Все африканские демоны

Глава двенадцатая

«Мы знаем, как убедить твоего мужчину, как заставить его не желать ничего и никого, кроме тебя» – слова Клодетт эхом звучали в голове Таонги, и она курила уже третью сигарету за утро. Не успев толком поесть, она чувствовала, как от каждой затяжки к горлу подкатывает тошнота, но не это сейчас было главное. От тревоги её мутило гораздо сильнее, чем от никотина.

Правильно ли она поступает? И есть ли у неё хоть какой–то выбор? «Ты же одна из нас, – сказала ей Клодетт, когда они говорили позавчера, – ты плоть от плоти нашей земли. А это значит, что ты можешь гораздо больше, чем протирать колени, прося о помощи неизвестно когда и где умершего пророка». Правда это или нет? Ведь еще там, в Марсале, нигерийские переселенцы–йоруба говорили ей о баба нла и ориша21, о таинственных силах, которые мог разбудить только человек, по чьим жилам текла ночная чернь африканской крови. Так может, в этом была своя правда?

Такие силы бы ей сейчас пригодились. Салах опять говорил со своим имамом, и ночью она решилась: убедившись, что контрабандиста сморил крепкий сон, она приподнялась и, не смея дышать от волнения, нащупала его наладонник. Арабские загогулины плясали перед глазами, не желая складываться в слова, но перечитывая по второму и третьему разу, она все больше убеждалась в том, что давно начала подозревать. Имам, да обвиснет навеки его член, говорил с Салахом о людях по ту сторону границу – тех, кто не принял Махди. Эти люди якобы хранят заветы Пророка, настоящего и последнего, да благословит его Аллах и приветствует, и ждут новостей с окраин Халифата. И Салах явно думал о поездке туда – зачем, Таонга до конца не поняла, но не это её больше всего волновало.

Салах хочет поехать туда, в это гадючье гнездо, которое он называет своим потерянным домом. Бросив её одну здесь? И не вернувшись? Или как?

Таонга не смела гадать, но сейчас, докуривая сигарету, с горечью подумала, что было бы, наверное, лучше, если бы он проснулся и поймал её копающейся в его наладоннике. Он, наверное, пришел бы в ярость и выгнал её к черту… и все бы закончилось. Мучительная связь, которая держала её рядом с этим мужчиной, наконец оборвалась бы. Но он не проснулся, а самой – она это знала, ей не хватит духу собрать свои вещи и просто уйти. Да и идти–то некуда.

И вот она здесь – возле двухэтажного дома с огромными железными воротами, тронутыми тропической ржавчиной. Клодетт говорила с ней проникновенно, насколько это позволяло несовершенство её арабского, и Таонга поверила. Или захотела поверить, потому что верить хотелось хоть во что-то?

Они будут ждать её здесь – и люди из общины Клодетт, и тот человек, которого она назвала загадочным словом «боконон»22. Трусливая мысль – просто развернуться и уйти, мелькнула в её голове, но Таонга зло выругалась, смяла сигарету и швырнула её к мусорной куче вокруг столба. Она общалась с мафиози и разного рода «большими рыбами» со старой Сицилии, с теми, кто ввозил всякую запрещенную дрянь, крышевал отряды рэкетиров, общалась с людьми, которые за утренним кофе могли подписать смертный приговор. Ей ли теперь опасаться каких–то африканских колдунов? И все же её рука, набиравшая на наладоннике номер Клодетт, дрожала.

Ворота заскрежетали, распахиваясь, и Таонга с замирающим сердцем шагнула внутрь.

…а уже вечером, дожидаясь Салаха, вспоминала весь обряд, при котором присутствовала, и ей казалось, что она видела дурной сон, который, почему–то никак не хотел рассеиваться. Там были люди, такие же черные, как она, одетые по местной моде – в цветастые костюмы и узкие яркие юбки, аппетитно обтягивавшие крутые женские бедра. Был и еще кто–то – Таонга так до конца не узнала, как выглядел тот человек и был ли он мужчиной или женщиной – обряженный в причудливый наряд, скроенный из самого нелепого тряпья, прикрытого, как ей показалось, соломой. Вместо лица ей ухмылялась жуткая деревянная маска с оскаленным ртом и торчащими зубами.

