Циничная училка. Том 4

«Полно, степь моя, спать беспробудно...», И. Никитин

Ранние июньские сумерки опускались на заброшенный кирпичный дебаркадер у старой лодочной станции. Река, ленивая и темная, как остывший чай, катила свои воды мимо ржавых остовов «Казанок».

На краю прогнившего деревянного настила, на раскладном брезентовом стульчике, сидела Александра Сергеевна Пушкина. Со стороны могло показаться, будто какой-то рассеянный ребенок забыл на пирсе дорогую фарфоровую куклу, одетую по моде старой петербургской профессуры. Но тяжелый, чугунный взгляд ее огромных глаз и дымящаяся в тонких пальцах капиллярная сигарета мгновенно разрушали эту иллюзию. Девяносто сантиметров чистейшего, концентрированного филологического ума, увенчанные званием Народного учителя Российской Федерации, созерцали закат.

Рядом на перевернутом ведре из-под олифы сидел Семен Ибомыслин – местный рыболов-любитель и по совместительству бывший ученик Александры Сергеевны, ухитрившийся двадцать лет назад сдать выпускное сочинение на тройку лишь благодаря ее христианскому милосердию, которого теперь в ней не осталось и следа.

– Посмотри, Семен, на этот догорающий небосвод, – негромко, но удивительно объемным, бархатным контральто произнесла Александра Сергеевна. Ее маленькие ножки в ортопедических туфельках двадцать четвертого размера даже не доставали до досок настила, но ментально она высилась над рекой, как монумент. – Какая благословенная тишина. Знаешь, о чем я думаю? О великом завете Ивана Саввича Никитина. Помнишь ли ты его хрестоматийное: «Полно, степь моя, спать беспробудно...»? Какая неизбывная, метафизическая нежность к русской земле! Какая панорамная, почти сакральная драматургия пробуждения природы! Поэт умоляет эту бескрайнюю, распластанную в вечности степь умыться росою, принакрыться муравою и явиться миру в ненаглядной красе, словно невеста, идущая под венец. Это же гимн чистоте! Это абсолютный трепет художника перед девственным, неоскверненным бытием, где белоснежные тучки плывут толпами в синеве, а день утопает в ярком золоте… В этих строках дышит сама душа русского почвенничества, заставляющая плакать второклассников на уроках чтения…

В этот момент леска на удочке Семена резко дернулась, и он, завозившись, с грохотом уронил в воду банку с жирными, склизкими навозными червями. Банка перевернулась, и черви, дергаясь, начали медленно погружаться на дно, пока сама емкость уплывала по течению.

Александра Сергеевна медленно повернула голову. На ее безупречно напудренном лице, весившем вместе с остальным телом не больше пары крупных арбузов, заиграла страшная, ледяная улыбка. Катарсис кончился. Начался анатомический театр.

– Впрочем, Семен, давай снимем эти кружевные панталоны девятнадцатого века и взглянем на текст Некрасова, то бишь Никитина без соплей, которых нам так щедро подбрасывают в методичках, – отрезала она, и ее голос мгновенно утратил пафос, став сухим и циничным, как отчет судмедэксперта. – Этот стишок, который наши умственно отсталые педагоги заставляют зубрить восьмилетних детей, – на самом деле гениальное пособие по абьюзу, жесткой эксплуатации и коллективному психологическому насилию.

Она затянулась и выпустила струю прямо в брюшко ошалевшему комару, начисто заблокировав его дыхальца.

– Давай препарируем сюжет. Кто здесь главный герой? Степь. Но Никитин относится к ней не как к живому существу, а как к ленивой, безответной бабе, которую нужно срочно поднять с дивана и заставить пахать на благо колхоза, которого еще даже не построили. Посмотри на этот менторский, командный тон с первых строк! «Полно спать!», «Пробудись!», «Умойся!», «В красе покажись!». Степь только-только пережила суровую зиму, у нее, возможно, затяжная депрессия, авитаминоз и посттравматический синдром после морозов. Но поэту плевать на ее ментальное здоровье. Ему нужен фасад. «Принакрой грудь, нарядись как невеста». Типичное требование токсичного мужчины: накрасься, надень юбку покороче, соответствуй моим эстетическим запросам, а то мне скучно смотреть на твои серые суглинки.

