- -
- 100%
- +
Новые друзья Салаха – такие же беглецы из Государства Закона, мрачные бедуины, которым, по разным причинам, не нашлось места в новом Халифате, пришли домой вместе с ним, и, естественно, первым делом поставили чайник. Сейчас мужчины сидели друг напротив друга, взбудораженно переговариваясь, один (Салах представил их, но имена не запомнились) что-то показывал на наладоннике, другой, как обычно, переливал чай из стаканчика в стаканчик19, ничуть не теряя нити разговора.
Таонге не приказали покинуть комнату – хотя, немного представляя нравы бедуинов, она этого ожидала. На неё просто не обращали внимания, что было даже лучше, потому что никто не мешал ей думать. И мысли отчаянно метались в её голове. Во-первых, эта белая стерва опять впуталась в какие-то темные дела с местной полицией (или не полицией, а кем-то повыше?), и в очередной раз доигралась. Казалось бы, ей-то что до этого – но, как и тогда в Марсале, она тянула за собой всех их… и Таонга ощущала жгучее желание намотать на кулак роскошные волосы Замиль и приложить её пару раз головой о стенку. Впрочем, её прошлая попытка подраться с Замиль закончилось тем, что она потом несколько дней хромала. И, в любом случае, дракой теперь уже не поможешь.
С утра ей неожиданно позвонила Джайда. Та была в панике, сказала, что Замиль ворвалась домой поздно вечером с бешеными глазами, и начала рыться в своих вещах. Сказав что-то вроде «они придут сюда за мной», опрометью покидала что-то из своих тряпок в сумку и выбежала. «Я же говорила ей», – повторяла Джайда со слезами в голосе, но Таонга не успела её утешить. Трубку взял Салах, заговорил с Джайдой по-арабски, после чего оделся, и, наказав Таонге оставаться дома, куда–то вышел.
Дома-то она осталась, но ведь это не значило, что надо сидеть без дела. Уже успевшая освоиться с местными программами, Таонга зашла в «нитки» разговоров для местных магрибцев, и, щурясь от натуги, почитала, что те пишут. Вроде, никто не упоминает о Замиль или каких-то особых новостях. Тогда она решила связаться со Стефано.
К её удивлению, он уже знал обо всем.
«Джайда написала мне и спросила, что делать, – отпечатал ей в окошке диалога рыбак, – я сказал ей собрать все самое ценное, двигаться в порт и ждать меня на вокзале. Быть все время на глазах у людей. Сейчас я в море, но после трех вернусь и её заберу».
«Ты имеешь представление, во что влезла Замиль?» – набрала ему в ответ Таонга.
Ответ был ожидаем:
«Cпуталась со «слепнями», в этих районах их много. Видно, местные как-то узнали. Выглядит так, по крайней мере».
«Ты думаешь, это коснется нас всех?»
«Сложно предсказать. Кстати, ты же чистишь «метелочкой» окошки разговоров?»
«Когда как, а надо?»
«Здесь это особо не поможет. Говорят, «слепни», ну не рядовые, конечно, их начальство, легко выцарапывают всё из «облака».
«Откуда?»
«Облако. Долго объяснять. Если коротко, мы тут все под колпаком, похлеще чем в Халифате. Это к тому, стоит ли шлепать языком сейчас. Big Brother is watching. Ладно, я занят, потом еще поговорим».
Таонга не очень поняла фразу на английском, хотя ей смутно казалось, что она её где-то когда-то слышала, но не это больше всего занимало её сейчас. Перепуганная Джайда найдет утешение у Стефано, а Замиль? Здесь все сложнее.
Новости взбудоражили Салаха и его новых друзей, и, если и было бы безопаснее просто остаться в стороне от всего этого, то он явно не собирался этого делать. А она… ну что же, пойдет за ним опять, разве у неё есть выбор?
Мужчины, между тем, закончили разговор, пропустив по третьему стаканчику чая. Напряженная и взвинченная, Таонга понимала далеко не все, но главное ухватила – во-первых, местные магрибцы и просто мусульмане живут под плотным наблюдением тех, кого прозвали «слепнями», тайной полиции Новой Дагомеи – и знают об этом. Во-вторых, осведомителей полиции, мягко выражаясь, недолюбливают. В-третьих, несмотря на то, что официально попасть из Новой Дагомеи в Халифат можно только оформив (или купив) кучу документов, существуют и обходные пути. Эти люди их знают. Возможно, даже пользуются. Господь и все африканские духи, хотя бы Салаху не приспичило туда лезть!
