В побеге от себя

- Дождь на улице, мам. Темно стало раньше времени.

- Не в этом дело. Ты никого не встретила? - голос матери прозвучал глухо, надтреснуто.

- Мы были с Наташей. За ней приехали родители. Она не захотела оставаться у нас в дождь. А кого я должна была встретить?

- Ну, может быть к тебе кто-то подходил?

Она опустилась на стул напротив дочери. В желтом свете кухонной лампы темные круги под глазами казались глубокими провалами, которые невероятно старили её. Она выглядела не просто уставшей, в облике сквозило нечто болезненное, почти безумное. Яна, стараясь не встречаться с ней взглядом, отрицательно покачала головой, потом быстро допила кофе и вымыла чашку, чувствуя, как уют пижамы с мишками дает трещину.

- Я к себе в комнату, ладно?

- Постой.

Яна замерла. Напряженная, стройная, пронзительно свежая на фоне поникшей матери, она воплощала собой ту жизнь и красоту, которые Полина Юрьевна, казалось, пыталась защитить. В глазах девушки читалось лишь одно желание, избежать очередной изнурительной сцены.

- Прости за вчерашнее. - Полина Юрьевна отвела взгляд.

- Всё нормально, мам.

Яна отвернулась к окну, кусая губы, чтобы не расплакаться от обиды. Минуту назад она летала на крыльях любви после сообщения Максима, а теперь её снова затягивало в болото чужого отчаяния. Мать тем временем привычным движением достала из холодильника бутылку вина.

- Просто я боюсь за тебя, Яна. Очень боюсь.

- Я понимаю, - Яна готова была соглашаться на что угодно, лишь бы уйти и закрыться в своей комнате.

- В жизни бывают ошибки, которые дают опыт, а бывают такие... которые убивают.

Яна внутренне сжалась. Она была уверена сейчас начнется очередной поток обвинений в адрес отца, попытка очернить его и перетянуть дочь на свою сторону. Но Яна уже давно не ребенок. Она устала от прошлого. Тем более это прошлое, со слезами и истериками- не ее. Она не собирается каждый день разбирать кто не прав, а кто жертва. Она нетерпеливо переступила с ноги на ногу, глядя на часы.

- Если к тебе кто-то подойдет на улице... – Полина Юрьевна вдруг подалась вперед, её пальцы судорожно сжали край стола. - Если станут говорить обо мне гадости, рассказывать какие-то странные истории - не верь! Слышишь? Не верь ни единому слову! А лучше, сразу уходи и говори, что вызовешь полицию.

- Мам, ну кто ко мне подойдет? Кому это нужно? Здесь все друг друга знают. Не переживай ты так.

- Не все друг друга знают. Здесь уйма посторонних людей. Снимают дачи, приезжают в гости. Постоянно кто-то ошивается. Особенно около магазина. - Она на секунду замерла, прислушиваясь к шуму дождя за окном.

Яна насторожилась. Холодок, возникший при виде горбуна, снова пробежал по спине.

- Мам, я чего-то не знаю? Что случилось?

- Да ничего не случилось, - она вдруг резко переменилась в лице, её взгляд стал жестким. - Если надо, то мы сумеем себя защитить.

- От кого, мама? - голос Яны сорвался на шепот. - От кого нам защищаться?

Но Полина Юрьевна не ответила. Она лишь снова припала к бокалу, глядя в темноту коридора так, словно ожидала увидеть там чью-то тень. Яна пристально вглядывалась в женщину напротив и с нарастающим ужасом понимала, она не узнает собственную мать. Та словно постарела на десятилетие за те несколько часов, что Яна провела вне дома. Речь стала вязкой, невнятной, голос то и дело прерывался болезненным хрипом, будто матери не хватало воздуха в собственной кухне. Спутанные волосы и мелкая, лихорадочная дрожь в пальцах дополняли картину полного распада.

- Мам, может... давай я сделаю тебе кофе? Крепкий, как ты любишь. - Голос Яны дрогнул.

- Не надо! Я выпью только один бокал вина. Один.

Резкий, почти звериный окрик заставил девушку отшатнуться. Она почувствовала себя чужой в этом доме, где каждый угол внезапно стал враждебным.

- Ты не понимаешь! - мать внезапно сорвалась на крик, её глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. - И никогда не поймешь, что значит остаться одной! Живешь на всём готовом, за моей спиной, никаких проблем не знаешь!

Яна сделала еще шаг назад. Слова матери били наотмашь, но вместо сочувствия она чувствовала лишь глухое отвращение. Эта истеричная требовательность жалости вызывала в ней только желание защититься, закрыться, исчезнуть. Она стояла как истукан, чувствуя, как предательски потеют ладони.