Были там и юноши, сжимавшие в руках небольшие барабаны, и стояли на земле статуэтки с ажурно вырезанным ликом, и отчаянно квохтали привязанные к колышку черные курицы.

Все вместе это выглядело настолько нелепым, что у Таонги мелькнула мысль – да неужели это всерьез, или люди просто издеваются над ней? Но потом появился Он.

Дверь высокого крыльца скрипнула и шепотки во дворе разом смолкли – по лестнице спускался мужчина, выглядевший на фоне собравшейся толпы африканцев настолько же неуместно, насколько впечатляюще. Черный, как все остальные, и уже в годах – Таонга видела, как серебрится седина в его курчавых волосах и на небритых щеках – он был облачен в строгий белый костюм. Вытаращив глаза, она смотрела на его белоснежные туфли, безупречные стрелки брюк, пиджак с очень длинными полами («фрак», мелькнуло у неё в голове слышанное когда–то давно слово), на унизанную золотыми перстнями руку, сжимавшую длинную тонкую палку.

А потом Клодетт представила её этому мужчине, и он, ничего не сказав, посмотрел на неё в упор, но так, что Таонга задрожала. Глаза мужчины чуть навыкате, с красными прожилками лопнувших капилляров, казалось, заглянули внутрь неё, и Таонга вдруг ощутила, что не одна. Просто возникло жуткое чувство чужого присутствия в её разуме, и она едва удержалась от желания опрометью кинуться прочь.

– Это наш боконон, – донесся до нее откуда–то издали голос Клодетт.

Церемония растянулась почти на два часа – и барабаны непрерывно выбивали ритм, так, что казалось, их звук сливается с током крови в ушах, и на алтарях в специальным подставках на руках у жутковатых идолов курились травы, от которых полз едкий пряный дым. А потом обезглавленные куры начали выписывать дикие круги по двору, натыкаясь на ноги молящихся, и человек с закрытым маской лицом танцевал, и все пили крепкий пальмовый ликер. Но самым жутким по–прежнему оставался взгляд боконона, и Таонга завороженно смотрела, как этот человек произносит нараспев слова на языке йоруба (она уже могла понимать кое-что), вдыхает дым горящего корня и водит по воздуху своей тонкой палкой, направив её в сторону пляшущего человека в маске.

Под конец, когда обезглавленные и пойманные куры были разделаны и шипели на тонких металлических прутьям над раскаленными углями, Клодетт сказала ей: «Теперь ты можешь его спросить. Я помогу. Он не будет говорить по-арабски».

И вот, замершая, как нашкодивший подросток, Таонга вновь ощутила, как взгляд боконона шарит по ней – и в ней самой, так, словно ей и рассказывать не о чем, и он давно все знает.

«Я боюсь, что мой мужчина хочет покинуть меня, – выдавила она. – Что мне делать, чтобы мы не расстались?»

И теперь ей было страшно. Не потому, что она не знала, как сделать то, что ей велели – тут все выглядело достаточно просто. Салах должен проглотить ту смесь из мешочка, которую дал ей боконон. Тогда, как перевела ей Клодетт его слова, лоа исполнит её желание – «ты не расстанешься со своим мужчиной».

Проще всего размешать это с чаем, который Салах пьет каждый вечер – он все чаще просит её приготовить ему чайничек и подать к постели. Изменит ли таинственное зелье из мешочка вкус чая? Наверное, если положить побольше мяты и сахара, то не очень.

Но пугало Таонгу даже не то, что Салах может поймать её на попытке его опоить, а на том, как подействует это загадочное зелье? Боконон говорил о фа и лоа23, но корявого перевода Клодетт не хватило, чтобы она смогла понять, кого же призывает на помощь. А вдруг таинственная сила изменит Салаха, сделает его кем–то другим? Вдруг призванный дух не уйдет назад в потусторонний мир? Или – тут её врожденная практичность тонким голоском спорила с разгулявшимся африканским мистицизмом – её просто–напросто обманывали, чтобы добиться пожертвования денег на общину. И воздействие таинственного порошка ограничится, скажем, поносом?