– …надо пойти к этому Си Ибрагиму, – контрапунктом к её тревожным мыслям прозвучал голос Салаха.
Дверь за его гостями закрылась, Таонга успела пожелать им легкого дня, как это было и заведено, но её донимало тяжелое предчувствие, что сюрпризы этого дня еще не кончились.
– …а потом опять поговорить с имамом. Они могут добыть документы, любые, и даже возьмут не дорого.
Сейчас Салах перешел на мушатари, привычный говор Острова, зная, что Таонге проще его понимать. Он стоял перед ней, мрачный и сосредоточенный, и не заметил жеста, которым она пригласила его сесть.
– Зачем тебе документы, у нас же все есть? – спросила она упавшим голосом. Как будто небо решило наказать её и «сбыть» худшие предчувствия.
– Может пригодиться. – Салах пожал плечами. – Я уже не знаю, чего ожидать, но лишняя бумага никогда не повредит, уж поверь моему опыту. Эта твоя Замиль наворотила дел, но худшее даже не в этом.
– Моя?! – Таонга чуть не задохнулась от возмущения, но мысли Салаха, кажется, были где-то далеко.
– Бейба был год назад в Тиджикже, – сказал он, словно глядя куда-то внутрь себя, – мои родные места. Я покинул их почти ребенком, и с тех пор не возвращался никогда. Знаю, что мать умерла, а я и не поклонился могиле. А отец…
По его лицу пробежала гримаса.
– Старый город умер, говорят они, его больше нет, – продолжал Салах все так же отстраненно, – теперь там новые кварталы, огромные мечети, над которыми развевается знамя Махди, университет, целый студенческий городок вокруг него. Гостиницы, рестораны для паломников. И все это построено за чуть больше, чем двадцать лет, только представь…
– Салах, но Замиль, – Таонга осторожно попыталась вернуть разговор к интересующей её теме, – она же связалась со «слепнями», этой местной полицией. Как думаешь, она передала им все, что знала там, в Аль Джазире?
– Наверняка. – Салах пожал плечами. – Если за это предложили деньги. Она жадна и глупа.
– И что это значит для нас?
– Для нас? – Салах прищурился. – А кто–то говорит о нас, хабибти20? Ты хоть понимаешь, где мы сейчас? Те ублюдки, с которыми я столкнулся тогда в Мадине, они же не сами по себе. Они связаны со многими людьми из разных краев Халифата. Понятно, что хотели под шумок и к власти в Аль Джазире прийти, но нужно-то им гораздо больше. У них есть друзья и в Алжире, и в Сусе, и, думаю, в самой Тиджикже. И вместе они поджигают фитиль под нашим несчастным миром.
– Салах, – голос Таонги стал умоляющим, – нам-то зачем во все это лезть?
– Тебе не знаю, а вот я уже влез по самую бороду. – Он смотрел, казалось, сквозь неё. – Вопрос только что я потеряю в этом ухвате, душу свою бессмертную или всего лишь жизнь…
Таонга не знала, куда пойти и кому рассказать, что её мучит – и даже, как она могла бы начать этот рассказ. Не так часто в жизни на неё нападала охота исповедоваться. Там, в Марсале, она иногда встречалась с сестрами – хотя их отношения никогда не были слишком доверительными – иногда со знакомыми по тем или другим делам в городе. Она могла выпить с ними чашечку кофе, покурить, сплетничая о мужчинах и жалуясь на них, как у женщин нового Халифата было заведено. Но открывала ли она когда-то им душу? И была бы такая потребность?
Но сейчас ей было плохо – Таонга ощущала, как её буквально снедает одиночество, то самое округло перекатывающееся на языке слово, которое она раньше и не понимала толком. Она тут совсем одна: друзей нет, сестры и дочери далеко, Стефано и Джайде на неё наплевать, Салаха она почти перестала понимать, а он ей и не много-то объясняет.
Два дня прошли как в тумане. Таонга готовила еду, убирала в доме, старалась не заговаривать лишний раз ни о Замиль, ни о Государстве Закона, ни о чем, что отчаянно боялась накликать. Салах же, погрузившийся в свои разговоры по наладоннику, едва её замечал, не становясь менее отстранённым, когда его губы ночью ласкали её соски.
