множество дел. Успеет ли она, сможет ли? Работы был непочатый край! Но если ничего не делать, то ничего и не успеешь, рассудила фру пекарь. И принялась за дело.
Первым делом сменила Нильса, поставив его за столиком мечтать и изобретать мешалки, крутилки, взбивалки и прочие полезные вещи, а также ждать покупателей. А уж потом взялась за остальное.
Вдова Инге Ольсен подозревала, что сама немного волшебница. Ещё до замужества она всегда готовила быстро и вкусно, с малолетства научившись выпекать разнообразные пирожки и булочки. А какие пышные бисквиты ей удавались! Мечтою же Инге был торт. Свадебный торт, какой она видела всего однажды и даже не успела как следует рассмотреть. Она забежала в кондитерскую, удрав из школы, решила подсластить свою горькую жизнь парой пончиков в сахарной пудре, и увидала, как два помощника кондитера упаковывают в огромную бело-розовую коробку с прозрачной крышкой-куполом торт высотой чуть ли не со стол! В нём было пять ярусов и бесчисленное количество кремовых роз. Отдельно в маленькой коробочке помощница кондитера, милая полненькая девушка, держала сахарных человечков, изображающих жениха и невесту.
Инге тогда было двенадцать лет, и та роскошная кондитерская на углу была для неё сказочным дворцом. Король, наверное, и тот не жил так роскошно, как толстый кондитер герр Шпульк в этом дворце! Здесь высились целые горы сладостей и плескались океаны крема, и воздушные башни из безе стояли среди полянок из розовых и зелёных марципанов. Там продавалось и то, что попроще. Прилавок с хлебом и булочками был в кондитерской самым скромным! Но и возле него всегда толпился народ. А как там пахло!
Именно во дворце герра Шпулька в Инге и зародилась искорка волшебства, которая сейчас помогала ей месить тесто и создавать пышные аппетитные буханочки и маленькие румяные пирожки с повидлом. Большой денмарский пирог уже стоял на столе, ожидая, пока Нильс разрежет его на аккуратные небольшие порции, которые можно будет продавать по пятьдесят эре. Аромат ванили и корицы смешивался с сытным, добротным запахом тёплого хлеба.
И виделись, виделись Инге маленькие золотые искорки магии в каждом движении и в каждом кусочке хлеба или пирога.
Пусть её маленький домик с мансардой не походил на огромную шикарную кондитерскую! Он и состоял-то всего лишь из пекарни, половину которой занимала огромная печь с чугунными блинами плиты, да из лавочки размером с небольшую комнатушку, так что наверху, в мансарде, помещалось всего лишь две комнатки, третья была надстроена над сараем. Но Инге в своих мечтах уже обустраивала и перестраивала здесь всё, и мысленно расширяла стены лавочки. Хозяйка представляла, где встанет прилавок, а где – стойка с вертящимися полочками, на которой она разложит красивые пирожные. И мысленно видела большой стеллаж с разнообразными караваями, кренделями и крендельками, буханками и батонами. И всё это будет создано ей, Инге Ольсен, сумевшей, наконец, обрести свободу.
А торт... в этом пригороде тоже наверняка кому-нибудь может понадобиться огромный свадебный торт. В семье Сёренсенов, к примеру, много дочерей и внучек, да и другие семейства не обделены молодыми девицами и парнями. Не только жениховские и свадебные караваи будет печь Инге, настанет время и для большого торта!
Она поставила в печь полдюжины новых караваев и внезапно замерла.
Представилось ей, как до блеска отмытый угольщик Лассе в тёмно-зелёном полосатом сюртуке и бархатных зелёных штанах до колен, в белых чулках и башмаках с пряжками, сидит рядом с востроносой девицей в полосатой бело-зелёной кофте и огромном плиссированном чепце. Сидят они и целуются, а перед ними, ещё нетронутый, стоит прекрасный свадебный торт с розовыми цветами из крема...
Рассердилась Инге, ударила по столу кулаком. Рассердилась не на девицу и не на Лассе, а на себя: за мысли свои глупые. Решила не думать об этом, а мечтать только о самом простом, отложив торт на потом.
И день прошёл неплохо, хоть и покупали в основном хлеб, и вафли разошлись очень быстро, а пирога Нильс и Инге даже попробовать не успели. К вечеру остались у них нераспроданными булочки и несколько пирожков, первые завернули в полотенце да поставили в остывающую печь, а пирожками славно поужинали.
– К слову, – сказал Нильс, – вы бы поставили на ночь молока для домового гнома. И один пирожок ему испеките завтра, фру Ольсен, но только чтоб отдельно. Пусть видит, что вы о нём помните!
Инге и не думала помнить о гноме, но почему-то молоко и пирожок поставила. Повыше, чтобы кошка с котёнком не достали.
