Арабский альбом. Четырнадцатистишия в мировой поэзии
- -
- 100%
- +
Притча о купце и тени финиковой пальмы
На рынке Марракеша, где воздух густ от аромата куркумы и лжи, а голоса торговцев сплетаются в узор хитрее чем на коврах из Фесa, стоял купец, чьи пальцы, унизанные перстнями с сердоликом, перебирали финики сорта меджуль, сладкие, как грезы юности. И возжелал он продать не только плоды, но и тень пальмы, что падала на его лавку, прохладная, словно милость Ар-Рахмана в час полуденного зноя. И кричал он: «Купите тень, что укроет вас от огня дня!» — но люди только смеялись, проходя мимо… Когда же солнце склонилось к западу, а муэдзин запел «Аль-Аср», тень стала таять, как сахар в кипящем кумгане, и купец, схватившись за чаши весов (латунные, с гравировкой «Йа Карим!»), завопил: «Где же моя собственность?» А мудрая старуха, продающая хну у мечети Кутубия, лишь покачала головой, и браслеты на её руках звякнули, как колокольчики на шее ослика, везущего поклажу тщеславия: «О, слепец! Разве можно продать то, что принадлежит солнцу? Ты торговал ветром, пойманным в мешок, и вот теперь ночь взяла своё…» И тогда купец понял, что тень — это только гость между светом и тьмой, и что жадность его была подобна попытке удержать в горсти дым от кальяна…
ИХВАН АЛЬ-АВДА
.
«ИХВАН АЛЬ-АВДА» («Братья возвращения») — эзотерическое течение в арабо-андалусской поэзии и философии позднего Средневековья, существовавшее, согласно косвенным данным (рукописные фрагменты из собраний Эскориала, Тлемсена и Феса, инквизиционные протоколы начала XVI в.), в период с середины XIV по начало XVII в. на территории Гранадского эмирата и затем, после падения Гранады (1492), в тайных общинах морисков (криптомусульман, вынужденно принявших христианство) в горных районах Альпухарры и в изгнании в Северной Африке, преимущественно в Тетуане, Шефшауэне и Оране. Основу доктрины составляла циклическая концепция истории, восходящая к исмаилитской космологии и суфийской эсхатологии: семивековому периоду мусульманского правления на Пиренейском полуострове (711—1492) должен соответствовать семивековой период изгнания, скорби и тайного ожидания (1492—2189/90), после чего наступит сакральное «Возвращение» (аль-Авда) арабского духа в Андалусию, понимаемое не как политическая реконкиста, а как восстановление духовного и культурного присутствия. Поэтическая практика братства базировалась на канонизированной форме четырнадцатистишия (7 бейтов), трактуемой как числовой шифр (символика семерки — священных веков, небесных сфер, ступеней посвящения) и ключ к сокровенному смыслу истории. Тематически стихи, внешне принадлежащие традиционным жанрам (газель, хамрийят — застольная лирика, мадх — панегирик), содержали эзотерический подтекст — оплакивание утраченной родины (аль-Андалус как потерянный рай), шифрованное проклятие захватчикам и профетическое ожидание грядущего восстановления справедливости, когда «снова зазвучит азан на башнях Севильи». Следы влияния «Ихван аль-Авда» прослеживаются в поэзии альхамиадо (мавританские тексты на испанском языке арабской графикой), в диванах североафриканских мистиков XVII—XVIII вв., а также в философско-поэтических концепциях арабского модернизма XX в. (Мухаммад Беннис, Адонис, Махмуд Дарвиш и другие, обращавшиеся к образу Андалусии как к травматическому следу и культурному ориентиру).