Семен Ибомыслин замер, боясь пошевелиться. Александра Сергеевна поправила сползающие на крошечный нос очки и продолжила, чеканя слова:

– Но самый цинизм начинается во второй фазе. Зачем ее будят и заставляют наряжаться? Думаешь, ради любви? Хрен там. «Скоро гости к тебе соберутся, сколько гнезд понавьют – посмотри!». Это же описание чистейшего паразитизма! Прилетят пернатые нахлебники, нагадят, совьют на ее голове свои коммуналки и будут орать «день-деньской от зари до зари». И ладно бы только птицы. Дальше Никитин вообще сбрасывает маску романтика и включает режим рабовладельца. Слушай внимательно: «Там уж лето… ложись под косою, ковыль белый, в угоду косцам!».

Она резко подалась вперед, и Ибомыслин инстинктивно вжал голову в плечи – в этот миг Александра Сергеевна казалась гигантом, способным раздавить дебаркадер.

– Ты понимаешь весь ужас этой конструкции, Сема? Живую степь заставили проснуться, умыться росой, вырастить на себе прекрасный белый ковыль, нарядиться невестой – и все это только для того, чтобы пришел пьяный мужик с острой железкой и срезал ее красоту к чертовой матери «в угоду косцам»! Это же гимн бессмысленному, узаконенному насилию над личностью. «Распевайте, косцы, по ночам!» – поют они, пока у нее кровь-трава из стеблей хлещет. Причем заметь, какой извращенный стокгольмский синдром поэт навязывает жертве. В финале, когда степь обобрали дочиста, превратили в голый пустырь, заставили родить «копну за копною», автор великодушно разрешает ей: «Беззаботно и крепко усни». Спасибо, благодетель! Сначала изнасиловали, скосили все имущество, а теперь – спи, дорогая, под туманом, пока я твое сено на рынке продаю.

Александра Сергеевна затушила сигарету о подошву своей крошечной туфли и брезгливо бросила окурок в реку.

– Вот тебе и «весна наступает», Семен. Великий поэт Некрасов, то есть Никитин написал не пейзажную лирику, а манифест потребительского отношения к ресурсу. Степь в этом произведении – классическая терпила, а природа – бесправный конвейер по производству силоса. И мы учим этому детей во втором классе. Внушаем им, что если ты красиво нарядилась, то завтра тебя обязательно должны скосить под корень ради чужого каприза. Поразительная, монументальная дрянь.

Она замолчала, глядя на темнеющую воду. На лодочной станции воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь кваканьем лягушек, которые теперь казались Ибомыслину не привычным фоном живой природы, а соучастниками какого-то глобального преступления.

«Понедельник начинается в субботу», Аркадий и Борис Стругацкие

Жара стояла такая, что даже мухи на автовокзале города N передвигались исключительно пешком, лениво перебирая лапками по засаленному подоконнику диспетчерской. Воздух, густой и маслянистый, пах раскаленным асфальтом, пережаренными пирожками с ливером и дешевым, но дорогим бензином.

На перроне, среди клетчатых сумок челноков и пыльных междугородних автобусов, Александра Сергеевна Пушкина выглядела как изящная фарфоровая статуэтка, случайно оброненная в кучу металлолома. Рост в девяносто сантиметров и вечные двадцать пять килограммов веса заставляли окружающих инстинктивно уступать ей дорогу – не из жалости, боже упаси, а от какого-то мистического ужаса перед этой крошечной, идеально прямой спиной и тяжелым, насквозь видящим взглядом Народного учителя РФ.

Она сидела на своем дорожном чемодане, как на троне, а огромный, потеющий от зноя физрук Виталий Петрович Окуительных, вызвавшийся донести ее багаж, преданно заглядывал ей в лицо.

