Арабский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии
- -
- 100%
- +
Кульминацией текста становится вопрос «Где кормчий?», который можно интерпретировать как поиск духовного наставника (murshid) или же самого Бога как истинного Правителя. Однако ответ — «Время скрыло в бездне чёрной» — указывает на невозможность обретения кормчего в пределах временного континуума, поскольку время предстаёт как поглощающая сила, аналогичная античному Хроносу или кораническому описанию «всё погибнет, кроме Его Лика» (28:88).
Финал стихотворения — «О, если б взор сквозь тьму пробился жгучий, / Ответом осветив волны строку» — содержит в себе мольбу о прорыве к истине, где «жгучий взор» символизирует мистическое озарение, а «волны строку» — ткань бытия, которая, будучи прочитанной как божественный текст, могла бы дать окончательный ответ. Однако сама вопросительная форма («О, если б…») оставляет этот порыв нереализованным, что соответствует суфийской эстетике «недосказанности», где истина всегда остаётся за гранью слов.
Стихотворение Саида аль-Хазини может быть прочитано как многослойный семиотический объект, в котором природные образы становятся знаками метафизических категорий, а ритмическая структура (чередование прилива и отлива, вопросов и ответов) моделирует динамику духовного поиска, обречённого на вечное вопрошание перед лицом безмолвной вечности.
Ашраф аль-ИШБИЛИ (1314—1351)
.
КОВРОВЫЙ САД
Мой коврик для молитвы — это сад, В нём что не ветвь — божественный аят. Не покраснеет от стыда куст розы, Но вспыхнет он, как Истины закат. И соловей, что плачет на рассвете, Любви певец, и он же — ар-Раад. Я поклоняюсь, пав лицом на травы, Очистить мысли их росой я рад, Увидеть свет, не знающий пределов, И им наполнить свой уставший взгляд, И насладиться верностью сыновней, Прийти со всем, что было прежде, в лад. Ашраф, конец молитвы. Сад из сердца Ушёл, оставив в сердце — виноград. .СТАРЫЙ ВИНОЧЕРПИЙ
О, старый виночерпий, я давно Всем сердцем полюбил твоё вино. В твоём кувшине — тысяча закатов, А утро долгожданное — одно. Не спрашивай, зачем я снова пьяный, Мне трезвым видеть то, что есть, — грешно. Реальность — испытанье, разве можно Подняться в небеса, ступив на дно? Пока я пью, я странствую по свету, И боль, и страх, всё преодолено. Уж лучше так болеть и тратить время Распахивать в цветущий сад окно. Ашраф, твой ум он тоже — виночерпий, Разбей кувшин — и станет вновь темно. .НОЧНАЯ ПТИЦА
Ночная Птица, ночь поёт одна. Когда приходит мгла, не знает сна. То сорванный с ветвей чинары голос, То дрожь струны — на миг и тишина. Царь не одарит золотою клеткой, И не накормит щедрая жена. Не о любви поёт, а о печалях, О том, что только тьме она верна. И в этом крике, в чёрном океане, О скалы ночи бьётся плач-волна. Ночная птица, будь мне верным другом На все судьбой мне данные года. Ашраф, не спи! В ночи поёт душа, И если ты уснёшь — умрёт она. .ПЫЛЬ НА ВЕТРУ
Я — пыль на той дороге, где прошла Моя любовь. Меня с ума свела, Когда в полудне знойном караваны Бредут. Я — звон разбитого стекла. Я — след от губ на чаше, полной неги, Но сердце каждый вечер жажда жгла. Я — горлиц крик, пронзающий рассветы, Из снов моих надежда изошла. Я — минарета тень на ряске пруда, Что бабочками утра расцвела. Меня не существует. Я — поэма, Которую ты так и не прочла. Ашраф, ты думал, что идёшь за светом? Ты только тень, и ждёт тебя лишь мгла. . .КОЧЕВНИК И ГОРОД
Я жил в степях, где небеса — шатёр, Где ветер — страж, сухой ковыль — ковёр. Я знал, что город — тёмный лес из камня, Где не смогу я развести костёр, Где встречные как будто спят в движенье, И их глаза закрыты с давних пор. Они не видят над собой созвездий, Стремнины быстрых рек, вершины гор… Я словно крикнул им: «Смотрите, люди, Как много троп, каков вокруг простор!» А мне в ответ: «Ты пьян. Своей дорогой Иди. Твой Бог — мираж, а правда — сор». Ашраф, не спорь с камнями, возвращайся Туда, где неба синь ласкает взор. .ЧЁТКИ ИЗ ПЕСКА
