Гобелен Проклятых Сердец. Хроники Сплетённых Душ

Лира на его руках улыбнулась, не открывая глаз.

— Ты боишься, Железное Сердце, — прошептала она. — Но не твари. Не острова. Ты боишься меня.

Он не ответил.

Он вошёл в темноту, унося свою пленницу, своё проклятие и свою единственную надежду на спасение в холодное чрево скалы. А где-то в глубине океана, под толщей чёрной воды, Пожиратель уже ворочался, пробуждённый запахом пролитой магической крови, и настраивал свой бездонный голод на новый, манящий источник.

Уза между ними, сплетённая из боли, прикосновений и смешавшейся крови, натянулась первой, невидимой струной. И зазвучала.

Тихо. Пока ещё тихо.

Глава 2. Послушник и дыхание шторма

«Свет не прощает. Свет не утешает. Свет выжигает — и в этом его милосердие».

Он молился с самого рассвета.

Дамиан стоял на коленях в часовне Ордена Чистого Света — маленькой, суровой, высеченной из серого камня. Ни позолоты, ни фресок, ни мягких подушечек под колени. Только алтарь, только пламя, только камень. Именно так, как учили наставники: вера не должна быть удобной. Удобная вера — это первая ступень к ереси.

Перед ним, в каменной нише, высилась статуя Элувиана Предвечного — божества, которому он посвятил жизнь. Скульптор изобразил его не старцем и не воином, а существом, сотканным из вертикальных лучей. Ни лица, ни тела — только свет, исходящий из единого источника и расходящийся в бесконечность. Говорили, что Элувиан был первым существом, осознавшим само понятие Истины. Он не карал и не миловал — он просто видел. Видел каждого насквозь, до последнего тёмного помысла, до последней тайной страсти. И это знание было страшнее любого пламени.

— Предвечный, зрящий сквозь плоть и ложь, — шептал Дамиан, и его голос эхом отражался от голых стен. — Очисти меня. Выжги из меня всё, что не принадлежит Тебе. Я — Твой сосуд. Я — Твой меч. Я — Твой пепел.

Слова лились привычно, размеренно, но сегодня в них звенело что-то лишнее. Какая-то трещинка, которую он сам не мог определить. Дамиан нахмурился и сильнее сжал пальцы в замок. Костяшки побелели. Он молился уже два часа — с тех пор как серый рассвет тронул стрельчатые окна казармы. Колени ныли. В висках стучало. Но он не смел подняться, пока не почувствует отклик.

Отклика не было.

Элувиан молчал. Он всегда молчал, если верить старшим паладинам. «Предвечный говорит не словами, а событиями, — повторял наставник Грегор. — Если ты не слышишь Его, значит, недостаточно опустошил себя». И Дамиан старался. Он опустошал себя ежедневно, ежечасно — постами, ночными бдениями, самобичеванием. Он носил на теле священные татуировки, нанесённые освящёнными иглами, — знаки защиты от скверны. Знаки, которые оживали при малейшем плотском возбуждении и причиняли невыносимую боль. Так орден карал похоть. Так орден закалял дух.

Дамиану было двадцать. Он носил эти татуировки уже пять лет. И за пять лет ни разу не позволил им замолчать до конца — боль стала его постоянным спутником, его дыханием, его доказательством праведности.

— Брат Дамиан!

Голос ворвался в молитву, как камень в стекло. Дамиан вздрогнул, разомкнул пальцы и обернулся. В дверях часовни стоял Торвальд — его ровесник, послушник-мечник, широкоплечий, рыжеволосый, с вечным синяком на скуле и улыбкой, которую не могла стереть даже суровая дисциплина ордена. Торвальд был единственным, кого Дамиан осмеливался называть другом. Они вместе поступили в орден десять лет назад — два мальчика, отданные семьями в услужение Свету. Только Дамиан ушёл в молитву и догматы, а Торвальд — в меч и грубые шутки. И всё же между ними сохранилось то, что наставники называли «опасной привязанностью».

— Я молюсь, — холодно произнёс Дамиан, не поднимаясь с колен. — Что бы ни случилось, это подождёт.

— Не подождёт, — Торвальд шагнул внутрь, и его улыбка погасла. — «Серебряная Каравелла» не пришла в порт.