- Есть человек... - мать понизила голос до зловещего шепота, - человек, который хочет причинить вред нашей семье. Тебе и мне, Янка. Только тебе и мне. Тебе даже еще больше.

- Мам, ну кому до нас есть дело? - Яна попыталась воззвать к логике, хотя сердце уже колотилось в горле. Ей хотелось приложить руку к груди, чтобы успокоить его. - Мы обычные люди. Мы никому не нужны.

- Глупая девчонка! Ты ничего не знаешь!

Яна всерьез подумала о том, чтобы незаметно уйти в коридор и позвонить отцу. Мысли путались: что это? Белая горячка? Или у матери начался психоз? Какие враги могли материализоваться в её воображении среди обычного буднего дня?

- Он всё про нас знает! - мать со стуком поставила бокал на стол. - Он приехал сюда... он уже здесь, чтобы уничтожить нас!

- Кто, мама? Кто «он»?!

- Ты его не знаешь... - мать вдруг резко поникла, словно из неё выпустили воздух.

Она трясущимися руками налила себе еще вина, выпила залпом и начала судорожно хлопать по карманам халата. Достала пачку сигарет и чиркнула зажигалкой. Яна поморщилась от едкого запаха, который никогда прежде не наполнял их дом. Мать никогда не курила при папе. Никогда.

В этот момент что-то окончательно надломилось внутри Яны. Видеть, как близкий человек превращается в неузнаваемую, пахнущую табаком и страхом тень, было невыносимо. Она поняла: их прежняя жизнь рассыпалась, и из этой пыли медленно поднимается кто-то чужой.

Этот кто-то уже здесь.

- Иди, дочка. Но помни, возвращайся до темноты. А лучше... - мать запнулась, и её голос дрогнул, - лучше тебе пока пожить у отца.

Яна замерла. Эти слова ударили сильнее пощечины. Мать, которая долго строила баррикады между ней и папой, теперь сама выталкивала её из дома. Что происходит?

- Иди, мне нужно побыть одной, - отрезала мать, отворачиваясь к окну.

Яна ушла к себе, чувствуя, как дом наполняется предчувствием беды. Она знала, сейчас мать допьет вино и провалится в тяжелый сон. Девушка подошла к открытому окну. На горизонте догорали розовые облака, пронзительно красивые. Тишина в комнате была такой густой, что слышался каждый стук дождя по подоконнику.

Пытаясь спастись от реальности, Яна открыла переписку с Максимом. Она перечитывала его слова о любви, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Но образ матери, её трясущиеся руки и внезапная сигарета, вспыхивал в сознании яростным костром, выжигая всю романтику. Позвонить отцу? Страх нового скандала сковывал волю. Что, если это просто мания преследования? Что, если мать действительно сошла с ума?

Яна уже собиралась закрыть окно и включить свет, чтобы разогнать липкие сумерки. Она сделала глубокий вдох, наполняя легкие влажным воздухом, и зажмурилась. И в этот миг тишину прорезал звук шагов. Ритмичный, тяжелый хлюпающий звук по грязи.

Она резко распахнула глаза и прильнула к стеклу. Возле соседского дома, в неверном свете уличного фонаря, двигалась одинокая фигура. Промокший насквозь, в широких штанах и толстовке с накинутым на голову капюшоном, прохожий казался частью самого дождя. Яна вгляделась пристальнее и почувствовала, как сердце замерло, это был он.

Тот самый горбун.

Он не бежал от ливня, не прятался. Он шел медленно, словно совершал ритуальный обход. Девушка знала, что она дома, за запертой дверью, и страх не был таким острым, как в сквере. Её захлестнуло жгучее любопытство: откуда он здесь? К кому идет?

Уборщик был уже в нескольких шагах от их забора, когда внезапно, словно почувствовав на себе её взгляд, остановился. Он медленно, почти механически поднял голову. Капюшон соскользнул назад, и его глаза, те самые пронзительные, «столетнего деда» глаза, впились прямо в её лицо.

Яна отпрянула от окна так резко, что телефон выскользнул из рук и со стуком упал на ковер. Ужас, чистый и ледяной, исказил её лицо. Но человек внизу лишь плотнее натянул капюшон, скрывая черты, и размеренным шагом двинулся дальше, вглубь переулка.

Яна долго сидела на полу, боясь пошевелиться, прислушиваясь к шорохам за окном. Потом осторожно поднялась, морщась от ломоты затекшего тела. Выглянула в окно. Никого.

