Циничная училка. Том 5

«Трагедия», Тэффи Н.

Весенний разлив реки в провинциальном городе N всегда наступал внезапно, словно по капризу невидимого театрального режиссера, заставляя убогие прибрежные слободки исходить глухой, сиплой паникой. На затопленной лодочной станции, среди покачивающихся гнилых досок, ржавых багров и лениво шлепающей мутной жижи, было безлюдно. Лишь старый смотритель по фамилии Хунвейбинов, или просто Митрич, пахнущий махоркой и сырой овчиной, уныло латал борт плоскодонки, пришвартованной к мосткам, когда на дощатый настил ступила Александра Сергеевна Пушкина.

Народный учитель Российской Федерации, чей ментальный масштаб гранитным прессом давил на неокрепшие умы округи, выглядела обманчиво хрупко. Девяносто сантиметров абсолютного, концентрированного филологического ума, облаченные в безупречное твидовое пальто детского размера, замерли у самого края воды.

Ее крошечные ножки, обутые в сшитые на заказ лаковые туфельки, едва весили двадцать пять килограммов вместе с остальным телом и тяжелой душой, но деревянный пирс под ней словно прогибался от веса сорокапятилетнего педагогического стажа и звания Героя Труда. Она смотрела на серую воду, и в ее глазах, обрамленных благородной сединой густых ресниц, отражался весь трагизм русской словесности.

– Посмотрите на этот горизонт, Митрич, – тихо, певуче произнесла Александра Сергеевна, и голос ее, глубокий, бархатный, никак не вязался с миниатюрной фигурой. – Вода уходит, оставляя обнаженной саму суть земли. Как это созвучно великой, незаслуженно забытой новеллистике Серебряного века! Какая тонкая, хрустальная вязь смыслов таится в рассказе Надежды Тэффи «Трагедия». О, этот трепет неоскверненного детского сердца! Розовый бант, дрожащий на темени юной Танечки, словно хоругвь чистейшей, еще не познавшей земной грязи любви. Котька Закраев... Маленький рыцарь, строящий в своем воображении воздушные замки из гостиных, кабинетов и спален для каждого, кого он любит. Это же чистый, незамутненный абсолют человеческого сострадания! Хлопушка, пахнущая военным порохом, – метафора грядущих катастроф, предчувствие гибели дворянской идиллии... Тэффи плачет над этой хрупкостью, Митрич. Она воздвигает алтарь надломленному детскому катарсису, где всякая деталь – как слеза младенца у Достоевского...

Хунвейбинов в этот момент неудачно повернулся, задел локтем банку с черной мастикой, и густая, зловонная жижа с чавканьем плюхнулась прямо в речную воду, расплываясь траурной вязкой кляксой.

Александра Сергеевна посмотрела на пятно. Ее ноздри хищно раздулись. Взгляд огромных глаз мгновенно утратил библейскую кротость, превратившись в два лезвия скальпеля.

– Впрочем, Митрич, если убрать этот гимназический сироп, – резко, со свистом перешла она на ледяной, циничный тон, от которого у поколений двоечников сводило челюсти, – то Тэффи написала гениальное пособие по клинической психиатрии и бытовому распутству. Вы вообще этот текст читали своими пролетарскими глазами? Какая там, к черту, чистота?

Она сделала шаг вперед, физически подавляя опешившего смотрителя своим крошечным, но зловещим силуэтом.

– Давайте препарируем эту вашу Танечку. Нам в учебниках малюют образ «рассеянной женской натуры». Чушь! Перед нами классический, эталонный психопат в стадии зародыша. Девочка с семи лет дрессирует личный персонал. Тэффи прямо пишет: она разглаживает платьица и смотрит на Котьку «обиженно и надменно», требуя рабского почтения к своему туалету. Это же чистая стерва, у которой вместо эмпатии – черная дыра. Ее «план на жизнь» – родить кучу девок, одеть их в цвета радуги, а самой идти сзади в сиреневом. Это не фантазия, Митрич, это проект тоталитарного подиума, где все – лишь декорации для ее эго. Она соглашается на брак с Котькой просто потому, что этот пухлый дурачок с ободранными коленками – идеальный коврик для вытирания ног. Ей плевать на его душу, ей «всегда некогда».