– Спасибо тебе, Нильс, – промолвила она. – Ты лучший на свете помощник. Без тебя я бы и половину дел сегодня не сделала.
– Послезавтра воскресенье, – сказал паренек, – в церкви увижу столяра, попросим у него крутящуюся полку сделать. Я уже и чертёж почти закончил.
Он сорвался с места так быстро, что Инге и ахнуть не успела. Глядь, а Нильс уже из комнаты своей вернулся, листок бумаги принёс.
А на ней карандашиком – действительно, чертёж. Не хуже учителя искусств из средней школы в Даттё нарисовал Нильс стойку с крутящимися полочками, а рядом начертил, как она устроена. Только Инге быстро запуталась во всех этих чёрточках да значках.
– Ничего, столяр человек толковый, враз поймёт, – заверил женщину помощник. – Главное, чтобы у него нашлись такие инструменты, чтобы полочки круглые выпилить. Небось не самое простое дело. Но, конечно, можно и квадратные, в крайнем случае, сделать, с закруглёнными углами.
– А мне кажется, что по краям бортики бы не помешали, – вставила Инге. – Только сумеет ли столяр всё это?
– Ну, глаза боятся, а руки делают, – пожал плечами Нильс.
ГЛАВА 5. Не пара
Ноябрь никогда не был любимым месяцем Инге: то дождь, то снег, то слякоть, то мороз – и притом по семь раз на дню! Нынче он стоял довольно тёплый – для ноября, разумеется! – и каждый день сердце ждало чего-то. То ли свежего ветра с моря, то ли заморозков и снегов. Беспокоили сны – жутковатые и непонятные, повторяющиеся, с белыми сугробами да чёрными следами. Зато радовали соседи! Кто приходил каждый день за свежим хлебом, кто навещал через два-три дня и предлагал помочь. В первое своё воскресенье в Грюнфорте молодая вдова действительно закатила пир на весь мир – они с Нильсом и тётушкой Тьюли поставили перед лавкой несколько столов, одолженных в соседних домах, и накрыли щедро да вкусно. Пирожки, оладьи с вареньем, мясной хлеб, зельц с горчицей, горячий сырный суп в горшочках, булочки и печенье – всё свежее, вкусное, жаль только, на холодном воздухе остывало быстро. Но никто не жаловался! Пир удался, а после него от покупателей у фру Ольсен отбоя не было.
Инге перезнакомилась со многими и даже выучила, кого из грюнфортцев как зовут. Хендрисены, Педерсены, Ильссоны и Грюны, Ульфсены, Ганссены, Вильссоны и прочие заглядывали кто заказать пирогов на семейный праздник, кто попить чайку, а кто спросить, как у Инге здоровье. Только Ларс Магнуссон – добродушный, весёлый и красивый угольщик Лассе – стал у неё в лавке редким гостем. Зато фрекен Брёнссон зачастила.
Однажды, в первую пятницу ноября, когда все кругом варили рождественский эль, она пришла и принялась ругаться за то, что на вчерашнем хлебе, купленном её младшей сестрой, оказался уголёк. Пристал к корке снизу, испачкал девушке руку.
– Видишь? – фрекен Брёнссон поднесла свои белые пальчики к самым глазам вдовы. – Грязь! Прямо под ноготь забилась, и не вычистишь.
– Вот как, – равнодушно ответила фру Ольсен, – а как же Лассе?
– А что – Лассе? – воинственно вздёрнула острый подбородочек фрекен Брёнссон. – Я тебе уже сказала, фру пекарь, дело решённое. Он мне обещал, что женится на мне, чтоб спасти от…
Тут она вдруг запнулась, прикрыла рот рукой, будто сказала лишнего, и отвернулась.
– Нет уж, постой, фрекен Брёнссон, – сказала Инге спокойно. – Постой, поговорим! Как ты с ним жить собралась, если из-за крошечного уголька и пятнышка на ногте два дня успокоиться не можешь? Пришла жаловаться, так давай до конца выкладывай. Ну? Он весь как уголёк, весь мажется, как ты его до себя допустишь?
– А не будет он больше угольщиком, моя семья тканями да нитками торгует, а не углем, – заявила девушка. – Так что и руки его больше не будут чёрными. А ты о нём и не вспоминай, фру пекарь, мы с детства вместе и всегда вместе будем, даже если он пока и не думает про это!
– Ты бы сначала у него спросила, – сказала Инге мрачно. – Ишь, решила за человека – с кем ему быть да кем ему быть, разве можно так?
– Он мне обещал, обещал! – тоном капризной девочки, требующей леденец, выкрикнула фрекен Брёнссон. – Мы с детства вместе!
– С детства? Не смеши меня, – сказала Инге. – Он же старше тебя лет на десять.