Выдохнула, с силой захлопнула раму и задернула тяжелые шторы, отсекая себя от страшного мира. В комнате стало душно. Щелкнула настольная лампа, залив стол нервным желтым светом. Яна опустилась на пол, шаря руками под кроватью в поисках телефона. Кровь оглушительно стучала в ушах, щеки горели. Наконец, нащупав аппарат, она дрожащими пальцами коснулась экрана и набрала номер.

- Привет... - выдохнула она, когда на том конце сняли трубку.

- Привет. Я уже заждался, - нежный, глубокий голос заставил её вздрогнуть.

Яна попыталась улыбнуться своему отражению в темном зеркале шкафа, но вышло жалко.

- Ты какая-то грустная, - мгновенно отозвался он. - Я чувствую. Всё хорошо?

- Да... просто дождь на улице. Никуда не выйдешь.

- А как же наша встреча? - в его голосе проскользнула холодная нотка. - Надеюсь, ты не пытаешься её отменить?

- Нет! Что ты! - Яна испугалась собственной резкости. Сердце всё еще колотилось о ребра, а перед глазами стоял тот силуэт в капюшоне, провал тьмы вместо лица. Волосы растрепались, глаза повлажнели от подступивших слез. Она никогда, даже в самых мрачных фантазиях, не примеряла на себя роль жертвы маньяка. Ей хотелось рассказать об этом Максиму. Ведь для этого она ему и позвонила. Но слова застревали, терялись и растворялись в воздухе. Она не могла себя заставить, потому что боялась, что он не поверит. Посчитает ее нервной.

- Ян... ты здесь?

- Да, я тут. Немного расстроилась из-за мамы. Она слишком меня опекает.

- Не переживай. Все родители такие, пытаются удержать то, что им не принадлежит. К тому же, у тебя мировая мама.

- Мировая. У тебя так не бывает? - она судорожно вздохнула, пытаясь переключиться на его спокойствие.

- Бывает. Мать пытается воспитывать меня, когда приходит проведать... иногда это утомляет.

- Ты... ты живешь не с родителями? - Яна искренне удивилась. В её представлении приличный парень обязательно должен был находиться под крылом семьи.

- Конечно, - в трубке послышался короткий, самоуверенный смешок. - Я уже большой мальчик, Яна. И я сам решаю, когда мне выходить из дома. И с кем встречаться. Мои родители живут в городе, а мне отдали дачу. Это удобно для всех.

Яна слушала его и чувствовала, как страх перед горбуном начинает отступать, вытесняемый этим властным, манящим голосом. Максим не даст ее в обиду.

Она не заметила, как из-под закрытой двери её комнаты потянуло тонкой струйкой табачного дыма, мать медленно ходила по коридору, вероятно прислушиваясь.

Яна продолжала беспомощно сидеть на полу, сжимая телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она твердо решила, Максиму она сейчас ничего не расскажет. Вот когда они встретятся, когда он обнимет её своими сильными руками, тогда все страхи исчезнут.

А если уборщик всё же решит вернуться, Максим разберется с ним в два счета.

- Какую музыку сейчас слушаешь? - его голос в трубке звучал лениво и уютно.

- Ничего не слушаю... у меня тут слишком тихо.

- А я вот не могу без звука, - он явно улыбался. - В моей квартире музыка не затихает ни на минуту. Обожаю, когда стены вибрируют.

- И что у тебя играет прямо сейчас?

- Ты не слышишь? Дженнифер Лопес и Питбуль, «On The Floor». Старый добрый драйв.

- Боже, я, кажется, сто лет её не слышала! - Яна невольно засмеялась, чувствуя, как ледяной ком в груди начинает таять.

- О, детка, тогда слушай. Сейчас сделаю погромче, специально для тебя. И запомни, музыка лечит.

Она плотнее прижала телефон к уху. Слёзы облегчения сами собой потекли по щекам, оставляя на них влажные дорожки. Как же ей повезло! В этом сумасшедшем мире, где мама ведет себя странно, а по улицам бродят тени в капюшонах, у неё есть он. Самый красивый, самый сильный, самый лучший. Да, Новый год был их ошибкой. Но теперь они начнут все заново.

Дисплей телефона тускло освещал её комнату. Яна закрыла глаза, представляя, как они танцуют под эту музыку в его большом красивом доме, где нет места страху.

А за дверью её спальни Полина Юрьевна перестала ходить по коридору и теперь, затаив дыхание, прислушивалась к смеху дочери, сжимая тонкие пальцы в кулаки.