Гобелен Проклятых Сердец. Хроники Сплетённых Душ

И случилось то, чего Дамиан не ожидал.

Мужчина — Эмиль — перестал раскачиваться. Его трясущиеся руки упали на колени. Он поднял взгляд на Дамиана, и в этом взгляде промелькнула искра осознания.

— Это было чудище, — прохрипел он. — Чудище, что мы везли. Нам сказали — ведьма. Нам сказали — она скована. Но она не была скована. Я видел…

— Что вы видели? — спросил Дамиан, не повышая голоса.

— Тьму, — выдохнул Эмиль, и его лицо исказилось. — Она выпустила тьму. Из себя. Из рук. Щупальца были… повсюду. И крик. Она кричала так, что вода кипела. А капитан… капитан Кайан…

Он запнулся, и тело снова забилось в конвульсиях. Амара не прервала молитвы, но бросила на Дамиана быстрый, испуганный взгляд.

— Что — капитан Кайан? — надавил Дамиан, но мягко, как надавливают на рану, чтобы вышла грязь.

— Он спускался к ней, — зашептал Эмиль, и его голос стал заговорщицким, как у человека, который делится запретной тайной. — Каждый вечер спускался в трюм. Говорил, проверяет наручники. Но я видел… я слышал… он сидел там часами. Она что-то делала с ним. Что-то… — он сглотнул, и его глаза наполнились слезами ужаса. — Она его околдовала. Она его околдовала, и поэтому корабль погиб.

Дамиан замер. В висках застучала кровь.

Капитан Кайан — легендарный Железное Сердце, человек, чья антимагия была сильнейшей в ордене, тот, кто не поддавался никаким чарам, — сидел в трюме с ведьмой часами? Проверял наручники? Это не укладывалось в голове. Это не соответствовало ни одному досье.

— Ты ошибаешься, брат, — сказал он осторожно. — Командир Кайан невосприимчив к магии. Ты был в шоке. Ты видел то, чего не было.

— Я знаю, что я видел! — внезапно взвизгнул Эмиль, и его тело снова забилось в судорогах. — Она чудовище! Она погубила всех! Всех, кроме меня и Олдена!

Второй раненый — Олден, видимо, — застонал и открыл глаза, но ничего не сказал. Только смотрел в потолок с выражением бесконечной усталости.

Дамиан поднялся с колен. Его сердце билось ровно, но мысли метались, как пойманные птицы. Он подошёл к лекарю — невысокому седому мужчине с усталыми глазами — и спросил тихо:

— Сколько они пробыли в воде?

— Судя по состоянию, часов двенадцать, не меньше, — ответил лекарь, вытирая руки полотенцем. — Солёная вода, холод, обломки вокруг — это чудо, что они вообще выжили. Но мозги им отшибло, парень. Не всё, что они говорят, — правда. Горячка искажает воспоминания.

— Я понимаю, — кивнул Дамиан. — И всё же то, что они говорят, может содержать зерно истины.

— Может, и так, — лекарь пожал плечами. — Но я лечу тело, а не душу. Душой займись сам.

Дамиан обернулся к Амаре, которая всё ещё стояла на коленях. Она уже не молилась — просто смотрела на раненых с выражением тихого, сосредоточенного сострадания. И в этом взгляде не было ни капли осуждения, ни капли страха. Только решимость — та самая, которую он так ценил.

— Вы хорошо держались, послушница, — сказал он ей. — Это была непростая сцена.

— Я знала, на что шла, когда вступала в орден, — ответила она тихо. — Но то, что он сказал… о ведьме… это правда?

Дамиан помолчал, а затем произнёс слова, которые дались ему с трудом:

— Я не знаю. Но, кажется, нам всем скоро придётся это выяснить.

Торвальд, стоявший в дверях, прокашлялся.

— Там, снаружи, погода совсем испортилась, — сказал он мрачно. — Ветер меняется. Рыбаки говорят, такого не было лет десять. Может, эта ведьма и впрямь накликала бурю?