Охваченная тревогой, Таонга мяла мешочек повлажневшими от жары и страха пальцами, и не могла остановиться на чем–то конкретном – пока дверь тихо не скрипнула на несмазанных петлях, и в квартирку не вошел Салах.

– Салам, Таонга, – сказал он ей со входа, – приготовь мне чай.

Чай они пили вместе – и Таонга глотала обжигающий крепкий напиток, едва ощущая и вкус, и температуру. Боконон сказал, что они должны разделить этот чай на двоих. Она размешала порошок с листьями и щедро добавила мяты и сахара, но ей казалось, что по каждому глотку Салаху все более очевидно, что она сделала. Он мусульманин, и Таонга боялась даже представить себе его ярость, если он поймет, что она ходила к африканским идолопоклонникам и дала ему плод их богомерзкого колдовства. В Марсале, где еще терпели веру «старых людей», темные африканские культы были строго запрещены.

Но ничего не происходило – неразговорчивый, как, впрочем, и бывало обыкновенно в последние дни, Салах глотал чай, листая что-то на своем наладоннике. Допив стаканчик, он налил себе второй. Таонга сидела ни жива, ни мертва. Ничего не происходило. Но вдруг, без всякого предупреждения, Салах поднял глаза и проговорил:

– Это точно они.

– Кто? – спросила она, едва не поперхнувшись от неожиданности.

– Те ублюдки с Острова. На которых я там работал. Имам тоже это знает, знал даже без моих слов. Он мудрый человек, хорошо, что ты посоветовала к нему пойти.

Просто ли на него напала охота поговорить или зелье уже начинает действовать?

– Салах… – проговорила Таонга, – я не понимаю. Но я хочу знать, что происходит, и что ты… что ты намерен делать?

Он отставил в сторону пустой чайный стаканчик.

– Правда этого хочешь? Знаешь, это ведь не сплетня, о которой можно забыть после того, как услышал. Здесь жизни на кону. И я не про наши.

– Я твоя женщина, Салах, – Таонга сама удивилась, услышав, как твердо звучит её голос, – мы были с тобой вместе от самого начала. С бегства из Марсалы. Я хочу, чтобы были до конца. Скажи, что происходит, и что ты намерен делать.

Он посмотрел на неё так, как будто его что-то насторожило в её словах, потом в два глотка прикончил чай и отставил пустой стаканчик.

– Хорошо же, – сказал он, – слушай.

И он заговорил.

Таонга напряженно вслушивалась в его речь, в которой, как всегда, когда Салахом овладевали какие–то чувства, все больше сквозил мавританский диалект. Но важно было, не то, как он говорил, а что. Конечно, кое о чем она и сама успела догадаться из различных недомолвок. Но сейчас частички головоломки как будто складывались друг с другом в одну общую картину.

Салах взялся за работу на шейхов, которые что-то получали из Беззаконных земель (как он вслед за ними называл Европу) и что-то отправляли туда – причем даже не что-то, а, видимо, закидывали на тот берег каких–то людей. А потом эта белая потаскушка Замиль встретила одного из тех шейхов в своем bordello и скопировала переписку, пока тот блаженно пускал слюни.

– И вот, – продолжал Салах, глядя куда–то сквозь неё, – она показала это мне. Как плату – я должен был и её перебросить по ту сторону моря. А там этот ублюдок прямо говорил, что они хотят организовать на Острове фитна, беспорядки, чтобы направить гнев людей на назрани, но также против мунафиков, из тех, что только делают вид, будто чтят заповеди Махди. Им нужен новый Газават, и не только в Аль Джазире.

– Но то, что происходит там, в Европе… Беззаконных землях? – осторожно проговорила Таонга. – При чем здесь ты?

Салах мрачно усмехнулся.