Александра Сергеевна цинично усмехнулась, поправляя воротник пальто.

– А Котька? Нам его жалко? А за что? Мальчик в неполные семь лет демонстрирует тяжелую форму мегаломании и синдром собственника. Мужские, основательные мечты, говорите? Да он в своей голове уже выстроил элитный жилой комплекс и мысленно распределил туда всех родственников по кабинетам и спальням, чтобы осуществлять тотальный патриархальный контроль. Он идет на бал не радоваться, он идет триумфатором. Помните этот пассаж со штанами из маминой юбки? Он мечтает выглядеть «старичком-карликом», потому что знает: в этой уродливой хрени его будут «уважать». В семь лет чувак жаждет не конфет, а суррогатного авторитета! И когда бабушка – единственный адекватный человек в этом дурдоме – срывает с него эти шаровары, у парня рушится мир. Ему нянька врет, что он в бархатном костюме «как старик», и этот латентный шизофреник заставляет себя верить. «Тьмы низких истин...» Каков подлец, а? Сам выбрал жить в иллюзии.

Она подошла к краю настила так близко, что Хунвейбинов затаил дыхание, боясь, что порыв ветра сдует эти двадцать пять килограммов ярости в реку. Но Александра Сергеевна стояла прочно, как вкопанная.

– И вот – апофеоз. Появление кадета. Тэффи называет это «ужасным видением». Для кого ужасным? Для Котькиного эго! Кадетик – обычный восьмилетний пацан, которому выдали суконную форму с настоящими взрослыми брюками. И все! Весь «незабываемо-прекрасный» внутренний мир Танечки мгновенно оборачивается банальной вещной проституцией. Розовый бант прыгает, она бросает своего «суженого» и бежит вешать хлопушечный колпак на кадета, потому что у того статус, форма и штаны длинные! Тэффи гениально показывает изнанку женского конформизма: Танечке просто нужен самый яркий самец в комнате.

Александра Сергеевна презрительно сплюнула в воду.

– А финал? Котька сидит на сундуке в коридоре и рыдает. Его приходят утешать. Танечка прибегает и «быстро и равнодушно» чмокает его в щеку. И этот «великий мужчина», этот будущий сенатор и министр, понимая, что его поимели по всем фронтам, включает классическую мужскую защиту – обесценивание. «Мне это не интересно. Мне интересна только хлопушка». Какая низость! Какое трусливое нежелание признать фрустрацию! Он всю жизнь будет мстить своим подчиненным, как пишет Тэффи, только потому, что в детстве не вывез конкуренции с чужими брюками. Рассказ называется «Трагедия», Митрич, но трагедия тут не в разбитом сердце. Трагедия в том, что Тэффи показала нам человечество в миниатюре: бабы – расчетливые шкуры с розовыми бантами, мужики – напыщенные индюки, готовые жрать порох, лишь бы никто не заметил их ничтожества. И все это начинается в возрасте «половины восьмого».

Александра Сергеевна замолчала. Цинизм испарился так же внезапно, как и появился. Она снова выпрямилась, став похожей на крошечную, суровую статую из слоновой кости.

– Вот так-то, Кузьма Дмитриевич. Завтра пятые классы будут писать у меня по этому тексту эссе. И горе тому, кто посмеет вякнуть про «чистую детскую любовь». Я их самих на сундук в коридоре усажу.

Она развернулась на каблуках и, не прощаясь, пошла прочь по шатким доскам пирса, оставляя смотрителя наедине с грязной рекой и экзистенциальным ужасом.

«Три мушкетера», А. Дюма

Майское солнце в провинциальном городе N нагревало асфальт с ленивой жестокостью. Воздух над школьным двором стоял густой, пропитанный запахом цветущей сирени и дешевого вейпа с ароматом клубничного чизкейка. Старшеклассники, эти юные титаны гормональной бури, сидели на корточках за гаражами, лениво сплевывая на одуванчики. В кабинете русского языка и литературы царила мертвенная, торжественная тишина.