Я чётки сделал из песка пустынь, Чтоб помнить то, что вечности я сын. Но пальцы разожгли в часы молитвы Песчинки в жемчуг, в перламутр и синь. И каждая песчинка — тихий голос Земли, где я родился, падал в стынь. Я вслушиваясь, ждал в скитаньях долгих, Когда песок заговорит: «Прости Меня за то, что был к тебе жестоким, Скрывал от глаз твоих надежд пути». Я чётки сжал, и пальцы стали пылью, И в пыли той — все тропы, как в горсти. Ашраф, забудь про счёт и про молитву. Песок пустыни о себе спроси. . .МОСТ ИЗ ВОЛОСКА
Тот мост, что в Рай, он тоньше волоска, Острей всех лезвий режет облака. Не праведники по нему проходят, А те, кто понял: жизни цвет — тоска. И каждый шаг — паденье, а молитва — Расколотая вдребезги строка. Тем не спастись, кто думал, что рассудок — Надёжная и крепкая рука. Идут хмельные, нищие, слепые, Дороги пыль сердцам их дорога, Отчаявшиеся, в худых одеждах, Идут к нему, спешат издалека. Ашраф, твой разум — проводник уставший. Ступай на мост, он ждёт давно тебя. .ПТИЦА И КЛЕТКА
Я птицу запер в клетку из костей, Дал пить и зёрен несколько горстей. Я думал, что владею ей по праву, Но птица петь не стала для гостей. Она смотрела с грустью сквозь решётку, Как пленница, что с воли ждёт вестей. И как-то утром я открыл ей дверцу, Сказал: «Будь вольной, улетай скорей». Она на ветку сев, мне спела песню — Так, словно я был царственных кровей. О, как в ответ моё забилось сердце, Как захотелось быть подобным ей… Ашраф, твой Бог не в клетке догм и правил, Он — птица, что поёт в груди твоей. . .ВОЗВРАЩЕНИЕ
Я возвращаюсь в город, где родился, Но город пуст, он сильно изменился. Дома стоят, но окна их темны, И сад зарос, где в детстве я резвился. Я подхожу к калитке, и она Сама открылась — словно поклонилась. За ней — старик, он улыбнулся мне, Как фитилёк, во мгле дрожал, светился. «Ты ждал меня?» — спросил я у него. «Не я… Не я…» — мой голос с эхом слился. И понял я: старик — во мне, я — в нём, Я умер им, он снова мной родился. Ашраф, прими круженье дней и лет. Ты дома. Всё. И круг твой завершился.Притча о зеркале мавританской принцессы
В Гранаде, где фонтаны плачут, будто влюблённые под луной, жила принцесса Зухра, чья красота была опаснее клинка, заточенного в Дамаске. У неё было зеркало, выкованное из сплава серебра и лунного света, в оправе из сандалового дерева, на которой алебастровые розы цеплялись за перламутр, подобно душам грешников цепляющимся за края рая. Но однажды зеркало перестало отражать её лицо. Вместо него в глубине, словно в колодце забвения, являлись зыбкие тени: то силуэт старой служанки, стирающей грязь с мраморных плит, то образ юноши-поэта, чьи стихи сожгли по приказу её отца, то просто пустота — густая, как смола, вытекающая из разбитого сосуда. Принцесса пыталась протирать зеркало, но оно, словно насмехаясь, показывало ей всё новые видения: вот её свадебный балдахин, сотканный из паутины, вот её дети, которых не будет, вот её старость, похожая на одинокого верблюда в песчаной буре. И тогда она поняла: зеркало не лгало. Оно отражало то, что было внутри — её одиночество, пустыня, в которой даже эхо умирает, не долетев до скал. «Красота без любви — это сад без воды», — прошептала она, вспомнив древнюю мудрость, и разбила зеркало. Но осколки, падая, продолжали отражать её тоску — теперь уже в тысяче граней, словно тысяча глаз, смотрящих из тьмы. Так и душа, лишённая любви, становится зеркалом, в котором никто не хочет увидеть себя.