Но, когда она проснулась на третий день, с чумной головой после суматошных снов, и увидела, что постель рядом с ней пуста – Салах в очередной раз ушел, не сказав куда, – то вдруг поняла, с кем хочет поговорить. Это было так очевидно, что она чуть не рассмеялась, не понимая, почему не подумала сразу.
Протянув руку, она нащупала на столе свой наладонник, и начала тыкать в него пальцами, выбирая пытаясь вспомнить, как её записала. Ага, вот…
Когда в трубке после третьего гудка послышался голос, Таонга сосредоточилась и проговорила по-арабски, стараясь подделаться под принятое среди местных арабов произношение:
– Ис–саламу–алейкум! Я не помешала тебе?
– Ва–алейкум–ис–салам! – прозвучал в ответ глубокий грудной голос Клодетт. – Говори, Таонга, у меня все, как обычно.
Глава одиннадцатая
«… твое тело собаки сгложут, ослица кровящая».
В тексте сообщения было несколько ошибок. Замиль, которую нанятый отцом частный учитель жестоко гонял некогда по грамматике фусха, отметила это совершенно безотчетно. Но что ей было сейчас до прорех в образовании какого–то неизвестного бедуина? Впрочем, она не исключала, что сам Фарид это ей пишет с чужого наладонника. Солнце поднималось в зенит, по улицам Котону ползла курящаяся, влажная тропическая духота, а её колотило, как от холода.
Умом, впрочем, она понимала, что не замерзла, а просто играют нервы. Эта ночь сейчас казалась куда менее реальной, чем любой из её ночных кошмаров. Оставив корчащегося от боли Фарида, она опрометью помчалась по улице, пока его крики не привлекли людей. Не зная, конечно, будут ли эти люди настроены к ней враждебно, Замиль, по всему опыту своей прошлой жизни, полагала, что во всем обвинят женщину. В темноте, дрожащая от страха и возбуждения, она путала дорогу, и ей понадобилось не менее получаса, чтобы выйти к своему дому. Подходя к пансиону, она замерла. Вечерами здесь часто бывают выходящие из De Koungbe магрибцы, что, если Фарид успел сообщить кому–то, с кем встречается? Или его уже нашли? Но рядом мелькали только запоздалые ночные гуляки, и она проскользнула в пансион незамеченной.
По дороге до дома времени успокоиться и осознать случившееся было достаточно. Худшее заключалось даже не в том, что она искалечила Фарида – хотя и за это местные бедуины, насколько она их знала, могли её пустить по кругу, а после прирезать – хуже всего было то, что Фарид её раскусил. Он как-то узнал или заподозрил её в работе на Адедайо, а она, как дура, это подтвердила. Полученное сообщение, второе за последний час, показывало, что его нашли – и теперь, очевидно, всей магрибской община Фиджросе известно, кто тайный осведомитель «слепней». Замиль не знала, что тут принято делать с такими, но и без малограмотных угроз, пришедших на коммуникатор, догадывалась, что её следующая встреча с недавними приятелями из De Koungbe, вероятно, окажется последней.
И вот она здесь, после безумного ночного бегства через полгорода. После того как провела три часа в ночной закусочной в районе Гангбе, трясясь от волнения и жадно глотая чашку за чашкой жидкого кофе. После того как отшила пристававшего к ней подвыпившего гуляку в районе порта. После того как в глухом предрассветном часу, до предела вымотанная, зашла в портовое здание, где ожидали утренних рейсов на нефтяные скважины хмурые работяги, и опустилась на скамью – отдохнуть, просто отдохнуть, ни в коем случае не спать, сказала она себе тогда. И отключилась, едва облокотившись о спинку. Судьба была к ней благосклонна: резко проснувшись через пару часов, она увидела, что даже не ограблена.
Вытащив наладонник, теперь уже свой, Замиль ткнула по изображенному львиной головой окошку talkie, местного коммуникатора. Выбора у неё особо нет – Джайда ничего сделать не сможет, Салах охотнее выдаст её магрибцам, чем окажет помощь, Стефано на неё, вероятнее всего, наплевать. Открылся её разговор с Адедайо. Окошко было пустым – она, по старой привычке, чистила его «метелочкой» каждый раз, и на зеленом поле весело скалился маленький нарисованный львенок. Хмыкнув, Замиль набила: «Мне нужна твоя помощь. Срочно. Я готова делать все, что нужно». Прикоснувшись пальцем к подушечке отправки, она посмотрела немного на полоску разговора и спрятала наладонник в карман. Он ответит, он точно ответит – что будет, если нет, куда ей тогда идти, и у кого просить помощи, Замиль запрещала себе думать.