— Или, — медленно произнёс Дамиан, глядя на трясущегося Эмиля, — буря пришла за ней. А капитан Кайан оказался единственным, кто встал между ней и тьмой.

Он не знал, почему сказал именно это. Слова вырвались сами — как будто кто-то вложил их в его уста. Татуировки на предплечьях едва заметно зажглись, причиняя тупую, знакомую боль. Предупреждение? Или подтверждение?

Амара и Торвальд переглянулись, но ничего не сказали.

А за окнами лазарета, над Лунной Гаванью, небо окончательно затянуло свинцом. Где-то далеко, на Проклятом Архипелаге, в тёмной пещере у самого моря, мужчина с железным сердцем разводил огонь, а женщина с пепельной кожей спала, скорчившись на каменном полу, и её изрезанные ладони кровоточили во сне. И Уза между ними — молодая, голодная, никому не видимая — с каждым часом становилась только крепче.

Дамиан этого ещё не знал. Но он чувствовал. Чувствовал, как мир меняется за пределами каменных стен.

И это чувство было страшнее любого шторма.

Глава 3. Пепел и сталь

«Жажда — это первая молитва тела. Тела, которое ещё помнит, что значит быть живым».

Сознание возвращалось к Лире рывками — как волны, что выносят на берег обломки, бросают, отступают и снова накрывают с головой. Сначала был только сушняк. Жуткий, всепоглощающий, царапающий горло изнутри, будто она наглоталась песка. Язык прилипал к нёбу. Губы спеклись и потрескались, и каждая трещинка отдавала солью. Вода. Ей нужна вода. Хотя бы капля.

Она попыталась пошевелиться — и не смогла.

Руки и ноги были стянуты грубой пеньковой верёвкой. Не магическими оковами — те остались на дне океана. Обычной корабельной снастью, пахнущей солью, плесенью и чем-то ещё — возможно, кровью тех, кто не доплыл до берега. Верёвка впивалась в запястья поверх вчерашних порезов, и каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью. Лира скосила глаза вниз — так и есть. Лодыжки тоже стянуты. Плотно. Умело. Узлы завязаны так, как вяжут только те, кто привык связывать пленников.

— Очнулась, Пеплорождённая?

Голос Кайана раздался откуда-то слева — низкий, спокойный, почти ленивый. Она повернула голову, преодолевая сопротивление онемевших мышц, и увидела его. Он сидел на большом плоском камне у входа в пещеру, и его фигура чётко вырисовывалась на фоне серого, пасмурного света. Доспехи — те самые, воронёной стали, — лежали рядом, аккуратно сложенные грудой. Сам Кайан остался в простой чёрной рубахе, мокрой, прилипшей к телу, и штанах, заправленных в сапоги. Без брони он казался… другим. Менее монументальным, но более опасным — как зверь, сбросивший чешую. Мышцы проступали сквозь влажную ткань, и Лира поймала себя на том, что смотрит дольше, чем стоило бы.

Его меч — «Песнь Тишины» — лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ближе к нему, чем к ней. Но сам факт, что он не держал клинок у её горла, уже казался крошечной уступкой.

— Ты меня связал, — прохрипела она, и голос прозвучал как скрежет ржавого металла.

— Заметно, — отозвался он, не оборачиваясь. — К берегу принесло обломки «Каравеллы». Доски, парусину, бочонок с пресной водой — кстати, ты наверняка хочешь пить — и вот эти чудесные верёвки. Должно быть, само провидение. Я бы предпочёл кандалы, но за неимением лучшего сгодятся и они.

— Провидение, — повторила она, и в голосе прорезалась горькая усмешка. — Или твоя богиня, которая обожает мучить ведьм.

Он наконец обернулся. Лицо было спокойным, но в глазах — тот самый холодный блеск, который она уже научилась распознавать. Предупреждение.