Ибн Хазм ас-САБТИ (1435—1507)
КОЛЬЦО
Кольцо на пальце — маленькая вечность, Оно хранит тепло, свой помня сон. В нём золото — рождений бесконечность, В нём камень, что из бездны извлечён. С ним ты уже отмечен тайной меткой, Звено цепи времён, что вьётся к предкам, Им твой недолгий век запечатлён. Но кольцами не держится река. Кто мнит себя звеном, на самом деле — Лишь рябь воды, что кольцами пошла. Тростник сухой, прибрежный, пустотелый Шуршит о том безумолчно века. Сними кольцо — и ты уже не ты, А в небе свет ещё одной звезды. .КУЗНЕЦ
Кузнец ударит — и летят осколки Того, что ты считал своей душой. Не бойся горна, не беги от ковки, В огне куётся Истины покой. Ты будешь гнуться, будешь рваться в муке, Но форма та, что выйдет из огня, Достойна будет музыки Творца. Как ум, пронизанный лучом Творца, Металл в огне становится податлив. Не бойся молота — цель кузнеца — Ковать в огне, не в пепле созерцать, Чтоб ты запел и песней той был счастлив. Перетерпи, прими судьбы удар, В котором скрыт не гнев — небесный дар.Абу-ль-Хасан ас-САНИ (1448—1527)
***
Очаг горяч, но холод не уходит, Он в кости въелся, не на день — на годы. Я грел ладони у огней чужих, Чужого неба, чуждой мне природы. Но холод тот — не от зимы, о нет, — От боли в сердце, от разлуки с садом, Что цвёл семь сотен лет, как сорок лет. И где теперь искать мой зыбкий след? На пепле, на обломках, серых плитах, Где каждый камень — бывший минарет? Печь горяча, в ней прогорают годы, И сердце ждёт рассветов новых своды, Означенных в сердцах грядущим днём, Где семь веков сольются с каждым сном. .***
Земля под нами терпит наши войны И прорастает травами мольбы. Скажи, мой брат, а мы с тобой достойны Взять горсть земли для вечной ворожбы? Не ты ль ходил по ней, не ты ль, мой брат, Вбивал клинки в живую плоть земную? Она вздохнёт — и стебли заскорбят?.. Земля всплакнёт — с дождём придёт Всевышний. Мы топчем прах тех, кто в ней спит давно, Мы строим башни из смешенья с глиной Теней пророков, нам же всё равно. Земля взрастит цветы любви, не камни. Когда ж придёт Великий День, она Нас возродит в сыновьих одеяньях. .***
Печь в доме — сердце. Если печь остыла, То дом не дом, а тусклый хлад могилы. Огонь в печи — как вера в темноте. Он греет плоть, но душу — лишь в той мере, В какой ты сам даёшь гореть мечте, Не превращая сердце в камень серый, Не отдавая сердце вечной тьме. Печь может тлеть, но не давай погаснуть, Подбрось поленьев — накорми огонь. Пока есть жар — не кончен разговор. Пока он жив, жизнь наша не напрасна. Грей руки у огня, но помни, брат, Что жар души ценней, чем дом и сад, И потерять его всего опасней.Дакик аль-ХАДИД (1510—1558)
ВИНОГРАДАРИ
С утра ногами давят виноград, И сок течёт, как в жертвенные чаши, — Кровь тайных знаний, кровь земных утрат. Топчи — в вине найдёшь ты тайну плоти, Что отдана на растерзанье нам, Чтоб с каждой каплей, с каждым поворотом Мы приобщались к вечным временам. Топчи, душа, свой виноград, не бойся, Вином любви в закатах успокойся, Будь мят и давлен, будь раздавлен в прах, Чтоб стать питьём для жаждущих впотьмах. Когда срезают гроздь, лоза не плачет, — Она поёт, поёт в Его устах, Что скоро станет светом в мире зрячих.Яхья Аль-МУТАРАДЖИМ (1601—1688)
ПЛАЧ РЕБЁНКА
Ребёнка плач — он чище всякой песни, В нём фальши нет, в нём нет игры с собой. Он входит в мир, ещё не ставши тем, Кем станет после — праведником честным, Царём, поэтом, нищим безызвестным, — Он просто плачет, требуя любви. В том плаче — боль и жалоба земли. Не заглушай дитя, не говори: «Молчи, не плачь, не смей, лить слёз не надо». В его слезах — исток иной зари, Готовой воссиять, даря всем радость, Любовь и говорить в рассветах правду. Так плачь, дитя, смой грязь, людскую злость, Ведь ты пришёл, как самый щедрый гость. .ПАМЯТЬ ПЕСКА
Песок пустыни помнит шаг верблюжий, След первого пророка, след пастуший, Он помнит боль рождения стиха, Когда в ночи, разорванный снаружи, Пловец Значенья выплыл из греха, Чтоб стать огнём, что душит, а не сушит, Что помнит вкус воды в твоих устах. И Имя, пав, рассыпалось на буквы, И ту мольбу, что навсегда срослась С гортанью птицы, улетевшей к югу. Мы пишем на песке — но стих наш стёрт, Но Тот, кто был в начале, помнит всё. Аллах велик: Он создал нас из праха, Чтоб прах учил нас не бояться страха. .***