Дамиан медленно поднялся. Колени отозвались острой болью — он стоял на камне слишком долго. Но сейчас это было неважно. «Серебряная Каравелла» — корабль командира Кайана «Железное Сердце», легендарного охотника на магов, того самого, кто должен был доставить в Лунную Гавань Пеплорождённую ведьму. Дамиан знал об этом деле. Знал, что колдунью будут судить, а затем сожгут на Костре Очищения. Знал, что это будет великий день для ордена. И где-то в глубине души — там, где ещё тлели запретные искры любопытства, — он хотел увидеть её. Ту, что называют самой опасной еретичкой столетия. Ту, чьё прикосновение несёт смерть.

— Что значит «не пришла»? — спросил он, и голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Ночью был шторм, — Торвальд переступил с ноги на ногу. — Но рыбаки говорят, это не простой шторм. Они видели чёрные щупальца у горизонта. И слышали крик. Не человеческий крик — другой. Совет собирается в главном зале. Всех послушников зовут.

Сердце Дамиана пропустило удар. Пожиратель. Он читал о нём в запретных книгах — тех, что орден прятал в подземных хранилищах, но любопытство всегда побеждало дисциплину. Древняя тварь, питающаяся магией и душами. Если она напала на «Каравеллу»…

— А командир Кайан? — спросил он быстро. — Он выжил?

— Неизвестно, — Торвальд пожал плечами. — Но это же Железное Сердце. Он и не из такого выбирался. Если кто и способен выплыть из пасти чудовища с пленницей на плече, так это он. Пойдём, брат. Совет ждёт.

Они вышли из часовни в длинный каменный коридор. Их шаги гулко отдавались под сводами, и эхо множило звук, превращая двоих послушников в целую армию. По пути к ним присоединился Селин — тощий, остроносый парень на год младше, с вечно испуганными глазами и даром чувствовать магию на расстоянии. Селин был третьим в их негласном круге — не друг, скорее, вечный объект насмешек Торвальда и молчаливой защиты Дамиана.

— Говорят, ведьма утопила корабль, — затараторил Селин, догоняя их. — Что она сама призвала Пожирателя, чтобы освободиться!

— Глупости, — отрезал Дамиан. — Если бы она могла призвать Пожирателя, она сделала бы это до того, как её сковали.

— Откуда ты знаешь? — Селин заглянул ему в лицо. — Ты же никогда её не видел.

— Я читал досье.

— Ты всегда всё читаешь, — хмыкнул Торвальд. — Лучше бы мечом больше занимался.

— У каждого своё оружие, — спокойно ответил Дамиан.

Они вошли в главный зал, где уже собралось около трёх десятков послушников и рыцарей. Воздух гудел от голосов. Командор Ордена — сухой, седой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, — стоял у дальней стены и говорил вполголоса с инквизитором в красной мантии. Дамиан уловил обрывки фраз: «…жертв нет…», «…архипелаг…», «…если Кайан жив, он доведёт её…».

— Вот видишь, — прошептал Торвальд, подталкивая Дамиана локтем. — Никто не сомневается, что Железное Сердце выжил. Он лучший из нас. Он доставит ведьму, даже если для этого ему придётся тащить её через весь Проклятый Архипелаг на себе.

— А если она его убьёт по дороге? — пискнул Селин.

— Она скована, — отрезал Дамиан. — И даже если нет — командир Кайан обладает антимагией. Она бессильна против него.

— Говорят, она красивая, — вдруг сказал Торвальд и ухмыльнулся. — Для пепельной ведьмы, конечно.

Дамиан не ответил. Он смотрел в окно — узкую бойницу, сквозь которую виднелся край свинцового неба. Красивая. Пеплорождённая. Самая опасная еретичка столетия. Он не должен был думать о её внешности. Но мысли уже текли туда — запретные, тёмные, манящие. Татуировки на груди ожили, причиняя привычную боль, и он задышал ровнее, благодаря Элувиана за это напоминание.

Совет продлился недолго. Решение было оглашено: считать командира Кайана действующим, пленницу — в розыске, Пожирателя — возможной угрозой. Всем послушникам предписывалось усилить молитвы и быть готовыми к выходу в море. Дамиан выслушал приказ с каменным лицом, но внутри что-то дрогнуло. Быть готовым к выходу в море. Он никогда не покидал Лунной Гавани. Никогда не видел Проклятого Архипелага. Никогда не встречал настоящую еретичку лицом к лицу. Его вера всегда была закалена в стенах, среди книг и молитв. Но теперь, кажется, ей предстояло выйти наружу — туда, где нет каменных сводов и предсказуемых правил.

И мысль эта была столь же ужасающей, сколь и пьянящей.