— Моя богиня учит смирению. А твоё, насколько я вижу, оставляет желать лучшего.

Лира дёрнула руками — верёвка врезалась в порезы, и боль прострелила до локтей. Она зашипела сквозь зубы. Бесполезно. Узлы держали крепко, а сил после кораблекрушения, после магии крови, после всего, что она выплеснула на берегу, не осталось. Даже Пустота внутри молчала — не подавленная антимагией, а просто истощённая, как выжатый до капли колодец.

Значит, нужно сидеть смирно.

По крайней мере, пока.

Она перекатилась на бок — движение далось с трудом, мышцы дрожали от слабости — и подтянула связанные руки к лицу. Ладони представляли собой жуткое зрелище. Порезы от клинка «Песни Тишины» пересекали кожу наискось, глубокие, рваные, но уже не кровоточащие. Вокруг ран запеклась тёмная корка, и эта корка всё ещё хранила цвет — багровый, почти чёрный. Лира поднесла ладонь к губам и медленно, почти благоговейно провела языком по линии пореза.

Соль. Металл. Жизнь.

Кровь перестала течь, но вкус остался — её собственный, горьковато-солёный, с примесью той древней магии, что текла в её жилах. Она слизывала запёкшуюся кровь, как зверь зализывает раны, и в этом жесте было что-то глубоко интимное. Что-то, отчего Кайан, перебиравший обломки в углу пещеры, вдруг замер.

— Ты всегда так делаешь? — спросил он, и в его голосе прозвучало странное выражение — не отвращение, а скорее мрачное любопытство.

— Только когда меня лишают воды, — ответила она, не отрывая губ от ладони. — Кровь — это жидкость. А я хочу пить.

— Ты ненормальная.

— Ты это уже говорил.

Он хмыкнул и вернулся к своему занятию. Перед ним лежала куча хлама, выброшенного морем: обломки досок, моток промасленной верёвки, деревянный сундучок с разбитой крышкой, из которого торчало что-то похожее на свёрток парусины, несколько металлических скоб, разбитый фонарь и — о чудо — небольшой бочонок, который Кайан уже вскрыл и из которого сделал несколько глотков. Лира проводила бочонок голодным взглядом, но смолчала.

Кайан работал молча, методично, сортируя находки: съедобное — в одну сторону, полезное для костра — в другую, бесполезный мусор — в общую кучу. Его движения были точными, выверенными, как у человека, который провёл в походах всю жизнь. Без доспехов, в одной рубахе с закатанными рукавами, он выглядел почти… обычным. Почти человеком. Но Лира уже знала: за этой обычностью скрывается сталь, которая не гнётся.

— Что вызвало то чудище? — спросил он вдруг, не прерывая работы. — Пожиратель не нападает на случайные корабли. Он охотится за чем-то конкретным.

Лира оторвала губы от ладони и посмотрела на него с выражением усталой насмешки.

— Мне откуда знать?

— Ты — сильнейшая ведьма этого столетия, — он бросил на неё короткий взгляд. — Или, по крайней мере, так о тебе говорят. Если кто и мог привлечь эту тварь, то только ты.

— Лестно, — она криво усмехнулась. — Но, может, это Хозяйка Глубин меня учуяла? Может, она тоже хочет заполучить Пеплорождённую в свою коллекцию? Я вообще-то ценная ведьма, Железное Сердце. Моё проклятие интересно всем.

— Хозяйка Глубин? — он нахмурился. — Ты говоришь о морской богине?

— Богине, демонице, древней сущности — называй как хочешь, — Лира пожала плечами, насколько позволяли верёвки. — Она собирает души утопленников. Говорят, у неё на дне целый дворец из костей. И она обожает ведьм. Особенно проклятых.

Кайан отложил моток верёвки и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Мне всё равно, кто за тобой охотится, — произнёс он наконец. — Ты интересна только церкви и огню. Всё, что между, — лишь вопрос времени.