– Какая глушь, Витенька, какая упоительная, первозданная глушь, – негромко, но отчетливо произнесла Александра Сергеевна, и ее грудной, бархатный альт заставил притихнуть даже цыганок у билетных касс. – Вы только вдумайтесь в эту звенящую тишину провинциального бытия. Именно в таких местах, вдали от столичного шума, в тихих НИИ и пыльных лабораториях рождалась величайшая утопия советского интеллигентного духа. Я говорю об Аркадии и Борисе Стругацких. Об их бессмертном романе «Понедельник начинается в субботу». Боже, какой это чистый, хрустальный гимн Труду с большой буквы! Это же абсолютный апофеоз производственного романтизма шестидесятых. Люди, отринувшие мещанский быт ради чистой науки! Они не знают усталости, они презирают деньги, их суббота – это лишь преддверие священного рабочего понедельника. Это гимн людскому гению, воспаряющему над серостью будней в поисках абсолютного счастья для всего человечества…

В этот момент из-за угла вокзала с оглушительным скрежетом выкатился ржавый пазик. Водитель, матерясь на всю площадь, попытался воткнуть заднюю передачу, из глушителя вырвалось облако сизого, вонючего дыма, которое окутало Александру Сергеевну с ног до головы. А тут еще местный алкаш, дремавший на скамейке, громко и смачно высморкался в кулак.

Александра Сергеевна даже не поморщилась. Она достала из крошечного ридикюля белоснежный батистовый платок, изящно промокнула кончик носа, и ее лицо мгновенно утратило выражение благостного экстаза. Глаза сузились до размеров двух лазерных прицелов. Она резко дернула физрука Окуительных за шлевку джинсов, заставляя послушно согнуться в три погибели, чтобы с высоты двухметрового роста не пришлось ловить ее слова, заглушаемые разбушевавшимся транспортом.

– Господи, Витя, какую же инфантильную херню нам десятилетиями втирали под видом «светлого завтра», – ледяным шепотом произнесла она, и физрук судорожно сглотнул. – Ты вообще эту книгу читал своими спортивными мозгами? Это же не гимн науке. Это клинический разбор запущенного дурдома, населенного эгоистичными, закомплексованными ублюдками и тунеядцами высшей категории, прикрывающимися квазиинтеллектуальным бредом. Возьми их главного героя, Сашу Привалова. Программист, сука, элита! Молодой здоровый мужик едет в отпуск, подбирает двоих автостопщиков и безропотно дает им затащить себя в какую-то полуразрушенную избушку к безумной старухе. Почему? Да потому что он типичный бытовой паразит без зачатков воли. Ему лень принимать решения.

Александра Сергеевна раздраженно побарабанила крошечным, идеально накрашенным ногтем по замку своего чемодана, на котором сидела. Виталик вздрогнул и выпрямился по стойке «смирно». Как на педсовете.

– А сам этот ваш хваленый НИИЧАВО? Научно-исследовательский институт Чародейства и Волшебства? Это же чистой воды министерство по отмыванию государственных бюджетов и симуляции бурной деятельности! Чем они там занимаются? Камноедов, Кристобаль Хунта, Выбегалло – это же карикатурный паноптикум. Хунта, бывший великий инквизитор, просто развлекается тем, что мучает живых существ ради своего эго, переводя тонны казенного золота на создание каких-то бесполезных штанов с начесом.

Она сделала паузу, чтобы поправить сползающую с плеча лямку огромной, явно не по размеру, дорожной сумки, которую Виталий Петрович тут же деликатно подхватил двумя пальцами, боясь случайно сломать саму учительницу.

– Говноедов, то есть Камноедов – типичный номенклатурный сухарь, который строит из себя бога, а на деле не способен даже навести порядок в собственном виварии. Они якобы «работают по ночам», потому что им «интереснее жить, чем отдыхать»? Витенька, не смеши мои седые подмышки. Они торчат в институте ночью только потому, что у них нет личной жизни! Они абсолютно кастрированы в социальном и эмоциональном плане. У них нет ни жен, ни детей, ни любовниц, ни элементарных хобби. Это сборище социопатов, которые прячутся от реального мира за запертыми дверями лабораторий, чтобы не дай бог не столкнуться с настоящими человеческими проблемами. Они имитируют оргазм от работы, потому что реального оргазма в их жизни никогда не было и не предвидится.

Жара становилась невыносимой. Александра Сергеевна резким жестом веера – крошечного, сувенирного, из черного кружева – отогнала жирную зеленую муху, собиравшуюся сесть ей на воротничок блузки.