Притча о купце и медном кувшине из Феса
Был купец, чьё сердце, словно сундук с потёртыми замками, хранило только звон золота да шёпот несбыточных желаний. И вот однажды, когда он рылся в лавке старьёвщика, будто джахель, ищущий просветления в пыльных фолиантах с выцветшими буквами, взгляд его упал на кувшин, древний, подобно забытые сны Феса. Печать на нём была таинственна — не то рука мастера, не то знак джиннов. «Внутри — ифрит, — подумал купец, — он наполнит мои кошельки и они станут тяжелее, чем тучи перед ливнем, посадит меня на трон из сандала рядом с султаном, а женит на той, чьи глаза — словно два озера в аль-Андалусе!» Но когда он сорвал печать с треском, будто лопнувшая струна удда, из кувшина вырвался ветер — не самум, а лёгкий, как вздох ребёнка. И в нём не было дыма превращений, а только имя: «Я, Юсуф ибн Закария, горшечник из квартала аль-Куляль, лепил этот сосуд руками, шершавыми, будто кора тальха, и вкладывал в глину не золото, а терпение. И был счастлив, ибо Аллах дал мне ремесло, а не жадность, что съедает душу, быстрее чем ржа — лезвие ханджара.» И купец упал на колени, будто перед киблой, но не нашёл в себе молитвы. Ибо имя мастера было зеркалом, в котором он увидел себя — человека с пустыми руками, хотя они были полны динаров.
МАРОККО
.
«Спрашивают: почему улицы Феса столь узки? Отвечаю: дабы души встречных, соприкасаясь плечами, обменивались теплом своим, ибо на просторе душа растекается и холодеет. И почему дома обращены вовнутрь, ко двору? Дабы богатство духа, как вода в фонтане, копилось внутри, а не выплескивалось на улицу, где его поглотит пыль. И почему так высоки стены? Не для защиты от врага, а для того, чтобы отсечь суету мира и создать небо собственное, обрамлённое карнизом, на котором сидят голуби, ведя беседы, понятные лишь тем, кто отринул шум.» (Аль-Хаким, Асрар аль-Мимар/Тайны архитектора, 1873)
Фес. Последний водонос
Сначала звук — скрип кожи бурдюков, За ним — вслед по базальтовой брусчатке Цок-цок копыт… Ритм улиц? Опечатки Эпох прошедших? Древних городов? Старик в джеллабе цвета пыльных окон, А рядом — ослик-друг коротконогий, Последний в жарком Фесе водонос, Бредущий сквозь столетья одиноко… Цок-цок… кварталы напрягают слух, Свершён подъём по лестнице Азлу. На двадцать две ступени ближе к небу Стать на мгновенье. Вознести хвалу: «Э-э-э-шшаа!» — и опять по кругу, По пятнам света утекать во мглу. .«И вот они кладут асфальт на улицу аль-Аттарин, и смрад горячей смолы заглушает запах пряностей, и чёрная, липкая река покрывает древние камни, скрывая их навеки. И вижу я в этом акте великую аллегорию: так покрывают сердца наши плёнкой мирских забот, дабы не чувствовали они неровностей истины, дабы скользили по жизни, не цепляясь за швы между эпохами. Но придёт знойное лето, и асфальт размягчится, и отпечатается на нём след босой ноги ребёнка, и след колеса телеги, и это будет бунт памяти, на миг прорвавшийся сквозь гладкую, бездушную корку нового времени.» (Мухаммад аль-Мокри, Хаваталь / Кошмары, 1932)
