- -
- 100%
- +
В этот момент Песдинов, неловко повернувшись, задел локтем ржавое крыло «Москвича». Раздался оглушительный скрежет, кусок гнилого железа с треском отвалился, и механик, грязно выругавшись, выронил ключ прямо в грязь под капотом.
Глаза Александры Сергеевны мгновенно сузились, превратившись в две ледяные щелки. Интеллигентный пафос испарился, словно его и не было. Она резко подобрала под себя крошечные ножки в ортопедических ботинках двадцать четвертого размера и сплюнула на капот.
– Хватит скулить, рукожоп, – отрезала она сухим, звенящим голосом. – Вечно вы, рабочий класс, портите момент своими кривыми клешнями. Впрочем, ладно. Раз уж мы заговорили про Ремарка и его «Товарищей» – господи, какая же это первосортная, рафинированная лажа для инфантильных дегенератов, если включить хоть каплю мозгов.
Валера Песдинов замер с открытым ртом, утирая мазут со лба.
– Вы же только что говорили… про святую любовь, Александра Сергеевна?
– Я говорила то, что положено говорить, чтобы школота на экзаменах не писала в сочинениях «аффтар жжот», – цинично хмыкнула Пушкина, поправляя воротник огромного плаща. – А теперь сними лапшу с ушей и послушай, что там написано на самом деле. Весь этот хваленый роман – это хроника тотального, беспросветного эгоизма, алкоголизма и паразитизма, завернутая в красивую обертку из коньяка и слезовыжимательной драмы.
Она оперлась маленькой ручкой о капот и подалась вперед, гипнотизируя механика взглядом.
– Давай разберем эту святую троицу – Робби, Отто и Готтфрид. Великие фронтовые братья, да? А по факту – три половозрелых лоботряса, которые не умеют и не хотят жить в мирное время. У них автомастерская. Бизнес? Хрен там. Они целыми днями занимаются тем, что наживаются на чужом горе и глупости. Помнишь, как они разводят на бабки несчастного конторщика после аварии? Это чистой воды мошенничество, Валера. Развод лоха на бабки. И ладно бы они эти деньги пустили в дело. Нет, они их тупо пропивают. Весь роман – это непрекращающийся, глухой запой. Они пьют ром, водку, портвейн, пиво. Если бы они не пили, им пришлось бы посмотреть в зеркало и признать, что они – социальные трутни, которые умеют только крутить гайки и ностальгировать по окопам, потому что в окопах думать не надо было.
Александра Сергеевна затянулась тонкой сигаретой, которую ловко достала из кармана, и выпустила струю дыма прямо в майский воздух.
– А теперь – сладкое. Их великая любовь: Робби и Патриция Хольман. Все рыдают над бедной девочкой с туберкулезом. А я вижу циничное использование тяжелобольного человека в эгоистических целях. Кто такая Пат? Обедневшая аристократка, утонченная, но смертельно больная. Зачем она Робби? Ему нужен был живой манекен, чтобы оправдать свое никчемное существование. Мужчина, который не способен построить будущее, находит женщину, у которой будущего гарантированно нет. Это же идеальный симбиоз! Ему не нужно брать за нее ответственность на долгие годы, не нужно думать о детях, о доме. Он может красиво страдать, покупать ей шелковые платья на украденные или выигранные в казино деньги и чувствовать себя героем трагедии.
– Но они же… они же заботились о ней! – робко вставил Песдинов.
– Заботились? – Пушкина издала короткий, лающий смешок. – Пат умирает от туберкулеза легких. Физиология, Валера, штука жестокая, это тебе не филологические сопли. Ей нужен покой, горный воздух, санаторий и жесткий режим. Что делают эти гении дружбы и любви? Они таскают ее по кабакам! Они заставляют ее пить спиртное литрами. Они устраивают ночные дебоши. Робби везет ее на море, где она закономерно выдает тяжелейшее кровотечение. Это не любовь, это пассивное убийство по неосторожности, совершенное группой лиц по предварительному сговору! Они приблизили ее смерть ради своего романтического балагана.
Она спрыгнула с капота на землю – легко, почти бесшумно – и оказалась Валере Песдинову чуть выше пояса. Но ее тяжелый, буравящий взгляд заставил пятидесятилетнего мужика невольно втянуть голову в плечи.