После совета он вышел во двор — ему нужно было подышать. Воздух в зале стал слишком густым от голосов, страха и возбуждения. Дамиан пересёк плац, где тренировались мечники, обогнул конюшню и вышел к старой крепостной стене, с которой открывался вид на море.

Здесь, наверху, было пусто. Никто не ходил сюда, кроме него, — все считали это место слишком ветреным и неуютным. Но Дамиан любил именно это. Ветер, соль, простор. То, что не подчинялось уставу.

Он остановился у зубчатого парапета и вдохнул полной грудью.

Запах моря всегда был разным — он выучил это ещё в детстве. Утром море пахло свежестью и йодом, днём — рыбой и разогретыми водорослями, вечером — тайной. Но сегодня запах был другим. Тяжёлым, тревожным, с металлическим привкусом. Так пахнет воздух перед грозой. Или перед битвой. Или перед чудом, которое ещё не решило, будет оно благословением или проклятием.

Дамиан поднял глаза к небу. Солнце пропало. Оно не зашло за горизонт — до вечера было ещё далеко. Оно исчезло, словно его поглотила серая, свинцовая пелена, ползущая с востока. Тучи сгущались над Лунной Гаванью, низкие, тяжёлые, набитые дождём и чем-то ещё. Чем-то, отчего у Дамиана закололо кончики пальцев. Его татуировки — священные, освящённые, выжженные на коже иглами инквизиции — едва заметно завибрировали.

Магия. Где-то далеко, за горизонтом, пробудилась магия такой силы, что её отголоски долетели даже сюда.

— Предвечный, зрящий сквозь плоть и ложь… — начал он привычную молитву, но осёкся. Слова вдруг показались пустыми. Просто звуками, лишёнными смысла. Потому что прямо сейчас, в этот самый миг, где-то там — на Проклятом Архипелаге или под водой — творилось что-то, что не вписывалось ни в один догмат.

Ветер рванул сильнее, бросая в лицо мелкую водяную пыль. Дамиан подставил лицо ветру и закрыл глаза, позволяя стихии делать с ним что угодно. В этот миг он был не послушником. Не Святым Огнём. Просто двадцатилетним юношей, стоящим на краю огромного, непонятного мира и чувствующим, как этот мир меняется.

Шаги за спиной.

Лёгкие, почти неслышные — не мужские. Дамиан не обернулся, но все его чувства мгновенно обострились. Татуировки на предплечьях ожили, предупреждая: кто-то приблизился. Кто-то, в ком теплился потенциал — не магический, нет, но душевный, тот самый, что привлекает внимание Элувиана.

— Прошу прощения, — раздался тихий голос. Девушка. Совсем юная, судя по звуку. — Я не хотела помешать вашей молитве. Мне сказали, что здесь можно найти послушника Дамиана.

Только тогда он обернулся.

Перед ним стояла девушка лет семнадцати — худенькая, светловолосая, с обветренными губами и глазами цвета весенней листвы. Она была одета в простую серую рясу послушницы — новую, ещё не обмятую по фигуре, с иголочки. На плече висела небольшая сумка. В руках она сжимала требник — старый, потрёпанный, явно доставшийся от кого-то из старших сестёр.

Она была новой. Совсем новой. И она искала именно его.

— Вы — Дамиан? — спросила она, и в её голосе звякнула робкая надежда. — Меня зовут Амара. Я прибыла вчера из Южного Предела. Мне… мне сказали, что вы — лучший наставник для новоприбывших.

Дамиан моргнул. Лучший наставник? Он, двадцатилетний послушник, который никогда никого не наставлял, кроме себя самого?

— Кто это сказал? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Брат Торвальд, — Амара слегка покраснела. — Он сказал, что вы знаете устав наизусть и что если кто и поможет мне разобраться в служении, так это вы. Ещё он сказал, что вы слишком серьёзны, но это не страшно — мне тоже говорили, что я слишком серьёзна.

Дамиан мысленно пообещал Торвальду лишние два часа тренировки с мечом. Но вслух сказал другое:

— Что именно вы хотите узнать, послушница Амара?

Она замялась, переступила с ноги на ногу, покрепче сжала требник. Ветер трепал её светлые волосы, выбившиеся из-под серого капюшона, и в этом жесте было что-то до боли беззащитное. Дамиан вдруг осознал, что она — первая девушка, с которой он говорит за последние полгода. Орден Чистого Света принимал женщин, но они обучались отдельно, в восточном крыле, и их пути с послушниками пересекались редко. А эта стояла перед ним и смотрела так, словно он был ответом на все её вопросы.