«Пишу я эти строки карандашом, купленным в лавке у Баб-Гиса, и грифель этого карандаша — спрессованная пыль Феса, смешанная с графитом, и когда он скользит по бумаге, он оставляет пыльный след, и буквы, им начертанные, вот-вот разлетятся от дуновения. И такова наша современная речь: хрупкая, временная, лишённая веса и пергамента. Мы пишем пылью о пыли, и рука наша, дрожит, держа лёгкую щепку, и зная о том, что любой след стирается ластиком забвения.» (Абдельхамид Зуглули. «Аль-Калам аль-Маджзу» / Сломанный карандаш, 1956)
Фес. Шагреневая кожа
Моя шагрень в квартале Шуара Ещё не погрузилась в известь чана. Ещё живёт душой пастушьих станов, Атласских склонов слушая ветра. Ещё не отделён от кожи волос, От сути — плоть. Ещё не истекли Три лунных цикла. Не нашли любви Те, кто о ней молили в полный голос. Ещё ножи безмолвных скорняков, Счищают память и остатки снов До равномерной, уязвимой глади, Открытых пор, готовности слоёв Впустить в себя дубильных соков вязкость… А я о ней уже мечтать готов. .«Берег здесь низкий и песчаный, непригодный для крепости, но идеальный для причала. Ветер дует с запада, неся запасы влаги и семена растений с далёких островов. Геометрия места предопределяет его судьбу: здесь нет неприступной медины, как Фес, здесь всё — распахнутые ворота, раструб, втягивающий в себя мировой океан. И люди, которые селятся здесь, имеют характер не стражей, а толмачей, посредников между глубиной материка и бездной моря.» (Мухаммад аль-Караджи. Таквим аль-Булдан / Описание стран. 1920)
Касабланка. Португальская крепость
Фундамент португальского редута Остепенил дрожь ожиданья дней, Способных вытравить нарыв огней Причальных стен, сыпь, схожую с кунжутом, Рассыпанным в базарной толкотне, Ворвавшейся в спокойный мир извне, Из будущего, ослеплённой Касбы, И замершей на выцветшем окне Заката… Неба, боли, кровотока Со стороны людского моря, сроком Познания измученной души — Не мыслью о судьбе, печалью Бога, — Отринув лай сторожевых собак, Рулады синих волн и пыль дороги. .«Проезжая через селение Дар аль-Байда, что находится под защитой старой португальской крепости, я видел, как мирно живут здесь потомки андалусцев, берберов и африканцев. Их мечеть мала и скромна. Но их истинная вера — в умении читать горизонт. Старый рыбак, чинящий сети на солнце, видит в узоре ячеек не ловушку для рыбы, а карту звёздного неба и морских течений. Его молитва — это бросок сети в нужном месте в нужный час. Его тарикат — это знание времени прилива, его зикр — это ритмичное подтягивание каната, его кашф (озарение) — это серебристая вспышка косяка сардин в зеленой воде. Их вера не нуждается в завийях, их ханака — это сама лодка, качающаяся на волнах.» (Пьетро ди Джакомо. письмо в Геную, 1888)
Касабланка. Город плоских крыш
Откуда здесь подобный стону гул Сирены танкера, который, словно Слепой левиафан, ползёт в ночи По волнам к нефтяному терминалу Мохаммеди? Откуда здесь печаль Поджарого, седого финикийца, Забывшего родные берега, Обломки не догнавшей солнце, кумбы? Плач андалузца, меркнущий огонь На мысе Спартель, хриплый выдох горца С далёких Риф? Откуда взялся голос В чужих краях, моих земных надежд, Отметив город равных перед небом? Откуда здесь подобный гулу стон? .«Этот проклятый, прелестный город! Его дома, словно стая белых птиц, спускаются по склону к самой воде, и каждое утро я просыпаюсь от того, что море бросает солнечные зайчики прямо на потолок моей спальни. Вся жизнь здесь — сделка. Даже свет торгуется с тенью, отступая и наступая в узких переулках Медины. Даже запахи: жареной рыбы, козьего помета, амбры и гниющих фруктов — все смешивается в один густой, дурманящий аромат, от которого кружится голова. Здесь нет истины, но есть бесконечный обмен: мои дукаты — на его ковры, мои европейские новости — на его восточные сплетни, моя душа — на вечную, коварную улыбку и чашку мятного чая…» (Ян ван дер Линде. Личный дневник. 1898)