– В том, что скопировала Замиль, было и об этом, но урывками, я сначала не понимал, – он взял пустой чайный стаканчик и рассеянно повертел его в руках, – а теперь вот слышу новости о том, что происходит на том берегу моря, и понимаю. Они распространили там какую–то отраву, отчего пошли массовые болезни. Очевидно, это все было связано, с тем, что происходило у нас, и в Магрибе тоже. Хотят, чтобы кяфиры отреагировали, а оттуда уж до нового Газавата пойдет как по накатанной. И я в это впутался по самую бороду.

– Но ты… – начала было Таонга.

Салах не дал ей договорить:

– Не то, чтобы меня волновали проблемы кяфиров, которые уже забыли как и детей–то нормально рожать, говорят в инкубаторах их как цыплят выращивают. Да только это ведь ими не ограничится. Ты помнишь войну, Таонга, ту, Большую войну?

Она вздрогнула – как большинство людей вздрагивало, когда им напоминали о том, что так хотелось забыть.

– Помню, – проговорила глухо.

– И я помню. – Салах передернул плечами. – Мне иногда ночью снится… а ведь многие люди уже забыли. Забыли расстрельные рвы, госпитали с умирающими от радиации, пепел на месте городов. Им кажется, что война – это красиво, ты косишь врагов, а потом возвращаешься домой героем. А ведь ничего красивого там нет…

– Но ты говорил, что имам сам знает обо всем, – напомнила ему Таонга. После многих дней угрюмого молчания Салах снова говорил с ней – прямо и откровенно. Неужели так быстро подействовал загадочный порошок?

– Знает, он о многом знает. И говорил, что там, в сердце Халифата, в Тиджикже, в Шингетти… есть люди, которые недовольны. Которым помнят, как должно было быть, и что после Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, не было и не может быть пророков. Кто не боится Ордена Верных и гиен с черными перстнями на мизинцах.

– Тогда почему они молчат?

– Молчат… – Салах не то усмехнулся, не то оскалился, показав неровные зубы. – А ты знаешь, что было тогда, вот уже почти четверть века назад? Знаешь, как строилось это поганое Государство Закона? Я видел. Начиная от самой Тиджикжи, где они… где они убили моего отца. Не только, впрочем, его. Я тогда бродил, здесь и там, Киффа, Алег, Нуакшот. Потом до Даккара даже добрался. Везде было одно и то же – на улицах толпы, знамена с восходящим солнцем, бронемашины, а на окраинах расстрелы. Один Аллах ведает, сколько людей тогда загубили махдисты. Так что те, кто теперь там остался – выучены молчать.

–Но что тебе до того? Ты сейчас в Котону, махдисты до тебя не доберутся? Салах, ты же не думаешь… ехать туда?

Он посмотрел на неё в упор, но Таонга не отвела глаз.

– Где твой дом, Таонга? – вдруг спросил он. – Где твой настоящий дом? Ты же родилась в Африке?

– В Нигерии, – и она пожала плечами, – почти не помню её, да и нечего там вспоминать, думаю. Я выросла в Марсале. А теперь вот здесь.

– А я вырос в Тиджикже, – сказал Салах, – на одних улицах с самим Махди, представь? Там лежат в песке мои мать и отец. Там, наверное, мои братья. Если не переехали – я от них больше десяти лет ничего не слышал. И оттуда сейчас ползет вся эта ядовитая плесень, и даже те полоумные, что нанимали меня в Аль Джазире, смотрят на Тиджикжу и ждут приказов оттуда… Прямо из моего дома. Так как ты думаешь, Таонга, хочется мне туда?

Было ли это воздействие колдовского порошка? Все так странно сложилось… Салах говорил с нею долго и откровенно, как уже очень давно не бывало, а она говорила с ним. Его тянет в родные края, и этот проклятый имам только распаляет его тоску, намекая, что там есть с кем поговорить, кому передать последние новости из Аль Джазиры, кому будет интересно все, что Салах видел и знает.