– Ну и что? Глупая фру пекарь! Зато ты его старше… тоже лет на десять! Старуха толстая! В зеркало себя видела? Щёки толстые, красные, одежда старая, волосы растрёпанные! А туда же, на моего жениха зарится!
Инге была не толще барышни и точно не старше угольщика! Судя по всему, они были сверстниками. Да и не зарилась она на Лассе: даже не думала о нем, как о женихе. Не считая того стыдного случая, он больше и не касался её, а только иногда приходил поболтать, да приносил уголь, да ещё, случалось, покупал свежего хлеба, хотя мог бы получить его и так. Инге хотелось с ним просто дружить, она уже и погулять с ним всё-таки согласилась бы, если б он не запропал куда-то. Видно, сидит в лесу у угольной ямы, товар свой на зиму запасает, пока снега нет.
Фрекен Брёнссон выскочила прочь, даже не потребовав назад пятьдесят эре за испорченный угольком хлеб. Хотя что там, разве хлеб можно испортить такой малостью? Инге даже нравилось, когда к корочке приставал уголь, от него по-особенному тепло и приятно пахло.
В дверях девушка столкнулась лицом к лицу с доброй тётушкой Тьюли, которая шла в гости напиться чаю. И не с пустыми руками! В одной руке она несла большую банку яблочного джема, а в другой – кувшинчик брусничной наливки.
– Что это вы сделали с Метте, что она скачет, будто бешеная коза? – удивлённо спросила тётушка Тьюли.
– Коза и есть, – высунулся из пекарни Нильс. – Взяла себе в голову, что Лассе-угольщик на ней женится, и донимает этим нашу фру Инге. Как будто ей есть дело до него и до фрекен Брёнссон!
– Вот как, – сказала бабушка добродушно, ставя на прилавок и банку, и кувшинчик. – А ведь когда ей было пять лет, а Ларсу Магнуссону четырнадцать, они и впрямь дружили. Помнится, её старший брат Ольгер, который года на два младше, чем Лассе, всё время должен был приглядывать за младшими, а вместо этого убегал лазить по старой усадьбе или воровать яблоки в саду у фру Ульфсен! А Лассе за его братиками и сестричками приглядывал! Вот тогда-то он и пообещал жениться на Метте.
– Очень мило, – сказала Инге, сердясь неизвестно на что. – Да только он, думаю, давно про это забыл, а она прямо-таки кричит на каждом углу, что заберёт его в свой дом, будто Лассе – бездомный кот, а не человек.
– Так-то он, конечно, человек, но ведь из рода Магнуссонов, а это считай уже само по себе чудно, – пожала плечами тётушка Тьюли. – Ну а пообещал, конечно, неспроста, а потому что девчушка с малолетства была вот на Нильса нашего похожа. Потом, конечно, выросла да посерьёзнее стала, в отличие от моего внучатого племянничка…
– Чего это? – буркнул Нильс, которому сравнение с Метте Брёнссон пришлось не по душе. – Чем она может быть на меня похожа?!
– Да выдумками своими, – ответила старушка. – Вечно выдумывала: то про часы волшебные рассказывала, то что её тролль с высокой горы хочет забрать. В жёны, видишь ли. То, что её папаша-то стал самым богатым купцом не просто так, а потому что своё сердце продал.
– Это кому же? – ахнула Инге.
– Да опять же троллю, – махнула рукой тётушка Тьюли.
И пошла ставить чайник на плиту. Договорила уже из пекарни, через открытую дверь:
– Мол, повстречался её отцу разбойник. Ограбил и попытался убить. И вот, пока Леве Брёнссон раненый на земле лежал, шёл мимо тролль. Это я не выдумываю, это всё давным-давно Метте рассказывала, она такая болтушка была, страсть! Как её Лассе терпел, ума не приложу? И вот, значит, лежит Леве, помирает, а тролль тут как тут. Тот самый тролль, с высокой горы. «Жить, говорит, хочешь?» – «Хочу, – отвечает Брёнссон. – Очень хочу!» – «Будешь ты живой, да удачливый в торговле, да богатый, богаче Сёренсена! – говорит тролль. – Но за это я у тебя заберу две вещи. Твоё сердце и то, о чём первом твоя жена скажет, когда домой вернёшься!» Испугался, говорила Метте, Леве Брёнссон, да и сказал: «Как же я без сердца?» – «А оно у тебя ранено, – сказал тролль, – всё равно надолго его не хватит. А я тебе часы в грудь вложу, будут тикать вместо сердца. Ну и уговор соблюдай, а не то часы остановлю!» Метте Брёнссон, конечно, не так складно рассказывала, но я точно излагаю, уж поверь! Плакала она тогда много и тролля боялась, что он придёт за нею.