Подняв голову, она огляделась, против воли ощутив любопытство. Тогда, проснувшись в порту и поняв, что становится все более людно, она панически испугалась. Конечно, в этом потоке людей трудно отыскать кого бы то ни было, но она чувствовала себя как кошка на горячей крыше, дергаясь и вздрагивая каждый раз, когда появлялось как будто бы магрибское лицо. Наконец, не выдержав, она кинулась к стоянке такси и бросила первому попавшемуся водителю, меланхоличному лысому мужику, выглядящему как мулат: «До парка Sept étoiles».
И вот она здесь. Парк Sept étoiles располагался как раз на перекрестье Von Filaas с Пляс д’Этуаль, другим богатым районом Котону. Стены домов с плотно закрытыми на ночь жалюзи вызывали невольную оторопь, как человеческие лица с зашитыми веками, хотя Замиль знала, что это компаунды – особые жилые комплексы для богатеньких, с освеженными климатиками воздухом, бассейнами под тенью веранд, барами и, Создатель ведает, какими еще атрибутами неизвестной ей роскоши. «Я однажды окажусь там», – сжав себе кулаки, пообещала она в свой первый день в Котону, но пока оказалась только рядом, лишившаяся даже своего скромного уюта в Фиджросе. Проклятье, ну что там Адедайо, отвечает?
Коммуникатор молчал, и Замиль процедила несколько перченых датских ругательств. Но ведь еще рано, он может спать, или завтракать, или чем там занимаются подобные ему люди по утрам.
Она огляделась. Парк, на самом деле, был совсем неплохим местом. Платный вход – охранник вскинул брови, увидев пестрый салат из одежек и домашних вещей в её сумке, но все же, пропустил – отсекал бродяг и попрошаек. Скамьи из незнакомого ей материала под дерево располагались рядами под затененными аллеями, часто приводившими к небольшим фонтанчикам. Еще закрытые киоски по продаже мороженного, соков и сладостей сонно моргали пустыми окнами. Но, что нравилось ей больше всего, здесь можно было бесплатно подключиться к Зеркалу. То есть нет, местные говорят Internet.
Спрятав в сумку наладонник Фарида, который она никак не решалась выбросить, несмотря на все, что успела там прочитать, Замиль достала свой и покрутила настройки. Все, теперь и она в том загадочном «зазеркальном» мире, который так манил её еще дома, в Мадине. Странное дело, на улице она привыкла к новизне достаточно быстро – ну, больше черных лиц, чем дома, ну ладно, всем плевать на сокрытие аурата, ну, другие блюда и дома – в общем, просто другой город. Но, заходя в местный «Интернет», она каждый раз ощущала себя так, словно бы оказалась по другую сторону зеркального стекла. В мире, словно наоборот отражающем все ей привычное.
Здесь был блокирован доступ к основным ресурсам Государства Закона – его, наверное, некоторые могли как–то обойти, но у неё и желания такого не возникало. Зато, помимо новостных и развлекательных страничек, принадлежавших Новой Дагомее, которые были для неё без толку, она могла открыть и новости из Союза Обновления. Той самой старой Европы, ну или того, во что она превратилась после окончания Великой войны. Теперь европейские государства объединялись в Союз Обновления, и она уже бродила по их новостных страницам с тревожным любопытством.
Чего ожидать? Она уже этого не знала – после всего, что слышала еще в Мадине, что ей показывал Салах. Не знала – и боялась. Но все, по крайней мере, отсюда, не выглядело так страшно. Замиль натыкалась, конечно, на изображения полуголых певичек, которых за один наряд в Халифате отправили бы на три года исправительных работ. Но к открытию тела она уже и в Котону успела привыкнуть. Было, однако, много другого, странного и непонятного ей – ряды ветряных мельниц (зачем?), мальчики и девочки в одинаковых костюмах на чем–то вроде обучающих пикников на природе. Дома, cловно захлебывающиеся в зелени, люди, рекламирующие странные, похожие на напульсники, устройства.