– Апофеоз этой шарашкиной конторы – Амвросий Амбруазович Выбегалло (господи, Окуительных, откуда они такие имена берут?). Все привыкли считать его сатирой на лженауку, на Трофима Лысенко. Ха! Да Выбегалло – единственный честный человек в этом серпентарии! Он делает ровно то, чего требует от него система: кормит толпу демагогией про «кадавров» и «удовлетворение потребностей». Он плоть от плоти этого института. Его модель идеального потребителя, которая жрет все подряд, а потом взрывается, – это же гениальное пророчество Стругацких о них самих! Весь этот НИИЧАВО – и есть тот самый кадавр, который бесконечно жрет государственные ресурсы, выделяет тонны макулатуры в виде отчетов и в итоге аннигилирует в абсолютное ничто. И ради чего все это? Ради «счастья человеческого»? Да они людей презирают! Помнишь, как они относятся к местным жителям Соловца? Как к антропоморфному мусору, путающемуся под ногами со своими примусами и козами. Великие маги, ёптыть, не могут починить протекающую крышу в КИТЕЖе, но с умным видом рассуждают о свертывании пространства-времени. Это триумф эгоизма, завернутый в красивую обертку из цитат Хемингуэя и песен под гитару.

Александра Сергеевна резко встала с чемодана. Несмотря на то, что макушкой она едва доставала до локтя стоявшего рядом физрука, Виталий Петрович невольно сделал шаг назад, чувствуя, как его придавливает к перрону ее колоссальная, ядовитая харизма.

– Ну что ты застыл, как соляной столп, Витя? – зловеще усмехнулась она, поправляя воротничок блузки. – Наш гроб на колесах подали. Пошли грузиться в этот оплот провинциального гуманизма. И не забудь мой чемодан, там годовой запас стерильных спиртовых салфеток. Единственное, что позволяет мне физически не соприкасаться с антропологическим кошмаром этого мира.

«Попрыгунья», А. Чехов

Кабинет русского языка и литературы замер в том предсмертном оцепенении, какое бывает в провинциальных школах лишь в душное майское послеполуденье. За окном, в мареве расплавленного асфальта, тоскливо выла бродячая собака, а по классу плыл густой, почти осязаемый аромат дешевого вейпа с запахом химозного яблока. Эту заразу курили девицы с задней парты – Нино Шлюкадзе и Зина Развратцева, две монументальные десятиклассницы с одинаково пустыми глазами и накачанными гиалуроном губами, делавшими самих девиц похожими на глубоководных рыб.

За учительским столом, на стуле с подставкой из трех толстых томов энциклопедического словаря, возвышалась Александра Сергеевна Пушкина. Народный учитель Российской Федерации, чей рост замер на отметке девяносто сантиметров, весила ровно двадцать пять килограммов.

С высоты своего лилипутского величия она казалась изящной фарфоровой статуэткой, случайно оброненной эпохой Просвещения в это болото пубертатного нигилизма. Ее крошечные пальцы, унизанные старинными фамильными кольцами, бережно перелистывали пожелтевшие страницы чеховской «Попрыгуньи».

Она заговорила. Голос ее, густой, бархатный, невероятного каминного тембра, поплыл над партами, точно туман над Невой.

– Господа, – произнесла Александра Сергеевна, и класс по привычке втянул головы в плечи. – Сегодня мы прикасаемся к тончайшей партитуре человеческой души. Антон Павлович Чехов… О, этот великий, скорбный диагност нашего духа! Какая акварельная нежность, какая хрустальная грусть разлита в каждой строчке «Попрыгуньи». Перед нами разворачивается трагедия несовпадения миров. Ольга Ивановна – это же чистый, незамутненный порыв к прекрасному! Настоящая муза, ищущая среди серой, удушливой обыденности яркие мазки гениальности. Как трепетно она собирает вокруг себя художников, музыкантов, писателей! Ее салон – это оазис духа. А Дымов? Этот святой доктор, этот титан науки, молчаливо несущий свой крест ради счастья хрупкой женщины. Какое самопожертвование! Какая величественная драма истинной, негромкой любви, которая гибнет под натиском легкомысленного, но такого понятного стремления юности к поэзии и солнцу…

Нино Шлюкадзе на задней парте шумно и смачно зевнула, щелкнув челюстью на весь кабинет. В тишине раздался отчетливый писк мобильного телефона: Зине Развратцевой пришел лайк в соцсетях.

Александра Сергеевна на секунду замолчала. Поправила кружевной воротничок, который был ей слегка велик. Ее крошечное лицо, иссеченное благородными морщинами пенсионного возраста, вдруг окаменело. Взгляд огромных, филологически мудрых глаз сузился до размеров бритвенного лезвия.