— Я хочу знать, — начала она медленно, — как вы выдерживаете. Татуировки. Я читала, что они причиняют боль, когда… когда тело восстаёт против духа. Я боюсь, что не справлюсь.

Дамиан замер. Никто никогда не задавал ему этого вопроса. Даже Торвальд, который знал его лучше всех, предпочитал отшучиваться. А эта девушка, совсем чужая, спросила напрямую — и её глаза, зелёные, ясные, смотрели на него без тени осуждения.

Он опустил взгляд на свои руки, где под рукавами рясы змеились выжженные узоры.

— Боль — это не наказание, — сказал он наконец. — Это напоминание. Предвечный не хочет, чтобы мы страдали бессмысленно. Он хочет, чтобы мы помнили: мы — не только плоть. Боль отрезвляет. Она не даёт забыться.

— Но разве это не страшно? — прошептала Амара. — Чувствовать боль каждый раз, когда… — она запнулась и покраснела гуще, но продолжила, — …когда ты просто живой?

Он посмотрел ей в глаза. И впервые за долгое время почувствовал, как его собственные татуировки не отозвались привычным жжением. Её вопрос не был искушением. Он был исповедью.

— Страшно, — признался он тихо. — Но я напоминаю себе, что есть вещи страшнее. Например, потерять себя. Потерять Свет.

Амара долго смотрела на него, а затем робко улыбнулась — первой улыбкой за много дней, как она потом признается.

— Тогда, наверное, я справлюсь, — сказала она. — Если у меня будет такой наставник, как вы.

Дамиан не нашёлся с ответом. Он просто отвернулся к морю, чувствуя, как ветер снова бросает в лицо солёную пыль, как тучи сгущаются над головой, как далеко за горизонтом пульсирует чужая магия — магия, которую ему, возможно, придётся встретить лицом к лицу. А рядом стояла девушка с зелёными глазами и верила, что он — тот, кто поможет ей не потерять себя.

Он не знал, смеяться над этой иронией или молиться о прощении.

— Послушница Амара, — произнёс он, не оборачиваясь. — Первый урок: не ищите во мне ответов. Я сам их ещё не нашёл. Если вы готовы искать вместе — оставайтесь. Если нет — Торвальд, вероятно, будет хорошим наставником. Он хотя бы умеет смеяться.

Амара помолчала, а затем он услышал, как её шаги приблизились, а не удалились. Она встала рядом, положила требник на парапет и тоже посмотрела на море.

— Я останусь, — сказала она просто. — Здесь хорошо думается. И ветер… он пахнет чем-то новым. Чем-то, чего я ещё не знаю.

— Штормом, — ответил Дамиан. — Он пахнет штормом.

— Может быть, — согласилась Амара. — Но, может, и чем-то ещё.

Они стояли рядом у парапета — двое почти незнакомых людей, связанных одним орденом, одной верой и одним предчувствием. Ветер рвал облака над головой, море ворочалось, тяжёлое и серое, как старая рана. А далеко-далеко, на каменистом берегу Проклятого Архипелага, мужчина с железным сердцем волок в пещеру женщину с руками, изрезанными клинком, и Уза между ними затягивалась первым, робким узлом.

Но Дамиан ничего этого ещё не знал. Он знал только, что рядом стоит девушка, которая не побоялась задать самый страшный вопрос, — и почему-то от этого мир казался немного менее холодным

Они спускались с крепостной стены молча. Ветер трепал рясы, бросал в лицо колючую водяную пыль, но Амара не ёжилась — шагала ровно, с той неестественной выправкой, какую напускают на себя новички, когда хотят казаться достойными. Дамиан заметил это краем глаза. Как она поправляет лямку сумки точь-в-точь тем же движением, каким он сам поправлял перевязь с требником. Как она чуть отстаёт на полшага — не из робости, а потому что видела, что так делают младшие послушники, когда идут за наставником. Как её дыхание стало размеренным, молитвенным, хотя никто не учил её дышать в такт шагам.

Она копировала его.

Не грубо, не назойливо — тонко, почти неосознанно. Так плющ тянется к камню, находя в нём опору. Так юный послушник находит того, кто кажется воплощением всего, к чему он стремится, — и начинает отражать его, как гладкая вода отражает свет.

Дамиан не стал её одёргивать. Не сказал ни слова о том, что она идёт недостаточно прямо или слишком крепко сжимает требник. Вместо этого внутри шевельнулось что-то непривычное — тёплое, почти отцовское. Ему было всего двадцать, но он уже понимал: таких, как Амара, нужно не ломать, а лелеять. Потому что мир за стенами ордена сожрёт их заживо.