Находила она даже то, что была способна читать: странички на итальянском и полузабытом датском, но прочитанные новости казались ей такими странными и нелепыми, как если бы были написаны на йоруба. «Свет увидели пятьдесят девочек и мальчиков, все чисты» – гласила одна такая, написанная по–итальянски. Свет увидели – в смысле, родились? Но разве это не семейное дело? Что значит – чисты? Почему так много пишут о велосипедах, очистке почвы и «совместных уроках» (чего?). Вот и сейчас, она открыла какой–то новостной ресурс на итальянском, принадлежавший неизвестному ей городу в северной Италии, и речь шла о искусственном оплодотворении. Замиль с недоверием рассматривала ученого – женщину с мужеподобным лицом и короткой стрижкой, которая сжимала в руках что-то вроде небольшой пробирки со светло–желтым раствором. Здесь вроде бы можно было нажать на видео и услышать её голос, но только Замиль об этом подумала, как послышался тихий мелодичный перезвон. Кто–то написал ей на talkie. Её сердце замерло на мгновенье, Замиль быстро свернула окошко Интернета, и увидела зеленовато-желтый огонек сообщения. Адедайо откликнулся.
В «нитке» их диалога было только голосовое сообщение с одним лишь словом «рассказывай». Неудивительно – он писал по-арабски плохо, с еще большим количеством ошибок, чем угрожавший ей бедуин, и предпочитал бросать короткие указания при помощи голосовой почты, возможности, которую давали местные коммуникаторы.
Замиль вздохнула, подумав, что писать придется долго, нажала кнопку записи голоса и начала рассказывать – о своем вечере, о том, как её разоблачил Фарид и она бежала, сломав ему перед этим ногу. О том, что ей некуда идти, потому что в Фиджросе местные магрибцы, вероятно, захотят её прирезать.
«Я готова на все, – сказала Замиль, – ты говорила, что есть другая работа, важная. Я возьмусь, не сомневайся во мне».
Отправив сообщение, она замерла в ожидании, чувствуя, как сердце болезненно бухает где-то под ребрами. Если Адедайо сейчас откажет – куда ей тогда идти? Что делать? Talkie молчал, и Замиль сжала наладонник так, что едва не сломала экран. И вдруг тишина разорвалась жужжанием звонка, на экране появилось забавное изображение прижатого к уху раструба. Адедайо сам набрал её. Она поспешно поднесла трубку к уху и нажала «прием».
– Легко же тебя раскусили, – послышался его густой голос, Адедайо не счел нужным сказать ей «Салам». – Я понимал, что, рано или поздно, это случится, но, чтобы так скоро… Ну, да тут уже ничем не поможешь. Теперь я не могу тебе помочь, в Фиджросе тебе делать нечего.
– Адедайо, – голос Замиль вдруг охрип, – пожалуйста, я же буду вам полезна…
– Теперь не мне решать, – он не дал ей закончить. – Слушай внимательно. Я дам тебе адрес гостиницы в Пляс д’Этуаль, и позже тебе придет номер резервации на наладонник. Ты придешь туда сегодня после двенадцати. Назовешь на входе имя, получишь ключ. С тобой поговорит серьезный человек. Если ты ему подойдешь – будешь делать, что он говорит. Если нет, барахтайся как знаешь.
– Спасибо, я… – начала Замиль, но Адедайо уже сбросил звонок.
Пляс-д-Этуаль, еще один пижонский район центра Котону она раньше видела только из окна такси, но теперь решила пройтись пешком. Сейчас, когда потеряв работу, уж какой бы она ни была, Замиль болезненно относилась к любым тратам, да и просто ноги хотелось размять, после того, как она три часа просидела в парке и еще два в закусочной на углу.
Поднимавшееся солнце и наплечная сумка, на каждом шагу бившая её по спине, заставили быстро пожалеть о своей жадности – хотя ей, на самом деле, было не до этих мелких неудобств. Широкая улица, на которую она свернула за парком, должна была вывести её к названой Адедайо гостинице, и Замиль вертела головой, словно детская игрушка на шарнирах. В этой части пляс-д-Этуаль отсутствовали компаунды, как и жилые комплексы с закрытым входом, не было и башен из стекла и металла с огромными баннерами компаний и банков, какие она видела на Von Filaas. Кажется, в этом районе состоятельные жители Котону просто ублажали свое тело и тщеславие. Замиль проходила мимо вывесок ресторанов с огромными верандами за зеркальным стеклом, мимо бесстыдных вывесок баров, которые к вечеру загорятся цветными переливами, мимо огромных прозрачных витрин, с которых её приветствовали пластмассовой улыбкой разряженные манекены.