Песок не лжёт — он сух, и он хранит Все тайны, что зарыты в толще плит. Я сам лежал щекой на нём ночами И слышал я, как шепчутся пески О том, что под тяжёлыми ступнями Небес всё то, что существует — пыль, И всё, что только будет, — тоже пыль. Но временность — не приговор тоски, А воплощенье в вечности пути Всех стёртых дней, всех стёршихся мгновений. Я встал. Вот след того, что я здесь был, Что я, уйдя, следов оставил тленье, Раздутое ветрами продолженье Моей судьбы в ночных огнях светил. .ПАРУС ДУШИ
Вздох умирающего — тихий ветер, Что наполняет паруса души, Что поплывёт по Млечному Пути, По тьме ночей в далёкие рассветы. Не посади на цепь земных заветов, Не променяй на медленные дни, Позволь, растаяв в вечности, быть светом. Тот вздох — он тих, но в нём такая сила, Что гнутся тропы мира, как тростник, И даже та, что небо оседлала, Величие его поняв, поникла. Когда душа покинет этот мир, Она возьмёт лишь то, что надышала. Аллах акбар! Вдох — это Твой язык.Притча о мудреце и скорпионе, или почему зло остается злом, даже если ему протянуть руку, полную света
Был в древнем Багдаде мудрец, чье имя стерлось из памяти людей, ибо он сам стер его, как стирают с доски ученика неверные письмена, дабы оставить место для истины. И вот, шел он однажды вдоль берега Тигра, воды которого текут подобно времени — неспешно, но неумолимо, и размышлял о том, почему одни души, подобно финиковым косточкам, падают в благодатную почву и прорастают древами милосердия, а другие, словно камешки, брошенные в колодец, лишь глухо стучат по стенкам вечности, не оставляя следа. И увидел он скорпиона, упавшего в воду, который бился в волнах, словно грешник в пламени своего собственного гнева. И хотя знал мудрец, что скорпион — дитя яда, что жало его — страшнее злословия завистника, острое и неизбежное, он все же протянул руку, дабы спасти тварь, ибо сердце его было мягче воска, на котором пишут суры Корана. Но едва коснулся он скорпиона, как тот вонзил в него жало, и боль пронзила мудреца, подобно мечу фанатика пронзающего неверного. И спросил мудрец, не с упреком, но с печалью, словно отец, видящий, как сын его губит себя:
— Почему ты меня ужалил, когда я хотел тебе добра?
И ответил скорпион голосом, похожим на шелест высохшего листа:
— Потому что я скорпион. Ты знал мою природу, но все равно протянул руку. Разве твоя мудрость не должна была предостеречь тебя?
И тогда мудрец улыбнулся, ибо понял, что даже в этом яде заключен урок: нельзя ждать от тьмы, чтобы она стала светом, от змеи — чтобы она перестала шипеть, от злого сердца — чтобы оно забилось добротой. Ибо так устроен мир: финиковая пальма не родит виноград, а колодец с соленой водой не станет сладким, сколько ни черпай из него.
Притча о купце, который купил ветер
Был в Басре купец по имени Джафар, чьи корабли бороздили моря от Андалусии до Индостана, чьи склады ломились от шёлка, благовоний и драгоценных камней, но чья душа, иссохшая, подобно финиковой косточке, жаждала обладать тем, чего не касалась рука смертного. И вот однажды, когда жара плавила город, подобно воску в руках небрежного свечника, пришёл к нему старик с лицом, изборождённым трещинами, будто глиняный кувшин, забытый под ливнями времени, и сказал: «О, искатель сокровенного, я продам тебе ветер — тот самый, что шепчет тайны пророкам, что качает колыбель мира, что уносит души усопших в сады вечности». Джафар, ослеплённый гордыней, рассмеялся и смех его был похож на медные монеты, сыплющиеся на дно пустого кувшина, но старик развязал мешок из верблюжьей шкуры, и вдруг — о чудо! — в его ладони заплясали знойные вихри, прохлада с гор, шепот пальмовых листьев из далёких оазисов. «Сколько?» — воскликнул купец, уже видя, как ветер гонит его корабли без парусов и сам он становится повелителем незримого. Старик попросил взамен все его богатство, и купец, ослеплённый жаждой обладания, согласился. Старец протянул ему кожаный мешок, стянутый шнуром, сплетенным из белой и черной нитей, и прошептал: «Только не развязывай его, пока не достигнешь вершины горы Аль-Каф, ибо ветер — дикий конь, и узда ему — терпение». Но разве может купец, привыкший владеть вещами, удержаться от обладания? Едва старик растворился в мареве базара, Джафар развязал мешок — и тут же песок пустыни, подхваченный вихрем, взметнулся ему в лицо, ослепил, забил рот и уши, а когда он пришёл в себя, мешок был пуст, а в его ладонях осталась горсть песка — жёлтого, словно насмешка. И тогда купец понял, что купил не ветер, а мысль о ветре — неуловимую, словно тень на воде. Его корабли встали без движения, караваны затерялись в песках, ибо он променял суть на призрак сути, ведь тот, кто гонится за дуновением ветра, в конце концов остаётся с пылью на губах.