Лира встретила его взгляд и не отвела глаз. В пещере повисла тишина, наполненная только шумом волн и потрескиванием маленького костерка, который Кайан успел развести, пока она была без сознания.

— А тебе? — спросила она тихо, и в её голосе прорезалась та самая опасная, бархатная нота, которая появлялась всякий раз, когда она ступала на тонкий лёд. — Неужели я совсем ничего тебе не показываю? Неужели тебе совсем не интересно?

Он рассмеялся. Смех был коротким, резким, лишённым веселья — как удар клинка о камень.

— Ты — ведьма, — сказал он, и каждое слово падало тяжело, как приговор. — А таких, как вы, я не переношу на дух. Вы сеете хаос. Вы разрушаете всё, к чему прикасаетесь. Вы отнимаете волю. Если бы моё желание имело значение, твоя голова уже была бы у чудища. Или на дне океана. Или где угодно, лишь бы подальше от меня.

Лира слушала его, и на её губах медленно расцветала улыбка — тонкая, острая, полная того самого ведьмовского знания, которое злило его больше всего.

— Ты даже не понимаешь, с кем играешься, воин, — произнесла она, растягивая слова. — Ты стоишь здесь, в пещере, на Проклятом Архипелаге, без своего ордена, без своей армии, и говоришь мне, что не переносишь ведьм. А сам держишь в руках дар, который дала тебе именно ведьма. Вернее, та, кто стоит за всеми ведьмами.

Он замер. Пальцы, перебиравшие обломок доски, сжались в кулак.

— О чём ты?

— О Селенире, конечно, — Лира произнесла имя так, как произносят молитву — тихо, с оттяжкой, впуская в звук отголоски древней силы. — О Той-Кто-Прядёт-В-Тенях. О Матери Всех Ведьм. Ты должен быть благодарен ей, Железное Сердце. Это она даровала тебе твою особенность. Твою драгоценную антимагию.

Кайан поднялся. Медленно, как разворачивается пружина. Его лицо окаменело, а глаза — те самые, стальные — полыхнули яростью, которую он до сих пор держал под замком.

— Замолчи, — произнёс он, и голос прозвучал как приказ.

Но Лира не замолчала. Она уже вошла во вкус — в тот самый, опасный, когда слова становятся оружием, а правда — самым острым его лезвием.

— Селенира — мать всей магии, — продолжала она, глядя ему прямо в глаза. — Всей. Включая ту, что течёт в тебе. Ты думаешь, твоя способность подавлять чары — это благословение твоей драгоценной Астреи? — она усмехнулась. — Астрея — богиня света, порядка и послушных овец. Она не раздаёт дары охотникам. Она раздаёт заповеди. А Селенира… она раздаёт силу. Всем. Даже тем, кто её ненавидит.

— Я служу только Астрее, — прорычал Кайан, и его рука дёрнулась к мечу. — Моя сила — от света. От порядка. От истины.

— Твоя сила — от ведьмовской богини, — отрезала Лира. — Можешь сколько угодно отрицать. Можешь молиться своей светлой деве до кровавых мозолей на коленях. Но именно Селенира дала тебе антимагию. Именно она отметила тебя. И знаешь, зачем?

Он не ответил. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, и желваки ходили на его скулах, как живые.

— Затем, что ты — часть её игры, — прошептала Лира. — Такой же, как я. Как все проклятые души этого мира. И чем раньше ты это признаешь, тем легче тебе будет.

Удар пришёлся по лицу — хлёсткий, безжалостный, наотмашь.

Лира отлетела назад, ударилась плечом о каменный пол, и перед глазами вспыхнули белые искры. Щека загорелась огнём. Во рту появился металлический привкус — на этот раз её собственной крови, свежей, горячей. Верёвки впились в запястья с новой силой, и порезы на ладонях отозвались острой болью.