За учительским столом, на трех подложенных томах «Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона», восседала Александра Сергеевна Пушкина. Народный учитель и Герой Труда Российской Федерации. Женщина, чей рост составлял ровно девяносто сантиметров, но чей ледяной филологический взгляд заставлял двухметровых хулиганов втягивать головы в плечи, превращая их в подобие испуганных черепах. Ее крошечная ручка с безупречным маникюром покоилась на пухлом томе Александра Дюма.

– О, этот бессмертный галльский дух, – произнесла Александра Сергеевна, и ее глубокий, бархатный альт заполнил класс, вибрируя под потолком. – Господа, перед нами не просто роман. Это великая симфония юности, гимн абсолютной, хрустальной верности, звенящий над веками, словно клинок из толедской стали. Дюма создал икону дружбы. Помните ли вы этот священный девиз: «Один за всех, и все за одного»? В этих словах – сакральная тайна рыцарства, готовность отдать жизнь за ближнего своего, презрение к земным благам ради сияющего идеала чести. Четверо мужчин, связанных не кровью, но высшим духовным родством, противостоят коварству целого мира...

Она замолчала, благоговейно прикрыв глаза. Сидевший на первой парте Петя Фикалинский, отчаянный двоечник и гроза параллели, на секунду перестал ковырять в носу и завороженно уставился на крошечную женщину. Ему показалось, что от ее шиньона исходит слабое сияние. Петя шумно вздохнул, и этот звук нарушил сакральную тишину.

Александра Сергеевна открыла глаза. Сияние исчезло. В зрачках зажглись два фосфорических болотных огонька. Она спрыгнула со стула – мягко, как кошка, – встала на пол и оказалась пятикласснику чуть выше пояса. Но класс мгновенно похолодел.

– Выдыхай, Фикалинский, – сухо отчеканила Пушкина, и от ее прежнего пафоса не осталось и следа. – А теперь забудьте весь этот бред, который я вам только что сказала. Давайте снимем белые перчатки и препарируем эту французскую помойку. Кто такие эти ваши мушкетеры? Если отбросить романтическую шелуху и романсы Боярского, перед нами – банда беспредельщиков, ОПГ на госслужбе, профессиональные тунеядцы и бытовые паразиты.

Она прошлась по классу, стуча крошечными каблучками. Ее гигантский интеллект буквально физически придавливал притихших школьников к партам.

– Начнем с д’Артаньяна. Семнадцатилетний провинциальный гопник приезжает в столицу. Ни профессии, ни мозгов, в кармане три экю и рекомендательное письмо. Что он делает в первый же день? Провоцирует три дуэли на пустом месте с элитой королевской гвардии. Зачем? От гасконского спесивого эгоизма. Дальше – больше. Этот «герой» влюбляется в Констанцию Бонасье. Женщина замужем, но на святость брака нашему гасконцу плевать. И каков мотив? Он ведь даже не спит с ней сначала, он использует ее как социальный лифт! А когда Констанцию похищают, д’Артаньян вместо поисков любимой... ложится в постель к Миледи! Под чужим именем, заметьте. Он крадет письма, обманом спит с женщиной, пользуясь темнотой, а потом шантажирует ее. Это не рыцарь, господа. Это альфонс и жулик, заслуживающий статьи за мошенничество в особо циничной форме.

Александра Сергеевна остановилась у окна, повернувшись к классу своим крошечным, идеально прямым силуэтом.

– А его святые друзья? Атос – благородный граф де Ла Фер. Набожные филологи исходят слюной от его манер. Но откроем текст. Чувак женился на несовершеннолетней сироте. Увидел у нее на плече клеймо – лилию. Что делает этот образец дворянской чести? Устраивает суд? Вызывает полицию? Нет. Он ее самолично вешает на дереве в лесу! Просто берет и вздергивает жену на суку, потому что его аристократическое эго уязвлено. А потом спивается, превращается в депрессивного алкоголика, который держит своего слугу Гримо в рабстве, запрещая тому разговаривать. Гримо общается жестами, потому что граф в запое не выносит человеческого голоса! Это чистая клиника, Фикалинский. Психиатрия.

