- -
- 100%
- +
Но покупатель, пусть и странный, есть покупатель. Инге посторонилась, пропуская его в лавку, и сказала:
– Доброго вам дня, герр! Желаете вафель, печенья, булочек или свежего хлеба?
– Мы – господин снежный советник Ледяного короля, маленькая фрекен, – сказал покупатель тоненьким и ломким голоском, совсем не подходящим такому представительному мужчине.
Будто колокольчики звенят, а не человек разговаривает! Вот ведь чудо!
А человек, вытирая лоб белоснежным платком, сказал:
– Сим свидетельствуем, что жарко тут у тебя, маленькая фрекен. Так что быстрее к делу, ведь время не ждёт. Король наш и господин повелел, чтобы мы дошли до пекарни, откуда пахнет хлебом, и сделали для него важный заказ.
– Ох, – только и вымолвила Инге, хватаясь за край прилавка, чтобы не упасть от удивления. – Простите, господин советник Ледяного короля, не привыкла я к таким гостям, дайте мне опомниться!
А Лассе и Нильс уже были тут как тут. Инге даже рассердилась: оставили там эту востроносую одну, а вдруг она тесто на плюшки испортит? Вдруг от её кислого вида молоко свернётся или творог скиснет?
– И я вам своё почтение засвидетельствую, – сказал вдруг Лассе. – А скажите, господин советник...
– Зовите нас герр Снессен, – представился советник и вновь вытер лицо платком. –Хенрик Снессен, если угодно. Извольте передать вашей хозяйке, герр угольщик, что мы к горячим просто так не заявляемся, и если уж есть надобность, то пусть опомнятся поскорее, ибо иначе мы, чего доброго, растаем.
Лассе выразительно посмотрел на Инге, а та уже пришла в себя и резковато, пожалуй, без должного почтения, произнесла:
– Ну так делайте ваш заказ, герр советник Снессен. А заодно, пожалуйста, и нашу просьбу королю передайте. Нам нужна... как бы это... встреча с ним.
– Аудиенция? Это исключено, – ответил советник. – Горячим в Вечно холодных Чертогах не место, если только их не поцелует кто-нибудь из наших. Извольте принять уже заказ, маленькая фрекен.
– Я большая фру, а не маленькая фрекен, – сказала Инге, злясь на высокомерный тон и чересчур витиеватые речи.
– Сим вы исключены из списка невест его величества Ледяного короля за дерзость к советнику, – промолвил советник Снессен и вновь прибег к помощи своего платка.
С него уже капало.
– И хвала Всевышнему, что исключена. Не собираюсь больше замуж! Так что вы желаете? – спросила Инге.
– Жениховский хлеб, – был ответ. – Самый белый, мягкий и роскошный, только чтобы как следует остыл. Завтра чтобы был готов, мы сами придем.
– Шлёп вашу плешь, герр советник! Завтра! – рассердилась Инге. – Да ведь это мне все дела бросать и за хлеб приниматься! Особенный он, ничего больше делать нельзя, когда жениховский или свадебный каравай готовишь!
Тогда на прилавок легли пять старинных монет. Инге чуть глаза не уронила: пять гульденов! Целое состояние! Хорошее было бы приданое, если б она, фру пекарь, замуж собиралась... Но Лассе отодвинул деньги от неё подальше.
– Другая у нас цена, – сказал он. – Передай его величеству нашу просьбу, герр советник, да немедленно. Не деньги нам нужны, а его помощь. Видишь вон ту красавицу, что из пекарни выглядывает?
Снессен тут же повернул голову в сторону двери в пекарню, а увидев Метте, заплаканную, растрёпанную, с волосами, что рыжими прядками торчали из-под чепца, пожал плечами.
– В списке невест её нет, – проскрипел недовольно. – Хотите, чтобы мы её туда внесли? Это ваша цена?
– Нет, герр советник. Сватается к девице тролль с высокой горы, и единственный способ уберечь её от злодея – это найти ей другого жениха, а времени у нас мало, – сказал угольщик.