Но, когда говорила Таонга, взгляд Салаха смягчался. Он кивал ей, и даже улыбался, что в последнее время бывало нечасто. А потом легко обхватив за плечи, увлек на кровать, и вот уже они торопливо срывали друг с друга одежду.

Поздно вечером, когда Салах уснул, Таонга лежала рядом с ним, дрожа не от ночной прохлады, а от нахлынувших мыслей. Когда они лежали в объятьях друг у друга, все еще тяжело дыша от наслаждения, она спросила Салаха: ты не покинешь меня? И он ответил: нет, обещаю. Так может, порошок этого боконона все же не так бесполезен, ведь разве не этого она хотела?

Может, все в итоге будет не так плохо – и они смогут хоть на время обжиться здесь, в Новой Дагомее? Таонга даже начала мысленно строить планы, чем могла бы здесь заняться, когда тихо прозвенела мелодия входящего сообщения. Кто–то написал ей на наладонник. Она протянула руку, чувствуя, как в груди замирает от нехорошего предчувствия. Кто и зачем может разыскивать её около полуночи?

И, увидев сообщение, с трудом подавила желание одновременно выругаться и расплакаться от злости. Написанное по-итальянски короткое уведомление гласило:

«Надо поговорить. Касается в том числе и Салаха. Замиль».

Глава тринадцатая

Электрический поезд до Порто-Ново оказался примерно таким, каким Замиль представляла себе африканские поезда. Мог бы быть и хуже, конечно. Но в целом – сидения вытерты не так уж сильно, стекла почти прозрачны, пол почти не заплеван и вентиляционные окна делали липкую духоту внутри терпимой. В общем, полтора часа можно выдержать.

Хуже были её попутчики – пестрое население жилых районов окраин Котону. В основном африканцы, в цветастых одеждах, смеси местных представлений о моде с теми, что занесли «культуртрегеры» из Нанкина, Кейптауна и Сан-Паулу. Они поедали фрукты, переодевали верещащих детей и оглашали вагон многоязыким гомоном. Уже через десять минут этот галдеж начал казаться Замиль невыносимым, а через двадцать она готова была набрать самых больших апельсинов в стоявших на перронах лотках и лично вбить по целому фрукту в глотку каждому из пассажиров.

Впрочем, сумятица дагомейской железной дороги хорошо сочеталась с сумятицей в её мыслях, и сама Замиль отмечала это с мрачной иронией.

Вчерашний разговор не шел из головы – слишком уж потрясло её сказанное. Тогда, в гостиничном номере, мужчина представился ей как Филиппо – хотя явно говорил на итальянском не как на родном. Он вошел как к себе домой, развернул стул, указав ей на другой, и сказал: «Значит, говорим».

Говорили они почти час, и за это время Замиль показалось, что стена, отделявшая её от старого мира, пошла трещинами и рухнула. Перед ней сидел человек, который не пережил ничего из того, что пережила она, но который словно вынырнул из тех старых фильмов, что она украдкой смотрела по Зеркалу еще там, в Мадине.

О себе Филиппо почти ничего не сказал, кроме того, что родился в Сан-Паулу, потом жил и работал в Генуе, ставшей, после гибели Рима в ядерном облаке, крупнейшим итальяноязычным городом Союза Обновления. Но Замиль интересовала не его биография, а загадочная жизнь той новой Европы, которую она так судорожно пыталась постичь, блуждая по новостным страницам. Она хотела знать, и ей было страшно знать, после того, что ей говорили и показывали там, дома.

И Филиппо рассказал – немного, но Замиль впитывала его слова жадно, как ссохшаяся за август земля первый осенний дождь.

И вот теперь, когда их галдящий, пропахший потом, апельсинами и детскими пеленками поезд вкатывался на окраины Порто–Ново, она вновь и вновь прокручивала услышанное в голове. Другая жизнь есть, и она не так страшна, как ей говорили. Не так страшна, но требует денег. И будь она проклята, если не сможет их заработать.