Класс сидел не шевелясь. Даже отличница Оксана Лапшичкина забыла, как дышать.

– Портос? – Пушкина презрительно фыркнула. – Жигало на содержании у старой прокурорши. Он крутит романы с пожилыми женщинами ради того, чтобы они оплатили ему экипировку и купили коня. По сути – эскортник XVII века. Арамис? Лицемер и нарцисс. Завтра идет в священники, сегодня тычет шпагой в живот гвардейцам, а между делом подтирает сопли платками своих высокопоставленных любовниц. И вся эта четверка объединяется ради чего? Ради «чести королевы»?

Александра Сергеевна горько ухмыльнулась, и в этой ухмылке была вся глубинная скорбь человека, знающего изнанку людских душ.

– Королева Анна Австрийская – государственная изменница. Она крутит роман с премьер-министром враждебного государства, герцогом Бекингемом. И ладно бы просто спала с ним – она дарит ему алмазные подвески, государственное имущество, символ французской короны! Кардинал Ришелье – единственный в этой книге вменяемый государственник, который пытается спасти Францию от войны и развала, – стремится эту измену вскрыть. И что делают наши «герои»? Они мчатся в Англию, убивают кучу ни в чем не повинных гвардейцев, которые просто выполняют свой долг и стоят на постах, ради того, чтобы баба смогла скрыть супружескую неверность и политическое предательство! «Один за всех и все за одного» – это девиз круговой поруки мафиозного клана. Они покрывают блуд, воровство и убийства.

Она снова запрыгнула на свои три тома Брокгауза и посмотрела на учеников.

– В финале они устраивают самосуд над Миледи. Женщиной, чью официальную ликвидацию они провернули только потому, что она переиграла их на поле геополитики. Они нанимают палача и отрубают ей голову в полночь у реки. Без суда, без следствия. Четверо здоровых вооруженных мужиков и палач против одной бабы. Чистое, дикое, средневековое убийство из мести. А Дюма продает вам это как триумф справедливости. Человечество – это стадо, господа. Оно готово рукоплескать любому подонку, если тот красиво крутит усы и кричит пафосные лозунги.

Пушкина захлопнула книгу. Звук удара страниц прозвучал как выстрел.

– Запишите домашнее задание, – сухо произнесла она, и ее голос снова стал безупречно вежливым, интеллигентным и далеким. – Сравнительный анализ деструктивного поведения Атоса и психопатологии Миледи. И не дай бог кто-то напишет мне про «романтику мушкетерской дружбы». Я поставлю вам двойку, с которой вас не возьмут даже в коррекционный класс для умственно отсталых. Свободны.

«Три сестры», А. Чехов

Майское солнце щедро заливало известью облупившийся фасад кабинета русского языка и литературы. В этот предвечерний час, когда пылинки кружились в золотых струях угасающего света, воздух провинциальной школы казался напоенным меланхолией ушедших веков.

За третьей партой у окна, скрестив массивные, покрытые буйной подростковой растительностью ноги, сидел десятиклассник Володя Какахно – главный поэт школьного туалета. Напротив, на специально сконструированном для нее высоком дубовом стуле с тремя подушечками, восседала Александра Сергеевна Пушкина.

Ее крошечные ножки в лаковых туфельках двадцать четвертого размера, не доставая до пола, мирно покоились на выдвижной подставке. При росте девяносто сантиметров и весе едва ли двадцать пять килограммов, эта хрупкая женщина пенсионного возраста казалась фарфоровой статуэткой, случайно забытой на рабочем месте учителя. Но в ее огромных, навыкате, совиных глазах горел такой безжалостный филологический пламень, что даже Володя спрятал подальше свой вейп.