– На такое-то сокровище трудненько будет найти подходящую партию, – сказал советник, и его губы изогнулись в слабом подобии улыбки.
На гордячку Метте эти слова подействовали как окрик на злую собаку. Она тут же оскалилась и зарычала:
– Да вашего этого короля тоже небось ни одна девушка в здравом уме видеть не захочет! Кто ж с ледяшкой в кровать-то лечь согласится? Да вот даже жениховский хлеб сам не пришёл заказывать, послал какого-то снеговика. А как вы думаете, люди добрые, почему?! Да потому что король такой страшный, что его все девушки тут же испугаются!
– Не внесём мы её в список, – сказал советник спокойно. – Лучше гульдены возьмите.
– А мы и не просили Метте внести в этот ваш список, – ответил ему Нильс. – У нас другая просьба. Правда ли, что по воле короля снег через три дня ляжет?
– Истинная, – промолвил Снессен, и тоненький голосок его зазвенел ледяными колокольчиками. – Пора настала. Метель будет, праздник для нас всех будет! Снежный день!
– Вот, – сказала Инге. – Вы уж передайте, пожалуйста, если он желает завтра хлеб свой получить, то придётся мне целую ночь над ним трудиться. Так что цена моя немаленькая будет. Пусть его величество Ледяной король снегопад ещё на три дня отсрочит.
– Ради вот этой маленькой фрекен с дурным языком? – удивился советник. – Ну что же, я передам, но тогда одного хлеба мало, фру пекарь.
– А что же тогда ещё вы хотите? Свадебный каравай печь ещё рано, ведь он даже невесту-то толком не выбрал, – удивилась Инге, – а чем короля помимо того порадовать, я не ведаю.
– Ледяной король скучает по теплу, – ответил Снессен. – Принесёшь ему хлеб сама. Дорогу тебе укажет вот этот снежный шарик, смотри, не растопи его в своих горячих руках.
– Ох, – только и вымолвила Инге.
Впору свой дурной нрав да глупый язык проклинать. Вступилась, называется, за девушку. И к чему это привело?
А советник взял да исчез, оставив на прилавке золотые гульдены и снежок размером чуть побольше булочки с изюмом. Инге его поскорее схватила – и за порог вынесла. Куда б его, чтобы не пропал? Заметалась, закружилась на месте.
– Вы его в холодник положите, фру Ольсен, – подсказал Нильс и подал Инге миску, чтоб снежок не затерялся там, в холодном погребе.
Так Инге и сделала. И только потом, вернувшись в дом, села на стул и вздохнула.
– Вот так история, – сказала, едва переведя дух.
И попросила всех уйти.
ГЛАВА 8. Хороший товарищ – половина дороги
Нильс Ильссон был не таковский парень, чтобы просто так покинуть пекарню и хозяйку. Лассе-угольщик вызвался проводить Метте Брёнссон Ну, а что до фру Ольсен, то она вернулась в пекарню. Нильс-младший, из рода Ильссонов, чтобы помочь, встал за прилавок. С достоинством выдержал недовольство скудным ассортиментом от горожан, продал почти весь свежий хлеб, еле дождался, пока хозяйка выставит ещё два больших железных листа с горячими буханками, накрытыми полотенцем, чтобы утешить тех, кому не хватило.
Булочки и печенье раскупили нынче не так охотно, но интересовались, будут ли завтра сладкий денмарский пирог, картофельный хлеб и прочее такое. Услышав, что завтра пекарня останется закрытой, многие возмущались так, словно ничем, кроме хлеба, не питались.
– Купите сегодня побольше, – сдержанно отвечал Нильс. – Не желаете взять дюжину печений вместо шести?
И так далее.
Зато они со столяром нынче почти закончили вращающуюся полку, утешал себя паренек, поглядывая на недострой в углу лавки. И рассчитывал, что, пока хозяйки не будет, пока она там ходит к Ледяному королю в гости, они вполне могут постолярничать с герром Хендрисеном на пару. Как раз доделают к её возвращению!