Она замерла, тяжело дыша. Не закричала. Не заплакала. Просто лежала, уткнувшись лицом в холодный камень, и слушала, как гулко стучит сердце.

Кайан стоял над ней. Его дыхание было тяжёлым, рваным — не от усталости, а от ярости, которую он едва сдерживал. Он наклонился ниже, так что его тень накрыла её целиком, и произнёс тихо, почти шёпотом — но этот шёпот был страшнее любого крика:

— Тогда я не вижу, чтобы она тебе помогала. Твоя Селенира. Твоя Мать Всех Ведьм. Где она сейчас? Почему она не разорвала твои путы? Почему не исцелила твои руки? — он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. — Видимо, ты ей не нужна. Видимо, ты — всего лишь отработанный материал. Пепел, который даже собственная богиня стряхнула с ладони.

Тишина.

Лира лежала, не шевелясь. Его слова вонзились глубже, чем пощёчина, — туда, где под бронёй цинизма и яда всё ещё жила та, прежняя Лира. Та, что когда-то верила. Та, что когда-то молилась. Та, что искала ответа и не нашла.

Но она не показала ему этой боли. Ни за что.

Вместо этого она медленно перевернулась на спину, преодолевая боль в плече и связанных руках, и посмотрела на него снизу вверх. Её левая щека уже наливалась багровым, но глаза — серые, глубокие, полные пепла — смотрели с вызовом.

— Может быть, — сказала она тихо, и её губы изогнулись в кривой, разбитой улыбке. — А может быть, она просто ждёт. У богинь, знаешь ли, свои сроки. И свои планы. И когда Селенира решит, что мне пора подняться, — она облизала разбитую губу, и кровь окрасила кончик языка, — ни ты, ни твоя Астрея, ни весь твой орден меня не остановите.

Кайан смотрел на неё долго, тяжело. В его глазах боролись ненависть и что-то ещё — то самое, чему он не хотел давать названия. Затем он резко отвернулся, подошёл к бочонку с водой, зачерпнул кружкой — видимо, тоже найденной среди обломков — и вернулся к Лире.

Опустился на корточки. Протянул кружку к её губам.

— Пей, — сказал он грубо. — Не потому что ты мне нужна. А потому что я не хочу, чтобы ты умерла от жажды раньше, чем от огня.

Лира приподняла голову и сделала глоток. Вода была затхлой, отдающей деревом, но ей казалось, что ничего вкуснее она не пробовала за всю свою жизнь. Она пила жадно, захлёбываясь, и вода текла по подбородку, смешиваясь с кровью из разбитой губы.

Когда кружка опустела, Кайан отдёрнул её и вернулся к своей куче обломков. Лира снова опустилась на каменный пол, чувствуя, как вода разливается по телу живительным теплом.

— Спасибо, — прошептала она, и это слово прозвучало почти искренне.

— Не за что, — бросил он, не оборачиваясь. — Ты всё ещё моя пленница.

— Я знаю, — ответила она. — Но ты дал мне воды. А мог бы не давать.

Он промолчал. Но его плечи, только что напряжённые, едва заметно расслабились.

Лира закрыла глаза. Щека горела. Запястья ныли. Но внутри, под слоем усталости и боли, теплилась маленькая, упрямая искра. Она задела его. Она заставила его ударить — значит, её слова попали в цель. Значит, где-то под железной бронёй есть трещина. А трещина — это всё, что нужно ведьме, чтобы пустить корни.

Селенира, Мать Теней, действительно молчала. Но Лира знала: богиня наблюдает. И ждёт.

Как и она сама.

Снаружи, за пределами пещеры, ветер выл всё громче. Море швыряло на камни обломки «Серебряной Каравеллы» — доски, ткань, чьи-то разбитые надежды. А где-то в глубине океана, в холоде и темноте, Хозяйка Глубин — или сам Пожиратель — ворочался во сне, пробуждённый запахом пролитой крови и первым, робким импульсом Узы, которая связала охотника и ведьму крепче любых верёвок.