Он слишком хорошо это знал.

Коридоры монастыря встретили их привычной прохладой и запахом ладана, смешанного со старой каменной пылью. Они шли мимо келий, мимо закрытых дверей, за которыми слышалось бормотание молитв и скрип перьев. Амара держалась рядом, но Дамиан уже не смотрел на неё — его взгляд устремился внутрь, в те воспоминания, которые он редко кому открывал.

Он знал, во что превращаются милые девочки.

Знал задолго до того, как надел серую рясу.

Ему было двенадцать. Ещё не «брат Дамиан», ещё не «Святой Огонь» — просто мальчик из грязного квартала Лунной Гавани, сын портового грузчика и женщины, которая слишком рано угасла от лихорадки. Он жил на улице Коротких Теней — узкой, вонючей, зажатой между рыбным рынком и тремя тавернами, где матросы оставляли своё жалованье, а заодно и совесть.

Его соседкой была Лисса.

Лиссе было четырнадцать. Худая, с волосами цвета ржавчины и улыбкой, которая появлялась всё реже. Её мать пила. Отец — настоящий, не тот, кого она называла «папа», — исчез в море четыре года назад. А тот, кто спал в их доме теперь, приходил пьяным и оставлял синяки на матери и на ней.

Дамиан помнил день, когда Лисса постучалась к нему в каморку. Она держала на руках свёрток — маленький, орущий, замотанный в грязную тряпку. Её собственный живот всё ещё был круглым, а под глазами залегли чёрные круги.

— Мне некуда идти, — сказала она тихо. — Он… он сказал, что это не его. Сказал, чтобы я убиралась.

Дамиан стоял в дверях и смотрел на неё. Ему было двенадцать. Он не знал, что делать с младенцами. Не знал, как помочь. Но он помнил, как его собственная мать умирала — медленно, страшно, — и никто не пришёл им на помощь. Никто не протянул руку.

— Заходи, — сказал он.

Они прожили вместе три месяца. Он делил с ней хлеб, который зарабатывал, разгружая телеги в порту. Она нянчила ребёнка — девочку с такими же ржавыми волосами, — а по вечерам рассказывала, что хочет открыть маленькую пекарню. «С тёплыми булочками, Дами. Представляешь? Люди будут приходить, и пахнуть будет хлебом, а не рыбой». Он кивал и верил.

А потом однажды ночью в их дверь постучали. Тот самый мужчина. Пьяный, злой. Он искал Лиссу. Она не хотела возвращаться. Она кричала. Дамиан попытался встать между ними — и получил удар в лицо, от которого отлетел к стене. А когда очнулся, Лиссы не было. И ребёнка не было. И никто в квартале не захотел говорить, куда они делись. «Не твоё дело, мальчик. Иди своей дорогой».

Он искал её три дня. Нашёл в портовой таверне «Солёная петля» — не её саму, а слухи. Говорили, какая-то девчонка кинулась в море с мола. С ребёнком на руках. Говорили, ветер был северный, а вода — ледяная. Говорили, никто не стал нырять.

Дамиан стоял на том молу до заката. Смотрел в серую воду и молчал. А на следующий день впервые переступил порог храма Элувиана.

Не потому что верил. Потому что понял: если он не станет тем, кто приходит на помощь, он навсегда останется тем, кто лежит у стены.

Настоящее нахлынуло резко, как всегда после этих воспоминаний. Дамиан тряхнул головой и заметил, что они уже вышли во внутренний сад — небольшой, зажатый между четырьмя стенами, с чахлыми кустами и старым колодцем посредине. Амара всё ещё шла рядом, поглядывая на него с тревогой.

— Вы задумались, — сказала она тихо. — Я не помешала?

— Нет, — ответил он. — Просто вспомнил кое-что.

— Что-то… тяжёлое?

Он помолчал, а затем впервые посмотрел на неё иначе — не как на послушницу, а как на человека, которому предстоит нести этот груз.

— В этом мире слишком много девушек, которые не могут помочь себе, — сказал он негромко. — Те, что живут в дальних переулках. Те, чьи родители продают их за буханку хлеба. Те, что не успели повзрослеть, а уже носят детей. Ордену нужны такие, как вы, Амара. Не просто верующие. Те, кто будет помнить.

Она покраснела и опустила глаза.