И даже хорошо, если лавочка будет закрыта, никто не помешает.
Вечером, закрыв лавку на замок и предоставив Нильсу уборку, которой он обычно не занимался, фру Ольсен принялась за своё волшебство. Нильс вытер прилавки и подмёл полы, впустил с улицы кошку с котёнком, чтобы ночью караулили дом от мышей, и только присел с чашкой тёплого молока возле тёплой стены, как со стороны лавки в дверь постучали.
– Нильс, открой, это я, – заглянул в окошко Лассе-угольщик.
– Чего вам угодно? – подражая приказчику из большого магазина в Даттё, вопросил паренек.
– Мне угодно, чтобы ты открыл, – нетерпеливо сказал угольщик.
Нильс хмуро уставился в окно.
– Зачем? – спросил он.
– Затем, что через стекло плохо слышно, – ответил Лассе.
Пришлось открыть, но Нильс тут же не преминул напомнить:
– Она печёт жениховский хлеб. И вовсе не для вас! Вы слышали, герр угольщик, фру Ольсен не собирается ни за кого замуж.
– Нильс, это не твоё дело, – раздражённо сказал Лассе, – да и не моё тоже, собирается она или нет. А только я всё-таки Магнуссон, ты помнишь?
– И что? – спросил Нильс. – Не надо ей тут всяких кавалеров, герр угольщик. Не надо, даже Магнуссонов.
– Ты говоришь, словно старушка, – фыркнул Лассе. – У бабушки своей понабрался? Тётушка Тьюли тоже любит судачить о том, что её не касается.
– Я люблю фру Ольсен, – признался Нильс. – И хочу, чтобы она всегда была тут, и пекла хлеб. Она на мою маму похожа, только ей есть до меня дело... в отличие от мамы.
– Ну так и я люблю фру Ольсен, – воскликнул угольщик, кидая на стол рукавицы. На чистый стол! Свои чёрные от угольной пыли рукавицы! – Только я её не как мать люблю. Поэтому я остаюсь тут, чтобы она не вздумала с утра пораньше уйти туда одна.
– Я бы и сам с нею пошёл, – сказал Нильс, мысленно ругая себя за то, что придумал, как отсидеться в лавке, вместо того, чтобы быть как Лассе, который сразу же решил отправиться в путь с фру Ольсен.
– Ты бы пошёл, да толку с тебя? Тебя бы даже самый снежный советник не назвал бы «горячим», потому что, видишь ли, Нильс, у каждого волшебника есть внутри огонёк. А у тебя, друг, нет. Потому тебе лучше остаться. Ты изобретатель и сказочник, таких надо беречь.
– Это таких, как она, надо беречь, – кивнул на дверь в пекарню Нильс. – Эта Метте, она никому не нравится. И даже фру Ольсен её, между прочим, терпеть не может, но всё же идёт ради неё к королю.
И, подумав, спросил:
– Может, втроём пойдём?
– А за лавкой кто приглядит? – спросил угольщик. – Нет, герр помощник пекаря, придётся тебе за старшего тут побыть. Ничего не поделаешь.
Тут из пекарни выглянула Инге, оглядела их обоих, кивнула, будто только и ожидала, что увидеть именно Лассе-угольщика.
– Фру пекарь, признавайся, с кем завтра пойдёшь к Ледяному королю? – тут же оживился Лассе.
– Одна пойду, – ответила Инге. – А что?
– Значит, со мной, – сказал угольщик. – Потому что хороший товарищ – половина дороги!
– А хороший ли? – спросила фру Ольсен. – Сам сказал, что на Метте не женишься, а сам с нею обжимался, а потом провожать пошёл.
Лассе слегка дёрнулся, но взгляда от Инге не отвёл.
– Сказал же: где болит, там и прикасаюсь. Девочка в ледяную воду хотела прыгать, разве можно её было отпускать одну?