Утро пришло без солнца.

Лира проснулась от холода — того особенного, пещерного, что заползает под одежду и селится в костях. Серый свет сочился сквозь вход в пещеру, разбавленный туманом, и рисовал на каменных стенах бледные, дрожащие узоры. Она лежала на том же месте, где уснула — на голом камне, подложив под голову согнутую руку. Связанные запястья затекли, верёвка натёрла кожу до красноты, а порезы на ладонях отозвались глухой, пульсирующей болью, едва она попыталась пошевелить пальцами.

Но боль — она уже поняла это — была хорошим знаком. Боль означала, что она жива.

Она приподнялась на локте, морщась от усилия, и оглядела пещеру. Кайан не спал. Он сидел у входа, где серый свет падал наиболее щедро, и занимался своим мечом. «Песнь Тишины» лежала у него на коленях, и он размеренными, выверенными движениями водил точильным камнем по лезвию. Звук был гипнотическим — металл о камень, ритмичный, как дыхание спящего зверя. Он уже успел привести себя в порядок: умылся морской водой (на скуле блестела капля), перевязал порез на предплечье свежей полоской ткани и облачился в свою чёрную рубаху, на которую теперь был накинут лёгкий кожаный доспех — видимо, поддоспешник, который он носил под стальными пластинами. Основной доспех по-прежнему лежал в стороне, но теперь аккуратно сложенный, готовый к бою.

Рядом с ним, на расстеленной парусине, были разложены находки: три небольших бочонка (один с водой, два с чем-то ещё), моток верёвки, промасленный свёрток, несколько металлических скоб, сломанный компас и маленький холщовый мешочек, из которого торчали крошки чего-то похожего на сухари.

— Ты спал вообще? — спросила Лира хрипло.

— Нет, — ответил он, не отрываясь от меча. — Сторожил.

— От кого? От меня?

— В том числе.

Она хмыкнула и села полностью, привалившись спиной к стене пещеры. Холод камня просочился сквозь ткань платья мгновенно, заставляя ёжиться. Её платье всё ещё было влажным после вчерашнего — соль въелась в ткань, сделав её жёсткой и колючей.

— Ослабь верёвки, — произнесла она, поднимая связанные запястья. — Я не чувствую пальцев. Если ты хочешь, чтобы я шла сама, а не висела у тебя на плече, дай мне немного крови в руки.

Кайан наконец поднял глаза от меча. Он посмотрел на её запястья, на багровые следы от верёвок, на кончики пальцев, которые действительно слегка посинели.

— Нет, — сказал он и вернулся к заточке.

— Почему?

— Потому что вчера ты пыталась выпустить мне кишки магией крови. И это было меньше суток назад.

— Я была в отчаянии.

— Ты была собой, — отрезал он. — А это одно и то же.

Лира закатила глаза и откинула голову на камень. Спорить было бессмысленно. Вместо этого она поднесла связанные руки к лицу и осмотрела ладони. Порезы затянулись. Не полностью — до полноценного заживления было далеко, — но края ран стянулись, покраснение ушло, а та тонкая, дрожащая боль, что сигнализирует о заражении, исчезла.

Она замерла.

Это было неправильно. С её телом, истощённым многолетним подавлением магии и вчерашним выбросом, раны должны были заживать медленно. Очень медленно. Она знала свой организм — после побега от Инквизиции, после того как её поймали, после двух недель в кандалах, она была истощена до предела. И тем не менее кожа на ладонях розовела, натягивалась, затягивалась — быстрее, чем должна была.

Пустота восстанавливалась.

Тихо, незаметно, глубоко внутри, где не могла достать даже «Песнь Тишины». Магия возвращалась в неё, как вода возвращается в пересохшее русло — сначала робкими ручейками, потом всё увереннее. Лира прикрыла глаза и прислушалась к себе. Да, она чувствовала это — глухую, низкую вибрацию, зарождающуюся где-то в солнечном сплетении. Словно далёкий гром. Словно обещание бури.