Танжер. В кафе «Париж»
За дальним столиком из палисандра Легко развеять вечную хандру. Сменила африканскую жару Под вечер европейская прохлада. Легко забыть привычек мишуру И раствориться в золоте заката, Смотря, как из-за мыса Малабата Паром ползёт, вздыхая, в Тарифу. Как на алтарь ночного Гибралтара Кладутся агнцы звёзд, иного дара Не ведая, чтоб соблюсти игру В законы ночи и небесной кары, Пока созвездий пёстрые отары, Бредут по чёрным пастбищам в зарю. .«Танжер — это город, где Восток не просто встречается с Западом, но где они пьяно обнимаются, спотыкаются и падают в грязь вместе. В кафе „Париж“ на улице Сиуа за одним столиком сидят французский поэт, томящийся сплином, марокканский шпион в потёртом сюртуке и русский авантюрист с безумными глазами — и все они обсуждают последнюю скачку в Ньюмаркете. А на следующее утро того же шпиона можно увидеть в лохмотьях, спящим на ступенях Мендубии, и ничто не выдаёт в нём вчерашнего денди. Этот город — великий переодеватель, мистификатор. Он даёт вам маску, а потом незаметно приращивает её к лицу, и вы уже не можете отличить, где игра, а где ваша собственная, изменившаяся суть.» (Уолтер Харрис. Geographical journal. 1895)
Марракеш. Вилла Мажорель
Сад Мажорель, листы бугенвиллеи… Красивое начало. Неба лик Преобразился в кобальтовый крик Среди зелёных шёпотов аллеи. К цветам лантаны льнёт жужжанье пчёл. Пруд с лилиями, как накрытый стол, А яства — сладость запахов покоя Души, что стала капельками смол В коре высоких пальм, потоком света, Украсившим узором каждый ствол. Под сенью папоротников, чьи вайи Подобны перьям птиц, шалтай-болтаи Улиток спят на розовых ветвях, Поверив в то, что оказались в рае.Рабат. Звуки города
Рабата семислойная гортань, Опухшая от кускусного пара Из форточки пекарни «Дар аль-Бага», От жара в сердце марокканских бань. Но всё равно: то голосом торговца Айвой печёной, резким словом горца, Ребёнка криком, жалобной мольбой, Пытается спастись в тени от солнца. Все звуки словно шумовой пирог: Домов, дворов, иных пространств, дорог Звон колокольчика над дверью лавки, Шипящий в медной лампе фитилёк, Мопеда рёв, скрип деревянной ставни… Но откусив, не прожевать кусок.Тетуан. Город слепленный из облаков
Семь врат. Из них я б выбрал Баб-эль-рук — Ворота очищения от скверны, Хотя и этот путь отверг, наверно, Спустившись вниз, как облачный паук. Раскинул сети по ущельям вади, По улицам из призрачной Гранады Перенесённым в памяти тюках, В них видя андалусские фасады, Резной орнамент, стиль «наскар», лозу Из Альпухарры, первую слезу В глазах ребёнка беженцев. Извилист Побег из мира в неба бирюзу. Полёт навстречу. Мой, ещё есть время Его скрепить с оттенками азур.Мекнес. Головоломка тариката