Инге насупилась. Вот тут Нильс был полностью на её стороне. Этот Лассе и к вдове пытался пристроиться, рассудил паренек, и от богатой дочки Брёнссона на всякий случай далеко не отходил, вот как. Как ни верти, а неприятно должно быть фру Ольсен, что угольщик Метте провожал!
– Так что хочешь или не хочешь, фру пекарь, а я всё равно с тобой вместе пойду, – между тем сказал Лассе. – Не сумеешь меня прогнать. Да и сгодится тебе в дороге мой уголёк.
– Какой такой уголёк? – в один голос тут же спросили и Нильс, и фру Ольсен.
– Вот пойдём вместе, и узнаешь, – ответил Лассе, и больше уж от него ничего нельзя было добиться.
На ужин у фру Ольсен были нынче новомодный картофельный хлеб и жареная селёдка с луком. Нильса послали за квартой пива, но у пивовара уже было закрыто, а в таверне ему не продали, сказали, что он ещё слишком юн для тёмного денмарского и светлого фарского. Нильс попытался возражать, что он уже достаточно взрослый, но ему показали табличку, где, по указанию губернатора, было написано, что с тысячи восемьсот шестнадцатого года хмельное продаётся только тем, кому уже больше семнадцати лет. Вернулся Нильс ни с чем, ворча про себя, что всё равно бы не стал пить их дурацкое пиво, но если его хотелось отведать хозяйке и угольщику, то почему он не может купить его для них?
Так что за ужином пили брусничный морс, а после – горячий чай с хрустящими обрезками от слоеного пирога.
Только Инге всё время тесто проверять вскакивала. Раза два или три точно. И дышать на него боялась, и говорить громко рядом не рисковала, и Нильсу с угольщиком, когда они в пекарне сидели, молчать велела. А потом и вовсе спать прогнала, причём Лассе велела идти в комнату к Нильсу, как будто ему и одному там тесно не было.
А Лассе не пошёл. Сказал, что лучше тогда в лавке спать будет, хотя там и прохладнее. Нильс показал ему, где одеяло и подушку взять, а сам, едва прилёг, так сразу и уснул. Так устал! Хоть и тревожился за фру Ольсен, всё равно заснул моментально!
***
Нильс проснулся, когда ещё было темно, даже не сразу понял, что уже утро, только услышал за дверью тихие шаги. Выглянул, и увидел, что в комнате фру Ольсен горит свет. Сначала даже встревожился, отчего-то подумал, что там какой-нибудь вор шарится, хотя зачем вору свет зажигать? Шарился бы впотьмах, чтоб никто не заметил...
Нильс взял со стола подсвечник с тремя свечами, свечи аккуратно вытащил, чтоб не попортить, они ещё и вполовину не сгорели, и пошёл выяснять, что там за воришка. Толкнул дверь – да так и застыл на пороге, багровея от неловкости от корней волос и, кажется, аж до самых кончиков пальцев ног. В комнате была только сама хозяйка.
Фру Ольсен стояла перед небольшим зеркалом, висевшим высоко и чуть внаклон, чтобы в него можно было увидеть побольше. Стояла в одной лишь тонкой рубашке, да и та была на груди распахнута. Нильс уставился на её отражение – ох, даже дышать стало горячо и трудно! Инге протянула руку за тёплыми чулками, что лежали рядом на сундуке, и только тогда заметила в зеркале застывшего на пороге помощника. Тот и хотел бы удрать, да ноги будто одеревенели.
– Ты чего поднялся ни свет ни заря? – спросила Инге спокойно, и только руки выдали её смущение: запахнула рубашку так поспешно, словно сквозняком проняло. – Я думала тебя ещё только через час будить.
– А... я думал...
Нильс не сумел придумать ничего достойного и медленно отошёл от двери. И наткнулся спиной на Лассе-угольщика, который оказался тут как тут, со свечой в руке.
– Подсматриваешь? – спросил он шёпотом.
Нильс поспешно затряс головой.
– Красивая? – ни капли не поверил Лассе.
И паренек тут же согласно кивнул. Ещё бы не красивая!