– Послушайте, Какахно, – прокуренным, бархатным альтом, совершенно несоразмерным ее тельцу, произнесла Александра Сергеевна. Она благоговейно прижала к груди потрепанный томик. – Какая невыразимая, хрустальная грусть звучит в чеховских струнах… Вы только вслушайтесь в этот стон увядающей дворянской культуры! Три сестры. Три грации, заброшенные роком в глухую провинцию, томящиеся по недостижимому, идеальному миру. «В Москву, в Москву!» – ведь это не просто географический вектор, мальчик мой. Это метафизический порыв чистой, незамутненной души к свету, к истине, к абсолютному благу, среди пошлости и серости гарнизонного бытия. Чехов здесь выступает как нежнейший анатом человеческого духа, сострадающий каждой слезинке, каждому неловкому вздоху этих прекрасных, утонченных женщин…

В этот момент за дверью кабинета раздался дикий, утробный хохот. Одиннадцатиклассница Даша Путанцева, отчаянная оторва и гроза местных ночных клубов, с грохотом пронеслась по коридору, выкрикивая матерную частушку и преследуя какого-то девятиклассника с целью отобрать у него энергетик.

Взгляд Александры Сергеевны мгновенно заледенел. Напускной пафос высокой литературы осыпался с нее, как сухая штукатурка. Она медленно положила книгу на стол, оперлась крошечными ручками о край своей дубовой цитадели и пристально посмотрела на Володьку.

– Ладно, Какахно, забудь эту чушь для министерских проверок, – отрезала Народный учитель РФ, и в ее голосе прорезался металл старого прапорщика. – Давай снимем белые перчатки и поглядим, какую на самом деле кунсткамеру вывел нам Антон Павлович. Нам сто лет втирают про «высокую трагедию интеллигенции», а на деле «Три сестры» – это клинический разбор бытового паразитизма и группового слабоумия.

Десятиклассник сглотнул. Карликовая учительница сейчас казалась ему пятиметровым титаном.

– Посмотри на этих трех девиц, – продолжила Пушкина, цинично усмехаясь. – Ольга, Маша и Ирина. Им от двадцати до двадцати восьми лет. Здоровые кобылы, извините за мой французский. У них есть дом, прислуга, пенсии после отца-генерала. И что они делают? Они четыре действия сидят на попе ровно и ноют. «В Москву, в Москву!» Слушай, Какахно, от их города до Москвы – три дня на поезде. Билет стоит копейки. Если тебе так душно в провинции, какого черта вы не продали свой огромный дом, не купили квартиру в столице и не уехали? Да потому что в Москве такого говна своего хватает, а тут они – генеральские дочки, местная элита, перед которыми штабс-капитаны на задних лапках ходят.

Она спрыгнула со стула – легко, бесшумно, словно кошка – и зашагала по классу. Ее крошечная фигура почти тонула между рядами парт, но тень от нее, подсвеченная закатным солнцем, ложилась на всю стену.

– Разберем их так называемые «страдания», – Александра Сергеевна загнула маленький пальчик. – Старшая, Ольга. Учительница, прости господи. Вечно уставшая, несчастная, жалуется, что голова болит. Да она ненавидит свою работу и учениц! Она берет на себя роль мученицы просто потому, что это самый дешевый способ вызывать к себе жалость и ничего не менять в жизни. Средняя, Маша. Выскочила в восемнадцать лет за придурка Кулыгина, который от нее прется, а она теперь ходит с постной миной и корчит из себя Эмму Бовари. Появился Вершинин – такой же профессиональный страдалец, женатый на психопатке. Они нашли родственную душу: два латентных эгоиста, которые обожают не друг друга, а сам процесс коллективного скулежа под гитару.

Пушкина остановилась у доски, резко повернулась к ученику и постучала по ней маленьким кулачком.

– А младшая, Ирочка? О, это мой любимый экземпляр! Лодырь высшей категории. В первом акте она кричит: «Человек должен трудиться!». Пошла работать на телеграф. Во втором акте вой: «Ой, работа без поэзии, я сохну, я глупею!». Перешла в городскую управу – опять не то, опять не ценят ее космическую душу. Ирина хочет не работать, Ирина хочет, чтобы работа была декорацией для ее самолюбования. И финал ее «драмы» – она соглашается выйти за Тузенбаха, которого не любит, просто чтобы он увез ее из этого болота. Ей плевать на человека, он для нее – бесплатный проездной до Николаевского вокзала! И когда Соленый пристреливает этого несчастного барона на дуэли, знаешь, что делает Ирина? Она убивается по живому человеку? Нет! Она плачет о своей сломанной судьбе! «Я знала, я знала!» – кричит. Мелодрама чистейшей воды, завернутая в кружевной платочек. Ей не барона жаль, ей жаль свой разрушенный план побега.