ПТИЦЫ НА ШЁЛКЕ (2)
.
***
Ночной покой окутал мир усталый, Спит в конуре с собакой ветер шалый… Налью себе ещё бокал вина. Того, что вижу за окном, мне мало. Блажен, в ком грусть мечтой побеждена, В ком памяти печали замолчали, В ком жизнь любым мгновением ценна, И в каждом дне есть новые начала, В ком всё не кое-как, а всё сполна. Представлю: не окно, а край причала, Внизу играет светлая волна, И рыбаки уходят за кефалью Туда, где даль небесная темна, Отчётливей вечерних звёзд сигналы… .***
Танцуют капли ливня на стекле. В них вижу я то рыб, то журавлей. Закончился тот танец — сто жемчужин Ещё сверкают долго на стекле. Но день прошёл, слой пыли покрывает Вечерний город — всё в осенней мгле: Грохочущие красные трамваи, Скамейки в парке, листья на земле. Уверенности нет ни в снах, ни в слове, В свечном, ещё чадящем фитиле. Скорее бы зима сплела узоры Волшебных рощ на ледяном стекле Придуманного каменного дома В каком-нибудь не здешнем декабре. . .***
В чём жизни смысл? Где мне искать ответ? Он скрыт во мгле, как звёзд бессчётных свет?.. Он тайна? Для каких же испытаний И для каких невидимых анкет?.. Кипит в котле смола для днища лодки, Готовится ореховый щербет, Наносится на медь узор чеканный, Сетар умолк… У всех есть свой секрет. Гончар ли глину облекает в форму, Из глины слов слагает гимн поэт, Пастух отару гонит с горных пастбищ К лугам низин. Всё оставляет след В мгновении — и только. В нём и только: Смысл жизни — быть счастливым. Разве нет? .***
Мечтают о несбыточном трамваи, Забитые в сырую землю сваи, Мост через реку, лодка в камышах… Спроси: откуда я об этом знаю… Скажу: всё это примечает в снах Живущий в них бездомный, тихий ангел. Несбыточное — светлых мыслей прах, Замешенные в ночь с собачьим лаем Сомнения, обиды, детский страх, Бессонница, тень на стекле чужая, Холодная, как зимний след в полях, Бескрайняя, как путь из ада к раю, И тонущая в мутных зеркалах В несбыточном от края и до края. . .***
Недолго ждать — поглотит мир пучина… — Скажи, мудрец, в чём смысл, тому причина: Ты дерево сажаешь у тропы, Откуда зримы древние руины?.. — Мои глаза не видят прежних бед, Не видят тонких нитей паутины, Но чувствуют рассвета тёплый свет И синее дыхание глициний. Пока во тьме вселенской не погас Хотя б огонь одной звезды, лучины… Я жить хочу и верить в каждый час, Дарованный с гудением пчелиным, С полётом птиц и с шелестом листвы, С тоской Творца и с блеском влажной глины. .***
Шумит тростник. Звезда всех звёзд зажглась. Журчит вода. Река всех рек сплелась С мерцанием звезды непревзойдённой. Умолк сверчок. Душа всех душ сбылась. И каждый крест, печалью окаймлённый, К земле пригнулся, с осенью смирясь. И каждый лист, надеждой окрылённый, Летит с дрожащей веткою, простясь, На землю с тополей, берёз и клёнов, Где ждёт тень всех теней, их не таясь. И эхо, как зайчонок несмышлёный, Запрыгает по рощам, веселясь.Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.