Да и выглядело все не так сложно – по крайней мере, на этом этапе. Встретиться здесь по адресу, который ей дали, с людьми, говорящими по-арабски. Задать им те вопросы, которые она заучила вчера вечером как магриб24 в детские годы. Связаться еще раз с Таонгой и попробовать через неё разговорить Салаха. Показать, что готова к чему-то более серьезному.

И более серьезное придет. Филиппо прямо сказал, для чего её готовят: она должна через проницаемую северную границу перебраться в Государство Закона. И, доехав до самого его центра, до Тиджикжи, встретиться с теми, кого ей назовут. Замиль запрещала себе думать об этой поездке, потому что, когда она вновь представляла себя там, в самом сердце Халифата, окруженной или полоумными фанатиками, или жестокими лицемерами, у неё как будто что-то обрывалось внутри, и к горлу от ужаса подкатывала тошнота. Вот и сейчас… так, стоп, нельзя. Она сделает это, сделает и точка. И это будет её билет в новую жизнь.

Порту-Ново, между тем, удивил её донельзя. Она думала, что знает, чего ожидать от Новой Дагомеи, после того как видела и сверкающие стеклом и металлом высотки центра Котону, и жужжащий улей его окраин. Но Порту-Ново ничуть не походил ни на то, ни на другое.

От самой улицы, уходившей от вокзала к центру Замиль словно опять попала на Остров, а вернее Остров тех времен, когда он еще был Сицилией. Она видела здания, казалось, опиравшиеся на завитки портиков и решетку колонн, какие никогда не построят магрибцы; видела особняки с легкими жалюзи и написанными по-французски и английски именами владельцев на дверях; небольшие открытые кофейни, где пожилые матроны неспешно беседовали друг с другом, попыхивая длинными сигариллами; металлические заборы с причудливыми завитушками, за которыми утопали в зелени трех- и пятиэтажные постройки с белыми и бежевыми стенами, и резными балкончиками.

И что страннее всего – другими здесь были люди. В поезде Замиль ожидала увидеть еще один африканский город, переполненный галдящими темнокожими детьми этого жаркого континента, но, к её удивлению, по мере того, как она отходила от вокзала, «черная» человеческая струя растворялась, словно вылитая в бочку воды чаша вина.

Здесь было много белых, очень много, и Замиль не могла не заметить, что это были богатые белые. Пожилые сеньоры в старомодных, расшитых узорами платьях, хлыщеватые юнцы в узких темных очках и кожаных сандалиях на босу ногу, солидные (по крайней мере с виду) деловые люди в кремовых костюмах. Они сидели на тенистых верандах, заходили в уличные магазинчики, аккуратно вели автомобили по узким улицам. Замиль, в который уже раз за эти дни, вертела головой во все стороны, как любопытный пятилетний ребенок на ярмарке, и даже ощущала некоторую неловкость за свое платье африканского покроя. Здесь она бы хотела жить даже больше, чем в искусственной роскоши центральных районов Котону.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Аурат – часть тела, которая, по нормам ислама, должна быть прикрыта. Для мужчин аурат – тело от колен до пояса, для женщин – все, кроме ступней, кистей рук и лица. Само лицо, вопреки распространенному мнению, ауратом в классическом исламе не считается.

2

Фуфу – популярное дешевое блюдо в Западной Африке, похожее на тесто или очень густую кашу из ямса или маниока. Не обладает ярким вкусом, потому его нередко едят с соусами.

3

Харам – все запрещенное по нормам ислама.

4

Medda (ит.сиц.) – дерьмо

5

Хассания – диалект арабского языка, используется в Мавритании и прилегающих к ней регионах.

6

Фусха (араб.) – литературный арабский язык и основанный на нем разговорный стандарт. В повседневной жизни используется достаточно редко, обычно арабы говорят на свойственном данной местности диалекте.

7

Полный ответ на приветствие – ва–алейкум–ис–салам, допускается и сокращенный ответ «салам». Ответ же «алейкум» стилистически маркирован и выражает, как правило, нерасположение к собеседнику и нежелание продолжать беседу.

8

Le rayon de miel (фр.) – соты

9