И Замиль казалось, что даже в бездушных взглядах этих истуканов она читает презрение – презрение к человеку, которые бредет пешком, изнывая от жары и усталости, мимо потока сверкающих в тропическом солнце автомобилей. На этих улицах почти не было пешеходов.
Когда же она добрела до указанной Адедайо гостиницы, её сердце упало: перед ней возвышалась настоящая башня, с полукруглой аркой входа, огромными затемненными окнами первого этажа и чернокожим привратником, который, казалось, должен был уже заживо спечься в своем безупречном костюме из фиолетовой ткани с золочеными пуговицами. От нагревающегося на солнце бетона уже веяло жаром, но еще больше – роскошью и миром больших людей с большими деньгами.
Замерев перед входом, Замиль увидела, что привратник бросил на неё такой взгляд, словно она была ползущим на стене тараканом. Господи, куда она идет, её же здесь даже на порог не пустят! На какую–то секунду она была уже готова просто пройти мимо – и лишь понимание того, что тогда перед ней будет бесконечный путь по улицам Котону без всякой ясной цели, удержало её. Набрав воздуха в грудь, Замиль подошла к привратнику и робко проговорила по-арабски:
– Салам алейкум, для меня здесь зарезервирована комната…
Все оказалось одновременно проще и сложнее, чем она себе представляла. Услышав арабский, привратник покосился на неё с плохо скрытой враждебностью и что-то бросил по-французски. Замиль перешла на итальянский и вытащила наладонник, показав ему номер, после чего привратник тут же шагнул в сторону, провел рукой вдоль маленького черного щитка, и огромные стеклянные двери разошлись. Не в первый раз за последние сутки Замиль показалось, что она видит один из своих причудливых снов, тех, что донимали её последнее время.
За огромными зеркальными окнами, которые больше скрывали, чем показывали, её встретил огромный зал, освещенный мягким свечением невидимых светильников. Упоительную прохладу после уличной жары хотелось пить по глоточку. Сверкающий бело–зеленый мрамор, дорожки ковров, кожаные кресла с полукруглыми спинками, и в глубине зала поблескивавшие на барной стойке бутылки. Тут и там она видела людей – в одежде африканского и европейского покроя, которые, развалившись в креслах, тыкали в настольники, переговаривались и потягивали разноцветные коктейли из прозрачных стаканов.
Как и тогда, когда она в первый свой день явилась с Джайдой на Von Filaas, её охватило острое чувство чуждости происходящего вокруг. Другой мир, люди с большими деньгами – и, вероятно, властью, опять как тогда в Мадине. По спине будто забегали муравьи – либо же это её ощупывали презрительно–любопытные взгляды постояльцев гостиницы.
За стойкой регистрации её встретила таким же пренебрежительным взглядом темнокожая девушка в сине–зеленой форме. Замиль на какую–то секунду показалось, что та готова позвать охрану – и, возможно, так оно и было. Чувствуя, как язык прилипает к нёбу, она выдавила Bonjour, и просто протянула ей наладонник с открытой ниткой их диалога с Адедайо, где последним сообщением висел номер её резервации.
Через пару минут Замиль уже видела сквозь прозрачную стенку лифта, как перед ней проносятся этажи – прозрачные парапеты, двери номеров с золочеными цифрами, затянутый в темные костюмы персонал. Проклятье, куда её занесло! И при всей своей тревоге, при всем ощущении нереальности, сновидности происходящего Замиль опять почувствовала желчный привкус зависти. Она тоже хочет так жить – и ради этой жизни, ради свободы, которую ей могут дать большие деньги, стоило рискнуть!
Номер, дверь которого открыл магнитный ключ, поразил её не меньше – простыни на кроватях, такие белые, что было больно глазу, низкий столик из темного дерева, хромированная дверца бара–холодильника… Черт, да даже туалет, куда она с облегчением заглянула, выглядел куда чище и наряднее, чем веранда ресторана De Koungbe!
Бросив сумку на заглушавший шаги ковер, Замиль осторожно присела на кровать, стараясь не смять её слишком сильно. Адедайо сказал – прийти в гостиницу и ждать там, не объяснив, ни сколько ждать, ни кого. Замиль вспомнила прочитанную в детстве сказку про девочку, которая попала в жилище великана, и подумала, что сейчас ощущает себя как та девочка. Конечно, предметы не были здесь огромными, как в сказке, но роскошь с успехом заменяла размер.