Любые стены — временная форма На теле вечных, кочевых путей Мгновений — собирателей теней, Иллюзий жизни перед страшным штормом. Слепая зона — в десяти шагах От центра «я», и только пыль в глазах, Карт пастбищ и сезонных переходов, Писаний о неведомых делах. Двенадцать тысяч лошадей в конюшне? Развал лотков на площади Хедим? Оливковое дерево Султана, Измеренное зреньем боковым? Всё ждёт конца, всё ищет выход боли, Готовясь превратиться в чадный дым.Агадир. Ожидание землетрясения
Сто тысяч белых звёзд на красной глине И длится дольше, чем двенадцать лет, Час, проведённый в городе комет, В цветущей апельсиновой пучине. Дар речи потеряв наполовину, Тоски в душе хочу понять причину, Мощённый жёлтым туфом страх дорог И старого Касбаха ломкость линий. Внутри меня как будто зреет плод Землетрясения в шестидесятом, Пометив наступающий черёд Штрихкодом с неразборчивою датой Над изразцами мавританских вилл, Следами гусениц в кресте с распятым.Агадир. Обретение знания
Сначала — терпкий аромат полыни, Растущей на развалинах мечты. Урок камней, спиреи лоскуты, Вовеки незаметные отныне. Долина птиц, тенистый сад Альян — Учителя без знания предмета. А сам предмет, в котором тонны света, — Смысл знания — пассив тревог, изъян В мозаике растущих дней, принявших Не благодать, а «не смотря на то», Табличку с осторожным знаком «stop» Для всех случайных, в Боге пострадавших. Пока заходит солнце в цвет бардо Амоном Атлантиды, сказкой ставшей.Уджда. Бродячие музыканты
«Жальват дар энджоман»*. Прости, опять
Заговорил на непонятном, зная,
Здесь ближе всем молчание ягнят,
Мифических существ из пыли стая
Из тел своих слепившая редут
Вокруг бродячих музыкантов «шая»**…
Прости, опять я искажаю суть,
В других мирах, в иных веках витая,
Мелодий тех, которые роднят
Газели Марини с тропой утрат,
С видением источника Ла-Сфайя,
С тем, что нашёл в мерцанье звёздном взгляд,
В едином звуковом потоке веры,
Летя вперёд и не смотря назад.
______
* жальват дар энджоман — священное молчание
** шая — дар Бога
Притча о купце и глиняном кувшине из Феса
Был купец, чьё сердце, словно сундук с потертыми замками, хранило только звон золота да шепот несбыточных желаний. И вот однажды, когда он рылся в лавке старьёвщика, будто джахель, ищущий просветления в пыльных фолиантах без букв, взгляд его упал на глиняный кувшин, древний, подобно забытым снам Феса. Печать на нём была таинственна — словно знак джиннов, что живут между строк Корана. «Внутри — ифрит, — подумал купец, — он наполнит мои кошельки и они станут тяжелее, чем тучи перед ливнем, посадит меня на трон из сандала рядом с султаном, и женит на той, чьи глаза — словно два озера в аль-Андалусе!» Но когда он сорвал печать, то с треском, будто лопнувшая струна удда, из кувшина вырвался лишь ветер — не самум, а лёгкий, как вздох ребёнка. И в нём не было дыма превращений, а только имя: «Я, Юсуф ибн Закария, горшечник из квартала аль-Куляль, лепил этот сосуд руками, шершавыми, будто кора тальха, и вкладывал в глину не золото, а терпение. И был счастлив, ибо Аллах дал мне ремесло, а не жадность, что съедает душу, быстрее чем ржа — лезвие ханджара.» И купец упал на колени, будто перед киблой, но не нашёл в себе молитвы. Ибо имя мастера было зеркалом, в котором он увидел себя — человека с пустыми руками, хотя они были полны динаров.