– И вишенка на этом гнилом торте, – Александра Сергеевна ткнула маленьким пальцем в грудь механика. – Отто Кестер продает «Карла» – любимую гоночную машину, смысл своей жизни, – чтобы оплатить лечение Пат в санатории. Ах, какой жест! Какое самопожертвование! А на деле? Это банальный откуп от собственной совести. Они довели девку до ручки своим образом жизни, а когда запахло жареным и трупом, решили швырнуть деньги в топку ее неизлечимой болезни, чтобы сказать себе: «Ну, мы сделали все, что могли». Пат все равно умирает. Кестер остается без машины. Ленц получает пулю на улице от залетного радикала, потому что вместо нормальной жизни играл в революцию на митингах. Робби остается один у разбитого корыта, с бутылкой рома и полным отсутствием перспектив.
Она брезгливо отряхнула плащ от невидимой пыли и посмотрела на заходящее солнце.
– Ремарк гениален, Валера. Он написал великую книгу о том, как красиво, под звуки рояля и звон бокалов, просрать свою жизнь, прикрываясь высокими идеалами. Логический тупик эпохи. Ладно, собирай свои железки. На следующей неделе у меня открытый урок по Толстому. Придешь и сядешь на заднюю парту. Внуков приводи. Будем разбирать, почему Наташа Ростова – обычная самка с гормональным сбоем, а Пьер Безухов – типичный куколд.
Александра Сергеевна повернулась и быстрыми, решительными шагами направилась прочь из сада, забавно перебирая маленькими ножками. Валера остался стоять у «Москвича», растерянно глядя ей вслед и впервые в жизни испытывая непреодолимое желание перечитать школьную программу.
«Три толстяка», Ю. Олеша
Июньский предзакатный туман лениво выползал из поймы речушки, окутывая заброшенный лодочный пирс на окраине города N. Тяжелые, маслянистые капли росы оседали на гнилых бортах перевернутых плоскодонок, и в этой сырой, сонной тишине было что-то от левитановской осени, застывшей во времени.
На самом краю дощатого настила, на перевернутом пластиковом ведре из-под шпатлевки, восседала Александра Сергеевна Пушкина. Со стороны могло показаться, что какой-то нерадивый ребенок забыл у воды дорогую фарфоровую куклу: детский размер одежды, крошечные лакированные туфли, едва зацепившиеся за край доски, и идеальная, прямая, как стрела, спина. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного филологического превосходства.
Рядом, зябко кутаясь в демисезонную куртку, стоял Семен Йопс – бывший ученик, а ныне тридцатилетний капитан местной патрульно-постовой службы, привезший своего старого педагога «подышать рекой».
– Посмотрите на этот горизонт, Сенечка, – тихо, почти интимно пропела Александра Сергеевна, и ее густой, бархатный альт, никак не вяжущийся с двадцатью пятью килограммами живого веса, поплыл над водой. – Какая акварельная размытость бытия... Знаете, в такие минуты я всегда вспоминаю Юрия Карловича Олешу. Какая хрустальная, незамутненная метафорика! Его «Три толстяка» – это же не просто сказка, это реквием по уходящей эстетике, гимн чистой, незапятнанной юности. Помните, как там пахнет ветром, революцией и карамелью? Какое величие духа в докторе Гаспаре Арнери, преданном науке, какая самоотверженность в гимнасте Тибуле! Это триумф света над бездушной, плотоядной материей трех правителей. Олеша создал монументальное полотно о том, как чистое искусство и народный гнев разбивают железные оковы тирании...
В этот момент из камышей с диким утробным кряканьем сорвалась жирная-прежирная утка, преследуемая облезлым бродячим псом. Пес с размаху влетел в прибрежную грязь, громко и смачно чавкнув жижей.
Александра Сергеевна на секунду замерла. Глаза ее, огромные и темные на крошечном, покрытом благородными морщинами лице Народного учителя РФ, сузились. В них полыхнул холодный, хирургический блеск.
– Господи, Сенечка, какая же это все-таки несусветная, дистиллированная чушь, – сухо и резко отрезала она, мгновенно растеряв весь свой демиургический пафос. – Насрали в уши нескольким поколениям четвероклассников, а те и рады умиляться. Ты вообще эту книжку во взрослом возрасте перечитывал? Нет, конечно, ты же у нас теперь закон бережешь, тебе думать некогда. А ты вчитайся. Это же не революция, это бенефис конченых психопатов, инфантилов и бытовых паразитов.
Семен Йопс вздрогнул и подобострастно затих, зная, что в эти минуты физические габариты его бывшей классной руководительницы расширяются до размеров циклопической башни, готовой рухнуть и раздавить любого.