Угольщик усмехнулся и постучался к фру Ольсен.
– Я сейчас выйду, – ответила она коротко.
– А хлеб-то готов? – спросил Нильс у Лассе.
– Готов, готов, остывает, – ответил тот. – Фигурки такие красивые! Я б у неё заказал для себя такой хлеб, да только ты сам посуди: неловко как-то.
– Почему неловко? – удивился Нильс.
– Как я ей потом этот хлеб преподнесу? И как она его примет, если сама же с ним несколько часов на кухне возилась? Видно, придётся самому печь.
Нильсу отчего-то было неприятно, что Магнуссон так и не оставил своих планов жениться на фру Ольсен. Конечно, угольщик – это не тролль, не Ледяной король и даже не противный снежный советник, но наверняка фру Ольсен мужа и получше может себе выбрать, если захочет.
Да только она-то сказала, что не захочет...
– Пойду молока погрею, – пробурчал Нильс. – И поесть ей соберу.
И уже повернулся к лестнице, как дверь, у которой они с угольщиком стояли, отворилась. И вышла фру Ольсен, одетая тепло, по-дорожному, в тёплых чулках, толстой суконной юбке, крепких башмаках да вязаной кофте. Осталось только кожушок и шапку надеть, и готова в дорогу!
– Надо было хоть кому-нибудь спросить, далеко ли идти, – сказал Нильс, пытаясь не смущаться ещё больше, потому что впечатление от почти раздетой хозяйки пекарни всё ещё не изгладилось, – а то не знаю, много ли вам еды собирать в дорогу.
– Как? Ты же сам сказочник, – сказал Лассе, – должен знать, где Ледяной король живёт!
Спустились в пекарню, и там Нильс, поставив на плиту молоко в ковшике, сказал:
– Вот про тролля я слышал. Да и всем ведь известно, что раз он тролль с высокой горы, то и живёт понятно где: на вершине Хайбьерг, плоской и лысой, как макушка горного великана. А вот про то, где дворец Ледяного короля стоит...
Он вдруг замолк, замер, и фру Ольсен едва спасла вскипевшее молоко.
– Сварю-ка я лучше какао, – сказала она, отставляя ковшик в сторону. – Оно сейчас лучше взбодрит, а то от горячего молока в сон потянет.
А Нильс всё стоял, соображал, вспоминал, пока не щёлкнул пальцами.
– Да, – воскликнул он наконец, – вспомнил. Была такая потешка в детстве: «Ледяной король играет, снег нам с неба посылает, он сидит себе на троне в ледяной своей короне, он на троне высоко, от деревни далеко. Там, где небо ниже крыши, там, где ветер тише мыши, между морем и землёй, меж закатом и зарёй. Весь ноябрь занят делом он на острове на Белом, в ледяном своем дворце на серебряном крыльце. Шлёт нам снег из царства льда, что не тает никогда!»
– И что? – спросил его Лассе. – Это непохоже на точный адрес. Будь я почтальон, не нашёл бы короля по такому стишку.
– Подожди, герр угольщик, не спеши, – сказала Инге, – белый остров между морем и землёй – это не тот ли островок, что в устье реки Флёдей? Там ещё всегда туман такой, что ничего не видно. Мы туда когда-то на лодке сплавлялись, ещё отец мой был жив.
– Может, и верно, – пожал плечами Лассе. – Поглядим, куда снежок укажет да куда стишок приведёт, раз более точно никто не скажет! Хотя я бы предпочёл точную карту.
– Но теперь я хотя бы примерно знаю, – сказал Нильс, – сколько вас не будет и что положить вам в дорогу.
И помчался собирать вещи.
ГЛАВА 9. У молчаливых дорога длиннее
– Значит, до реки пешком, потом наймём лодку и до острова на ней, – сказала Инге, готовясь выйти из дома через лавку. – К вечеру уж там будем, а то и раньше! Ну, а завтра домой вернёмся.