Володя Какахно завороженно смотрел, как Александра Сергеевна, чьей макушкой можно было мерить уровень стола, препарирует классику с легкостью опытного патологоанатома.

– И вишенка на этом торте из дерьма и рефлексии – Наташа, – Пушкина хищно прищурилась. – Нам ее малюют как мещанку, которая выжила бедных сестер из дома. Да Наташа – единственный нормальный, живой организм в этом террариуме! Она приходит в этот дом забитой дурочкой, над которой эти три фифы открыто ржут из-за французского языка и зеленого пояса. Наташа быстро понимает, что с этими амебами церемониться нельзя. Пока сестры рассуждали о судьбах русской интеллигенции, Наташа нарожала детей, прибрала к рукам недвижимость и построила всех, включая их братца-игрока Андрея. Она – торжество эволюции. Хищник, сожравший травоядных тунеядцев.

Александра Сергеевна подошла к школьнику вплотную. Ее лицо, несмотря на мелкие морщинки, дышало невероятной интеллектуальной мощью, стиравшей любые физические недостатки.

– Чехов написал не драму, Какахно. Он написал жестокую сатиру на людей, у которых есть все, чтобы быть счастливыми, но они сознательно выбирают гнить заживо, потому что страдать – это так красиво и так необременительно. Запомни это. А теперь марш отсюда, пока я не заставила тебя переписывать сочинение по этой выставке достижений ментального нищенства.

Какахно пулей вылетел из класса. Александра Сергеевна вздохнула, легко запрыгнула обратно на свой высокий стул, поправила подушечку и, бережно открыв Чехова, снова с нескрываемым, упоительным наслаждением погрузилась в текст. Она обожала литературу. Но людей она знала слишком хорошо.

«Три товарища», Эрих Мария Ремарк

Майские сумерки опускались на провинциальный город N густыми, сиреневыми волнами, укутывая облупившиеся фасады хрущевских пятиэтажек романтическим флером. Воздух, напоенный ароматом цветущей черемухи и влажной после грозы земли, казался тягучим, почти осязаемым.

В глубине старого, заброшенного яблоневого сада, прямо на капоте ржавого, вросшего в крапиву «Москвича-412», восседала Александра Сергеевна Пушкина. Народный учитель Российской Федерации, чей филологический гений признавали даже самые прожженные чиновники из облоно, выглядела в этих декорациях монументальным изваянием.

Рост в девяносто сантиметров и вес в двадцать пять килограммов ничуть не умаляли ее величия; напротив, в складках огромного, не по размеру серого плаща она казалась грозным, античным оракулом, заброшенным судьбой в российское захолустье.

Рядом, стыдливо топчась по лопухам, стоял пятидесятилетний автомеханик Валера Песдинов – ее бывший ученик, ковырявший ключом на тринадцать в моторе старого авто.

– Послушай, Валера, как дышит этот вечер, – произнесла Александра Сергеевна голосом глубоким, бархатным, контрастирующим с ее крошечным телом. – Какая невыразимая скорбь и вместе с тем торжество бытия разлиты в этом увядании. Знаешь, о чем я думаю в такие минуты? О великом романе Эриха Марии Ремарка «Три товарища». О, это не просто книга, Валера. Это священное писание о благородстве, о хрустальной чистоте человеческой души, восставшей против ужасов послевоенного хаоса. Какая пронзительная, святая мужская дружба! Какая жертвенная, неземная любовь Робби и Пат! Это гимн верности, заставляющий сердце трепетать от благоговения перед хрупкой красотой человеческого духа, затерянного в жестоком мире…