– Давай снимем этот сусально-бархатный слой и посмотрим на факты, – Александра Сергеевна достала из крошечного ридикюля длинную тонкую папиросу и, ловко щелкнув зажигалкой, затянулась. – Кто такой доктор Гаспар Арнери? Нам его продают как великого ученого. По факту – старый, трусливый аутист с синдромом дефицита внимания, который всю жизнь прожил в башне, не замечая, что за окном творится хтонический кабздец. И тут к нему приносят куклу наследника Тутти. Сломалась, видишь ли, игрушка у малолетнего мажора. И этот «титан мысли», вместо того чтобы послать опричников на хрен или забаррикадироваться, впадает в истерику, теряет куклу, а потом подсовывает вместо механизма живую, голодную двенадцатилетнюю девчонку! Живую, Сеня! В цитадель трех вооруженных до зубов олигархов, где за малейший косяк четвертуют. Это не ученый, это Эпштейн на минималках, соучастник торговли детьми и подстрекатель к педофилии в особо извращенной форме.
Она выпустила идеальное колечко дыма, которое тут же разорвал речной ветер.
– А циркачи? О, эти «светлые борцы за свободу»! Гимнаст Тибул и маленькая акробатка Суок. Давай честно: типичные бродячие гастарбайтеры без регистрации, с явными признаками девиантного поведения. Твой любимый контингент, Сенечка. Тибул, когда за ним гонятся гвардейцы, прыгает по крышам, а потом что делает? Правильно, заваливается в окно к доктору Гаспару, сжирает его запасы и заставляет почтенного ученого красить себя в черный цвет. Отличный план, надежный, как швейцарские часы. Blackface как средство маскировки от тоталитарного режима – это же гениально! А Суок? Девочку с детства дрессировали крутить задом на площади перед пьяной матросней, у нее психика разрушена в хлам. И вот эту малолетнюю каскадершу отправляют шпионить во дворец. Ради чего? Ради того, чтобы спасти оружейника Просперо!
Александра Сергеевна презрительно фыркнула, едва не свалившись с ведра, но удержала равновесие с цепкостью циркового эквилибриста.
– Просперо – это вообще отдельная песня. «Вождь восстания». Нам его рисуют как Прометея. А он сидит в железной клетке в зверинце и триста страниц просто жрет сырое мясо, которое ему бросают. Весь его революционный пафос заключается в том, что у него огромная рыжая грива и он умеет громко рычать на надсмотрщиков. Чистый, незамутненный люмпен-террорист, у которого из всей программы – только желание разграбить кондитерские склады Толстяков. Никакой идеологии, Сенечка. Обычный передел рынка сахара и муки.
Она сделала паузу, с наслаждением глядя на вытянутое лицо капитана ППС.
– Но самый циничный финал этой трагикомедии – это, конечно, тайна наследника Тутти. Помнишь, в конце выясняется, что Тутти и Суок – разлученные в детстве брат и сестра? И что Толстяки приказали ученому Тубу заменить мальчику сердце на железное, чтобы он вырос жестоким? Так вот, Туб отказался, и его за это сгноили в клетке. Но вот что забавно – у Тутти ВСЕ РАВНО ОСТАЛОСЬ ЖИВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ СЕРДЦЕ! То есть пацан рос в абсолютной роскоши, в окружении трех жирных свиней, жрал пирожные от пуза, смотрел, как за окнами расстреливают рабочих, и ему было АБСОЛЮТНО ПОХРЕН. У него не было железного сердца, Сеня! Он был подонком по праву рождения и воспитания! И когда в финале этот малолетний буржуй обнимает Суок и они вместе поют песенки – это не победа революции. Это классический рейдерский захват. Семья воссоединилась, имущество Трех Толстяков перешло к законным наследникам – Тутти и Суок, а цирковая шваль и тупорылый пролетариат под предводительством Просперо снова пойдут сосать лапу на площади, пока Гаспар Арнери будет выписывать себе новые микроскопы из-за границы за счет госбюджета. Вот тебе и «чистая юность», товарищ Йопс. Обычный сицилийский клан под маской бродячего театра.
Александра Сергеевна бросила окурок в воду. Тот коротко пшикнул и исчез в темной глубине. Она повернула изящную голову к замершему офицеру полиции и улыбнулась – тонко, страшно, бесконечно мудро.
«Трое в лодке, не считая собаки», Джером К. Джером
Город N утопал в липкой майской истоме. Пыль, поднятая полуденным зноем, лениво оседала на резные наличники обветшалых домиков, раньше принадлежавших купцам, где время будто сгустилось в приторный сироп. Воздух над высыхающей речкой вонял тиной и мазутом, но в кабинете русского языка и литературы царил дух викторианской меланхолии.