Тяжёлая сумка давила широкой лямкой на плечо. Рука была занята корзиной, в которой лежал жениховский хлеб, ещё хранящий тепло от печи. Сахарные фигурки, завёрнутые в вощёную бумагу, а затем в чистое полотно, Инге положила туда же.
Лассе поправил на спине вещевой мешок, вздохнул:
– Поверить не могу, что всё это ради самой противной девушки во всём Грюнфорте! Начинаю жалеть, что подслушал разговор старого Брёнссона с троллем.
– А самого тролля не видел? – спросила Инге с любопытством, но Лассе не успел ответить.
Звякнул колокольчик, и вошла Метте. Одетая тепло и добротно, словно тоже в путь собралась.
– Я с вами, – сказала девушка твёрдо. – Я так решила.
– Что-то вы решили, а других не спросили, фрекен Брёнссон, – не удержалась от колкости Инге. – Идите-ка домой, а не хотите, можете пока себе жениха побегать, поискать.
Красивое бледное личико дрогнуло, и Инге показалось, что востроносенькая снова вот-вот заплачет. И глаза вон красные, и губы припухшие. Но Метте сдержалась, только сказала:
– Я с вами. Это ведь из-за меня всё, так почему кто-то должен идти вместо меня? Тебе, фру Ольсен, советник велел хлеб принести, а ты, Лассе, провожаешь, так?
– Не могу ни одну женщину не провоженной оставить, понимаешь ли, – пошутил Лассе, да так не к месту, что Инге поморщилась. Провожальщик нашёлся, ещё и слова коверкает!
– Я тоже иду, – твёрдо сказала Метте. – Я вам и в пути пригожусь.
– Одеяло взяла? – спросил Лассе. – Поесть в дорогу? А запасные башмаки прихватила?
– А как же, – сказала девушка. – Идёмте, Ганс довезёт докуда сможет.
– Ты и Ганса прихватила? – удивился Лассе.
– Он мой верный слуга, – ответила Метте. – Отец и не отпустил бы меня одну.
– Едем, – вздохнула Инге. – Пока половина пригорода с нами в путь не собралась!
Не хотелось ей втроём с этой вздорной девчонкой путешествовать! Но Метте была права в том, что всё случилось из-за неё. Да и доехать до реки на повозке будет неплохо, она и сама бы могла добраться дотуда на одноколке, но только как бы бросила там запряжённого Пончика? Оставить пони на произвол судьбы было бы невозможно, а если их отвезёт слуга Брёнссонов – другое дело. «А там, глядишь, Метте устрашится плыть на лодке по холодной и глубокой реке, да и уедет обратно со своим Гансом, – подумала Инге. – Попробуем её убедить, в случае чего!»
Она обняла Нильса – тот застеснялся, покраснел и принялся бормотать что-то под нос. Вышли, вдохнули пахнущего заморозками воздуха, достали из погреба снежок и положили его на дорогу. Ганс тронул терпеливых мохнатых лошадок с места следом за белым снежным шариком, который споро покатился вперёд, не пачкаясь и не разваливаясь на части. Повозка была крытая, тёплая, сидеть в ней, положив ноги на захваченные Метте туго свёрнутые одеяла было удобно и мягко.
Одно смущало Инге: неловкое молчание, охватившее их троих. Только и слышно было, как посвистывает Ганс да фыркают лошадки. Раннее утро постепенно разгоралось всё ярче, солнце поднималось выше, пригород быстро кончился и пошли унылые поля, покрытые инеем, да редкие островки деревьев, уже давно облетевших – а в повозке царило молчание.
Лассе делал вид, что дремал, Метте смотрела в окно так внимательно, словно за ним открывались невиданные красоты, а Инге не знала, куда деваться от неловкости. Сидела она рядом с девушкой, напротив угольщика, и постоянно ловила себя на том, что он притягивает её взгляды.