– Короче, Развратцева, спрячь свой обрубок китайской индустрии, пока я не засунула его тебе в твою гиалуроновую пазуху, – ровным, леденящим душу басом произнесла Александра Сергеевна. Класс мгновенно подобрался. – А теперь снимем розовые сопли, которыми вас кормит министерский учебник, и включим мозги, если у вас там осталась хоть капля серого вещества после просмотра рилсов.

Она оперлась крошечными ручками о край стола, подавшись вперед. Ее ментальная тень в этот миг, казалось, заняла весь кабинет, раздавив стокилограммовых девиц с задней парты.

– Чехов написал не драму любви. Он написал идеальный, клинический протокол сумасшествия и бытового паразитизма. Давайте препарируем эту вашу Ольгу Ивановну. Кто она? Тварь дрожащая, у которой вместо личности – дыра, которую она пытается заткнуть чужим авторитетом. Она же абсолютная бездарность! Сама не умеет ни хрена: малюет мазню, бренчит на фортепиано три аккорда, но имеет наглость судить о гениальности. Ее «салон» – это не оазис духа, это зоопарк тщеславия, где она работает бесплатным смотрителем. Она коллекционирует людей, как вы, Шлюкадзе, коллекционируете дурацкие значки на рюкзаке. Для нее человек имеет ценность, только если у него есть ярлык «знаменитость».

Александра Сергеевна величественно сошла со своего кастомного стула. Из-за стола теперь была видна только ее седая, безупречно причесанная голова. Она подошла к доске.

– А теперь посмотрите на ее отношение к Дымову. Это же чистый, рафинированный садизм. Мужик пашет на двух работах, как проклятый сивый мерин. Он режет трупы, читает лекции, готовит диссертацию. Он – единственный настоящий гений в этой куче навоза, его медицина двигает человечество вперед. А что делает эта попрыгунья? Она стыдится его! Ей западло показать мужа своим друзьям-актерам, потому что у него фрак сидит не по парижской моде и он не умеет нести высокопарную чушь про «светотень» и «чистый колорит». Она заставляет его, уставшего после двенадцатичасовой смены в больнице, бегать по магазинам и покупать ей розовую шелковую ткань для платья, потому что барыня изволит кататься по Волге с художником Рябовским!

Пушкина резко повернулась, ее маленькие туфельки двадцать четвертого размера глухо стукнули по линолеуму.

– И вот тут мы доходим до Рябовского. Чехов гениален в своем цинизме. Этот художник – обычный, среднестатистический бабник и нарцисс. Он вешает ей на уши лапшу про «томление духа», а сам просто хочет по-быстрому развлечься на лоне природы. И как только наша Ольга Ивановна вешается ему на шею со всей своей душной, провинциальной экспрессией, он тут же начинает от нее выть. Текст читайте, олухи! Рябовский кричит ей: «Вы мне надоели!» Ему тошно от ее картинности. Она ведь даже изменяет мужу не из-за страсти, а потому что это «романтично», это как в книжках! Ей нужен антураж: Волга, сумерки, плачущий художник. Тьфу, дешевая оперетта!

Александра Сергеевна легко, со сноровкой старого солдата запрыгнула обратно на стул, а оттуда – на свои энциклопедии. Класс сидел, не шевелясь. Даже Развратцева забыла про свой телефон.

– Но самый сок, господа дегенераты, – это финал. Дымов умирает. Умирает глупо и страшно – высасывает через трубочку дифтерийные пленки у больного ребенка. Почему он это сделал? Да потому что жить в этом аду больше не мог! Это был скрытый суицид интеллигента, которого заездила собственная жена. И что делает Ольга Ивановна, когда доктор Коростелев прямым текстом говорит ей, что Дымов был будущим светилом науки, великим человеком? Катарсис? Раскаяние? Обильное умывание слезами? Нет! Цитирую Чехова: «Она вспомнила, как он был велик… и ей стало страшно, что она прозевала великого человека». Понимаете?! – Александра Сергеевна почти закричала, и ее голос звенящей струной ударил в потолок. – Ей жалко не мужа! Не человека, который ее любил и кормил! Ей жалко, что она прое... – Пушкина сделала секундную паузу, филигранно удержавшись на грани, – проглядела бренд! Она рыдает оттого, что в ее коллекции знаменитостей, прямо у нее под носом, был самый дорогой экспонат, а она, дура, использовала его как подставку для зонтиков! Она бежит к его постели, чтобы успеть сказать ему, что она «оценила» его. Ей нужно зафиксировать свое право собственности на покойного гения! Но поздно. Труп остыл. Занавес.