Вдоль классной доски, едва доставая макушкой до нижнего края, медленно, с достоинством английского лорда шествовала Александра Сергеевна Пушкина. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного величия. Народный учитель носила строгий твидовый костюм, сшитый на заказ в ателье «Нитки-Шмотки», но сидел он на ней как королевская мантия. Ее крошечные ладони сжимали старинное издание 1889 года. Огромный, породистый лоб филолога, казалось, транслировал в душный класс сияние чистого разума.
Шестой «Г» традиционно представлял собой антропологическую катастрофу. На задних партах тупорылый амбал Толик Дирьмовский ковырял циркулем парту, а с передних сидений разило дешевым вейпом и гормональным отупением. Но Александра Сергеевна не замечала плебса. Она смотрела сквозь них – в туманные дали Темзы.
– Господа, – ее низкий, бархатный альт заставил Дирьмовского вздрогнуть. – Сегодня мы открываем чистейший родник британского духа. Джером Клапка Джером. Повесть «Трое в лодке, не считая собаки». О, этот великий, непревзойденный гимн человеческому гедонизму и английскому юмору! Посмотрите, как автор филигранно живописует предрассветный туман, окутывающий сонные берега Соннинга. Какая акварельная нежность в описании старых шлюзов, помнящих шаги королей! Три джентльмена, три чистые, утомленные цивилизацией души, сбегают от суеты Лондона, чтобы слиться с природой. В их невинном путешествии столько поэзии, столько трепетного преклонения перед тишиной, викторианским уютом и благородным товариществом…
В этот момент Толя Дирьмовский, не рассчитав траекторию, с грохотом уронил на пол пластиковую бутылку с квасом. Квас зашипел, заливая линолеум пеной.
Александра Сергеевна остановилась. Она медленно повернула голову. Из-под тяжелых век на шестиклассника взглянуло существо, знавшее о людях все – и презиравшее каждую крупицу этого знания. Рост лилипутки заставил ее смотреть на класс снизу вверх, но ее ледяной, уничтожающий авторитет вмиг опустил потолок кабинета прямо на головы учеников.
– Вытри это, животное, – ласково, почти шепотом произнесла Пушкина. Стиль XIX века испарился, уступив место хирургическому скальпелю. – Вытри и не смей прерывать меня, когда я препарирую классику. Впрочем, Дирьмовский, твой квас – идеальная метафора для этой книги. Нам сто лет втирали, что это просто комедия с неустаревающим юмором. Чушь. Хрестоматийный бред для слабоумных методистов.
Она легко взгромоздилась на специальный высокий стул, скрестила крошечные ножки и обвела класс циничным взглядом.
– Джером написал великий, страшный текст о клиническом эгоизме, тотальной деградации и бытовой шизофрении. Давайте снимем эти розовые сопли и посмотрим на содержание. Три взрослых лоботряса – Джей, Джордж и Гаррис – страдают от беспросветного безделья в Лондоне. Что они делают первым делом? Открывают медицинский справочник и диагностируют у себя все болезни, кроме родильной горячки. Шестой класс, включите остатки межушного ганглия: это же чистая, дистиллированная ипохондрия сытых бездельников! Им скучно. Им настолько нехрен делать, что они решают поплыть на лодке, обманывая себя мыслью о «здоровом образе жизни».
Александра Сергеевна хлестко ударила ладонью по книге.
– Но понаблюдайте за их поведением в замкнутом пространстве. Это же парад скрытых психопатологий. Они не умеют делать абсолютно ничего. Помните дядюшку Поджера, который вешает картину? Эта интермедия – не юмор. Это страшный диагноз инфантилизму викторианского мужчины, который ради вбивания одного гвоздя ставит на уши всю семью, калечит троих людей, ломает мебель, а потом искренне считает себя гением труда. Сам Джей – нарцисс и патологический лжец. Он хвастается, как лихо работает, когда другие потеют, и тут же строит из себя романтического поэта.
Она спрыгнула со стула, сделала два шага и заглянула в глаза отличнице Кате Беконовой.
– А Гаррис? Беконова, ты ведь плакала над сценой с лабиринтом в Хэмптон-Корте? А теперь посмотри на изнанку. Гаррис – латентный садист и махровый кретин. Он берет карту, ведет за собой толпу невинных туристов, обещая им легкий выход, а в итоге засаживает их в тупик на три часа, где люди начинают проклинать своих матерей. И что делает Гаррис? Он смеется! Ему весело, что он уничтожил чужой выходной. А Джордж? Человек спит в банке с десяти до четырех, а единственное его социальное достижение – это умение играть на банджо, от которого дохнут собаки и вешаются соседи. Это не джентльмены, господа. Это трое социально опасных паразитов, запертых в деревянном корыте.