Волшебник. Магнуссон. А ведь очень часто волшебников в сказках Денмаре звали Магнусами, а иногда даже Магнусами Великими! Но, как высказался Лассе, он – не Магнус. Только ведь Инге помнила, как он вылечил боль в спине, хоть и стыдно это ей показалось, но ведь с той поры ничего и не болело! Раньше ведь нет-нет, да и прихватывало то в пояснице, то в низу живота, а нынче вон на прошлой неделе даже женские дни у Инге прошли не как обычно, а ровно, без боли. Вылечил... А сам-то тогда побледнел, с лица спал, вспоминала фру Ольсен, и снова, снова, снова поглядывала на угольщика.
На мелкие морщинки возле глаз, куда въелась угольная пыль, на светлые, но густые и длинные ресницы, на ровный нос и чёткие брови... И так вдруг захотелось, чтобы он сидел рядом, касаясь бедром бедра, и чтобы тоже можно было невзначай задремать, да и уронить ему на плечо отяжелевшую голову.
И тут вдруг Лассе открыл глаза – ясные, ничуточки не сонные – и подмигнул Инге. Тьфу ты, будто мысли подглядел, стыдно стало до того, что она не знала, куда собственные глаза девать, не притворяться же теперь спящей?! Потому Инге нахмурилась и отвела взгляд, только и всего.
– Скоро приедем-то? – спросил угольщик.
– Не знаю, – шёпотом ответила Инге, хотя никто вроде бы уже не спал.
– Тогда, может, перекусим немножко? – оживилась Метте. – У меня тут и колбаса есть, и яичный пирог с ветчиной и сыром...
Инге вытащила то, что припас Нильс – варёную говядину, нарезанную крупными ломтями, зельц, обильно приправленный чёрным перцем и чесноком, ржаной хлеб. У Метте в сумке нашлись две фляги – с рябиновым вином и с водкой, настоянной на травах, а у Лассе в мешке – укутанная в тёплый платок бутылка сладкого чая, ещё не совсем остывшего.
– Хмельное лучше оставь для лодки, там небось продрогнем, – сказал угольщик, нарезая хлеб. – Ну, как оно там – благословите нас все боги, старые и новые, да ниспошли Господь благодать на хлеб наш и соль, и чего там ещё.
– Ты что, ни одной молитвы как следует не знаешь, герр угольщик? – удивилась Инге.
– Знаю, да только не приучен я молиться, – ответил Лассе, смущаясь. – Мать с отцом никогда не молились, им проще было... кхм...
Он поспешно положил на кусок хлеба ломоть мяса и набил ими рот.
– Они больше по проклятиям были да по злым чарам, так говорят, – высказалась Метте.
– Вовсе нет, – проглотив еду, произнёс Лассе. – Волшебники вовсе не злые.
– Твой отец, Магнус Магнуссон, был злым колдуном, а насчёт Иветты я не знаю, но кто ж за колдуна-то выйдет, как не ведьма? – сказала Метте.
Инге вздохнула. В молчании дорога вдвое дольше кажется, но только вот ссориться ещё хуже.
– Я не верю, что Лассе воспитали злые люди, – сказала она, чтобы прекратить спор. – Посмотри, какой он добрый.
– Так это потому, что они рано померли, – не унималась девица. – И умерли, когда Грюнфорт сжечь хотели.
– Не были они злыми, – нахмурился Лассе. – Кто тебе рассказывал? Твой дед, старый герр Брёнссон, да? Мне вот говорили, что он своё сердце продал троллям, и в груди у него кусок золота. Мне что, в это верить? Или про твоего отца вспомнить, который тебя троллю продал, обменял за свою жизнь? Да если б у меня ребенок был, я бы за него умер!
– Ты про моего отца помалкивай, – взвился голос Метте. – Забыл, на чьей повозке едешь и чьи кони тебя везут?!
– Я и пешком бы дошёл, – ответил угольщик хмуро. – Ганс, эй, Ганс! Будь добр, останови повозку. Мы с фру пекарем без вас пойдём.
Метте, однако, тоже крикнула:
– Не останавливай, Ганс! До речки уж близко, гони поскорее!