— Я… я постараюсь быть достойной вашего примера, брат Дамиан.

— Не моего примера, — поправил он мягко. — Своего собственного. Я всего лишь иду рядом. Не больше.

Она хотела что-то ответить, но в этот миг в сад ворвался Торвальд. В прямом смысле — он бежал, размахивая руками, и его рыжая шевелюра стояла дыбом от ветра. Ряса сбилась набок, на поясе болтался меч, а на щеке алел свежий синяк — результат утренней тренировки.

— Дамиан! — выдохнул он, хватая воздух. — Слава Предвечному, ты здесь. Идём. Быстрее!

— Что случилось? — Дамиан мгновенно развернулся к нему, и его голос стал жёстче.

— Рыбаки, — Торвальд упёр руки в колени, переводя дух. — Только что причалили. Они выловили в море двоих. Это люди Кайана! Из тех, кто был на «Серебряной Каравелле». Их несло на обломках мачты. Оба живы, но… — он замолчал и выпрямился, и его лицо стало непривычно серьёзным, — …оба в жутком состоянии.

Амара ахнула и прижала требник к груди. Дамиан не стал задавать лишних вопросов.

— Где они?

— В лазарете. Идём, я провожу. Ты же умеешь с такими говорить.

Они двинулись через сад, через внутренний двор, мимо плаца, где замерли тренирующиеся мечники, заметив их спешку. Торвальд шагал впереди, прокладывая дорогу. Дамиан — следом, собранный, напряжённый. Амара держалась чуть позади, но не отставала — её лицо побледнело, а пальцы, сжимавшие требник, побелели от напряжения. Она ещё не видела настоящих ран. Ещё не слышала голосов тех, кто выжил после встречи с тьмой. Но она не побежала прочь, и Дамиан отметил это про себя с уважением.

Лазарет встретил их запахом трав, уксуса и болезни. Это была длинная зала с высокими сводами, заставленная узкими койками. Большинство пустовало — орден не часто принимал раненых. Но в дальнем конце, у окна, занавешенного серой тканью, стояли две лежанки, и вокруг них уже хлопотали лекари.

Дамиан увидел их сразу.

Два парня. Совсем молодые — лет двадцати, не старше него самого. Один лежал на спине, бледный, как мел, с перевязанной грудью, и его дыхание было хриплым, клокочущим. Второй сидел, скорчившись, прижимая к животу трясущиеся руки, и раскачивался взад-вперёд. Обоих била крупная дрожь, губы посинели, а глаза — остекленевшие, дикие — смотрели куда-то сквозь стены, сквозь людей, сквозь саму реальность.

Горячка. И не просто горячка — шок от магического воздействия.

— Целитель сказал, они почти не в себе, — прошептал Торвальд. — Бредят. Один всё время орёт, что вода живая, второй просто молчит.

Дамиан шагнул вперёд. Мимо лекарей, мимо двух младших послушниц, что подавали бинты. Он остановился у изножья кроватей и спокойно, без резких движений, достал из-под рясы брошь — знак служителя Ордена Чистого Света, серебряный луч, исходящий из круга. Протянул её так, чтобы оба раненых могли видеть.

— Братья, — произнёс он ровным, глубоким голосом. — Я служитель Элувиана Предвечного. Вы в безопасности. Вы в Лунной Гавани, в лазарете ордена. Тьма осталась в море. Здесь вам ничто не угрожает.

Тот, что раскачивался, медленно поднял голову. Его зрачки были расширены до предела, а губы дрожали, будто он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле.

Дамиан подошёл ближе и опустился на одно колено рядом с ним.

— Как тебя зовут, брат?

— Э-эмиль, — выдохнул тот. — Я Эмиль. Я был на «Каравелле». Я… — он замолчал, и его тело снова сотряслось.

Дамиан сложил руки перед грудью — жест молитвы — и начал читать очистительную формулу. Негромко, размеренно, вливая в голос всю свою сосредоточенную волю:

— Предвечный, зрящий сквозь плоть и ложь, снизойди к этому страдающему. Очисти его разум от теней, а сердце — от ужаса. Ты — свет. Ты — покой. Ты — истина.

Рядом неслышно опустилась Амара. Она не спрашивала разрешения — просто встала на колени рядом с Дамианом, положила требник на каменный пол и тоже сложила руки. Её губы зашевелились, повторяя слова молитвы. Сначала тихо, едва слышно, потом — громче, увереннее. Голос был юным, но чистым, как родниковая вода.

Торвальд замер в дверях, не решаясь войти.