Александра Сергеевна аккуратно закрыла книгу. В классе стояла такая тишина, что было слышно, как на первой парте испуганно дышит отличник Володя Мяскин.

– Вот вам и вся любовь, господа, – тихо закончила она, и в ее глазах снова блеснул тот самый холодный, бесконечно уставший от человеческой глупости интеллект. – Чехов показал нам, что эгоизм ничтожества страшнее пушечного ядра. Он не оставляет после себя руин – он оставляет после себя выжженную, пустую тундру. Запишите тему домашнего сочинения: «Патология эгоцентризма в рассказе Чехова». И не вздумайте списывать из Интернета, я все эти ваши «мысли критиков» наизусть знаю еще с девятнадцатого века. Все свободны.

Она села на свой стул и принялась аккуратно затачивать карандаш огромным канцелярским ножом.

«Портрет», Н. Гоголь

За окном кабинета русского языка и литературы, где уныло накрапывал бессмысленный провинциальный дождь, стлался туман такого густого, сизого свойства, какой бывает только в отечественной глубинке, когда осень уже бесповоротно сожрала остатки тепла, а центральное отопление еще не соизволило явиться в мир.

В этой серой полумгле, заваленная горами ученических тетрадей, восседала на тройной подушке Александра Сергеевна Пушкина. Природа, обделив ее вертикальным измерением и остановив рост на отметке в девяносто сантиметров, с лихвой компенсировала это поистине грозным, кастильским величием духа. Из-за массивного дубового стола виднелась лишь ее точеная, строго зачесанная голова с пучком серебряных волос да крошечная, но хищная рука, сжимавшая тяжелую перьевую ручку. Она была Народным учителем России, и один поворот этой головы заставлял тридцать оболтусов дышать через раз.

Перед ней, развалившись на первой парте, сидел Дениска Фикальзон – классический продукт местного демографического тупика, тринадцатилетний дегенерат с лицом, не тронутым мыслью, присланный директрисой на «воспитательную беседу» за курение вейпа в туалете.

– Фикальзон, оставь в покое свой прыщ, он не станет твоим собеседником, – тихо, но отчетливо произнесла Александра Сергеевна. Голос ее, бархатный, глубокий, контрастировал с телом, как церковный орган с табакеркой. – Посмотри в окно. Какая гоголевская, какая пронзительная тоска… Ты ведь не читал «Портрет», верно? О, Гоголь! Великий мистик, чье перо было омочено в слезах ангелов и желчи бесов. Как трепетно, с каким религиозным ужасом описывает он трагедию молодой, неоскверненной души художника Чарткова! Это же гимн чистому искусству, Фикальзон. Николай Васильевич буквально умоляет нас: берегите искру Божию, не продавайте ее за злато, ибо мир – лишь холст, на котором дьявол пытается намалевать свои уродливые черты. Помнишь ли ты, как Чартков, умирая в безумии, скупает шедевры, чтобы уничтожить их? Это апофеоз духовной гибели, чистейшая, хрустальная трагедия невыносимого масштаба…

В этот момент Фикальзон громко, со свистом втянул носом соплю и смачно зевнул, хрустнув челюстью.

Александра Сергеевна замолчала. Ее крошечные пальцы медленно опустили ручку. Глаза, только что лучившиеся филологическим экстазом, превратились в две холодные щелки. Она легко, одним бесшумным движением соскочила на пол. Стоя на линолеуме, она едва доставала Дениске до плеча, но ее тень, отбрасываемая тусклой лампой, казалась гигантской.

– Господи, Фикальзон, какой же ты дебил, – ласково и обыденно сказала Пушкина, и весь ее девятнадцатый век осыпался, как штукатурка в школьном коридоре. – Впрочем, Гоголь в твои годы был не лучше. Знаешь, почему вам, кретинам, пихают эту повесть в средних классах? Чтобы вырастить из вас покорное, нищее стадо. Нам с амвона двести лет проповедуют: «Ах, Чартков продал талант за червонцы, ах, как это низко!» А если включить мещанские мозги и почитать текст не через задницу?