Класс замер, боясь дышать. Дирьмовский застыл с тряпкой в руке. На девяностосантиметровую учительницу они смотрели как на титана, безжалостно рушащего их детский мир.
– Но апофеоз этой экзистенциальной драмы, – Александра Сергеевна зловеще улыбнулась, – это ирландское рагу. Помните, как они собрали в котелок все объедки, тухлый бекон, недоеденный пудинг и нечищеный картофель? Они создали кулинарный аборт. И тут появляется пес Монморанси, который тащит к котелку дохлую водяную крысу в качестве вклада в общее дело. И они еще всерьез спорили, стоит ли ее туда крошить! Понимаете? Три дегенерата и собака пытаются сварить свою никчемную жизнь из мусора, эгоизма и дохлых крыс, выдавая это за «английский сплин». Они бегут от цивилизации, но тащат в лодку все свои пороки: лень, жадность, неумение договариваться и патологическую глупость. Великий юмор Джерома заключается в том, что он показал нам зеркало. И в этом зеркале, господа, отражаетесь вы. Такие же ленивые, амбициозные и абсолютно бесполезные потребители кислорода.
Она подошла к окну, подставив крошечное лицо лучу жаркого провинциального солнца. Прозвенел звонок.
– Домашнее задание, – сухо бросила Александра Сергеевна, не оборачиваясь. – Написать эссе на тему «Почему пес Монморанси – единственный вменяемый персонаж повести». И упаси вас бог списать это с «Готовых домашних заданий». Я вычислю автора по первому же абзацу и заставлю вас жрать ирландское рагу собственного сочинения. Свободны.
Троепольский Гавриил Николаевич
Высокое, блеклое небо Воронежского края лежало над ковыльной степью, словно застиранная холстина, под которой томилась густая полуденная тишь. Земля, взрезанная некогда плугом первопроходца, источала сухой горьковатый аромат полыни и чабреца – тот самый исконный дух южнорусской равнины, что заставляет сердце русского человека сжиматься в сладкой, необъяснимой тоске.
Вдали, где горизонт плавился в знойном мареве, чудились силуэты вековых дубрав, хранивших память о петровских верфях и тихих чистых людях, чья жизнь протекала в гармонии с каждым стебельком и вздохом природы. Именно здесь, в этой благословенной глуши, рождалась та хрустальная целомудренная проза, способная очистить очерствевшую душу.
Александра Сергеевна Пушкина сидела в своем продавленном кресле посреди типовой хрущевки провинциального города N. На народных учительских плечах покоилась пуховая шаль, а туфли двадцать четвертого размера едва приметно покачивались в воздухе, не доставая до пола добрые полметра.
Перед ней на журнальном столике стояла запотевшая бутылка самодельной настойки на калгане и сушеных лесных ягодах – подарок от деда одного из бывших двоечников, ныне промышлявшего браконьерством в хоперских лесах.
– Какая первозданная, пронзительная чистота… – прошептала Александра Сергеевна, бережно прижимая к груди томик с надписью «Белый Бим Черное ухо». – Какой великий гуманизм кроется в этой неброской, но глубокой верности родной земле. Гавриил Николаевич ведь не просто писал о природе. Он молился на нее. Его слово – это тихий колокольный звон над засыпающей деревней, где каждый старик – мудрец, а каждая собака – мерило нашей утраченной совести. Какая святая, звенящая боль…
Она благоговейно налила в граненую стопку темно-рубиновую жидкость, пахнущую прелой дубовой корой, и единым махом осушила ее.
В глазах резко потемнело. Комната качнулась, книжный шкаф с собранием сочинений Белинского ухнул куда-то вниз. Александра Сергеевна зажмурилась, тихо выругалась про себя – она опять забыла, что домашний калган сорокового градуса имеет странное свойство пробивать пространственно-временной континуум в ее филологическом мозгу.
Когда она открыла глаза, вместо чехословацкой стенки перед ней высился массивный бревенчатый сруб. Пахло махоркой, дегтярным мылом и речной сыростью. За грубо сколоченным столом сидел крепкий, сухопарый мужчина в поношенном пиджаке, с лицом среднерусского апостола и хитрыми глазами бывалого агронома. Он задумчиво строгал топориком деталь для рыболовной верши.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.