Она не знала, радоваться этому или бояться. С одной стороны, возвращение Пустоты означало шанс. С другой — Кайан заметит.

— Ты замерла, — проговорил он, и Лира вздрогнула. — О чём думаешь?

— О завтраке, — солгала она, не открывая глаз. — Ты обещал сухари.

Он фыркнул. Она услышала, как он поднялся, как шаги приблизились, как звякнула кружка о камень. Затем перед её лицом оказалась та самая глиняная кружка с водой, а на колени упал небольшой сухарь — твёрдый, серый, явно корабельный, из тех, что пекут для дальних походов.

— Ешь, — сказал Кайан. — Нам нужно идти.

— Идти? — она открыла глаза и посмотрела на него с недоверием. — Куда?

— Искать выход с этого проклятого острова, — он отошёл к своей куче припасов и начал укладывать их в заплечный мешок, который, видимо, тоже принесло море. — Проклятый Архипелаг — это не одна скала. Здесь десятки островов. Некоторые обитаемы. Некоторые — нет. Если мы останемся здесь, то умрём с голоду или попадёмся Пожирателю, когда он вернётся.

Лира вгрызлась в сухарь. Он был ужасен — твёрдый, как подошва, и безвкусный, как песок. Но желудок, сжавшийся от голода, принял его с благодарностью. Она запила сухарь водой и снова посмотрела на свои связанные руки.

— Если мы идём, развяжи мне хотя бы ноги, — сказала она. — Я не смогу карабкаться по скалам со стянутыми лодыжками. И тебе придётся меня нести. А я, как ты вчера заметил, хоть и лёгкая, но не настолько, чтобы таскать меня целый день.

Кайан замер, обдумывая её слова. Затем вынул из-за пояса нож, подошёл к ней и одним резким движением перерезал верёвку на лодыжках. Ноги мгновенно отозвались облегчением — кровь хлынула по сосудам, и Лира едва не застонала от удовольствия, растирая онемевшие щиколотки.

— Руки остаются связанными, — предупредил он. — Спереди. Чтобы ты могла держаться за уступы, но не могла плести заклинания.

— Доверие, — усмехнулась она. — Мне нравится.

— Это не доверие. Это расчёт.

Он поднял её на ноги — не грубо, но и не нежно. Деловито. Как поднимают упавший мешок. Лира покачнулась, ухватилась связанными руками за его предплечье и тут же отдёрнула пальцы, вспомнив, как вчера её прикосновение отозвалось в нём яростью. Но Кайан даже не вздрогнул. Он просто дождался, пока она восстановит равновесие, и отпустил.

— Сможешь идти?

— Смогу.

— Тогда выходим.

Он накинул заплечный мешок, пристегнул «Песнь Тишины» к поясу и первым вышел из пещеры. Лира двинулась следом, морщась от боли в босых ступнях — её сапоги остались на дне океана. Камни были холодными, острыми, покрытыми скользкими водорослями, и каждый шаг отдавался в позвоночник. Но она шла. Сцепив зубы, стиснув связанные руки перед собой, она шла за своим тюремщиком, потому что выбора не было.

Снаружи их встретил серый, туманный день. Небо было затянуто низкими облаками, и море — тяжёлое, свинцовое — лениво лизало каменистый берег. Ветер дул с востока, принося запах соли и гниющих водорослей. Вдалеке, у линии горизонта, темнели силуэты других островов — скалистых, неприветливых, ощетинившихся острыми пиками.

Кайан оглядел берег, прикидывая направление, а затем повернул налево, в сторону скалистого выступа, за которым, как он надеялся, могла быть бухта или хотя бы более пологий склон.

— Держись рядом, — бросил он через плечо. — Здесь могут быть твари.

— Кроме нас с тобой? — не удержалась Лира.