- -
- 100%
- +
Да, он носил безотрадную муку отверженной любви; да, он не мог, как царь Пигмалион, оживить прелестную Татьяну, этого любимейшего идеала его фантазии; да, это он, вместе со своим мрачным Гиреем, томился тоскою души; да, это он, вроде бы пресытился наслаждениями, все же не испытавший подлинного наслаждения; сгорал бешеным огнем ревности вместе с Заремою и Алеко; это он наслаждался дикою любовью Земфиры; ликовал и печалился за свои идеалы; тосковал вместе с Онегиным; в переливах его стихов сверкали слезы смеха и обреченности; журчание его стихов прерывалось плачем и скорбным рыданием
Для него смерть – естественный, необходимый компонент жизни: без ежеминутной возможности смерти жизнь не была бы так сладка: . «Перед собой кто смерти не видал, тот полного веселья не вкушал»
Хвала тебе, трагедия, хвала тебе смерть, вы нужны жизни, вы ее обостряете, вы даете ей соль.
» – и это тоже Пушкин. «Итак – хвала тебе, Чума
Пушкин до последнего вздоха (при всей глубине и трагизме жизни) умел держаться на поверхности. Умел ходит по ступенькам, одного не умел (и не хотел) – сидеть на них.
Он шел по пучине и не тонул, брел по морю, как посуху, хотя знал и видел, какое оно глубокое и темное.
А Тютчев после него погрузился в глубь – в смерть, в вечность.
Да, мысленно, философски Пушкин знал о глубине жизни, но не всматривался вниз, где подводные камни. А смотрел вверх, в небо и упустил камни подводные из виду, и разбился (об окружающий быт). Прав, десятки раз прав Борис Пастернак, когда говорит, что раньше думали, что поэзия – это высокие горы, а за поэзией – то надо нагнуться.
Незаконченная глава «Отрывки из путешествия Онегина» – в нем сильное желание Пушкина (чем не взгляд на себя со стороны?) привести праздное существование Онегина на очные ставки и прямые столкновения с русской жизнью и русской землей, как деятельных и усердно хлопочущих явлений. Онегин является здесь с другой стороны, что много еще сил, здоровья и жизни, а : с тоскою, девать некуда!
Живая и энергичная натура поэта тоской не хочет заканчивать жизнь. И борется он с собственной душой, в которой тоска стала неотъемлемой частью, и негодует, что мелочность среды усиливает питание такого душевного осадка:
Чем эти строфы – не ключ к самому Пушкину и к нашей русской натуре, поразительной и прелестнейшей смеси самых разнородных ощущений, колориту чувств с особенной, самобытной красотой, вечно свежей и всегда молодой. И здесь же рядом, параллельно, – повесть «Выстрел» (как предчувствие пули Дантеса), в которой страшный призрак Сильвио с его мрачной сосредоточенностью в одной мстительной мысли. Словно Пушкин знал о каком – то тайном законе, по которому все недолговечно, все, что несет высшие стремления и многообъемлющий идеал.
***
«Зачем, как тульский заседатель,Я не лежу в параличе?Зачем не чувствую в плечеХоть ревматизма? Ах создатель!Я молод, жизнь во мне крепка…Чего мне ждать? Тоска. Тоска!»«Какие б чувства не таилисьТогда во мне – теперь их нет;Они прошли иль изменились…Мир вам, тревоги прошлых лет!В ту пору мне казались нужныПустыни, вод края жемчужны,И моря шум, и груды скал,И гордой девы идеал,И безыменные страдания…Другие дни, другие сны!Смирились вы, моей весныВысокопарные мечтанья,И в поэтический бокалВоды я много подмешал.Иные мне нужны картины:Люблю песчаный косогор,Перед избушкой две рябины,Калитку, сломанный забор.На небе серенькие тучи,Перед гумном соломы кучи,Да пруд под сенью ив густых,Раздолье уток молодых…Теперь мила мне балалайка,Да пьяный топот трепакаПеред порогом кабака;Мой идеал теперь – хозяйка,Мои желания – покой,Да щей горшок, да сам большой…!Пушкин – «все наше»
в нашей литературе проистекает из духовного родства с пушкинскими высшими стремлениями, из глубины его духа, порой неподвластного мыслям. От него по прямой линии ведет начало. В нем, Пушкине, навсегда завершился наш душевный ход. И чудо этого процесса поэт выразил в своем душевном и благоухающем стихотворении: Все истинное и правдивое
Пушкин – все наше, идеально русская натура, все национальное билось в его жилах. Он все прочувствовал: любовь к старине и древности («Родословная моего героя»), Русь Петра I, реформированную («Медный всадник»), обаятельные идеалы сказок («Руслан и Людмила»), смиренное служение чести и долгу («Капитанская дочка»), наш разгул и нашу жажду самоуглубления («Кавказский пленник» с Алеко и Гиреем, «Пиковая дама» с Германном, «Евгений Онегин»), глубокую грусть и горечь «матери – пустыни» (поэма «Тазит»):
Художник – варвар кистью соннойКартину гения чернитИ свой рисунок беззаконныйНад ней бессмысленно чертит.Но краски чуждые, с летами,Спадают ветхой чешуей;Созданье гения пред намиВыходят с прежней чистотой. Возрождение, 1819. Я воды Леты пью,Мне доктором запрещена унылость:Оставим это, – сделайте мне милость! ТазитСледствие…
Прочувствовал в особенности Пушкин русский дух как дух вольнодумства и свободы…
Следствие по делу декабристов убедило правительство, что одним из источников «обуявшего Россию вольномыслия» были свободолюбивые стихи Пушкина. «Пушкин – один из корифеев мятежа», – таков был вывод Николаевской следственной комиссии.
В сентябре 1826 года новый царь, Николай I, приказал доставить Пушкина к себе «под надзором фельдъегеря, но не в виде арестанта». Между царем и поэтом произошло свидание, во время которого Пушкин сохранил чувство собственного достоинства и независимость. На вопрос Николая I, принял ли бы он участие в мятеже, если бы был 14 декабря в Петербурге, поэт смело и честно ответил: . Николай I объявил Пушкину, что он «прощен», что ему позволяется жить где угодно, что его сочинения изымаются из общей цензуры и, наконец, что он, Николай I, сам будет его цензором. Смысл этого царского «великодушия» замечательно обнажается в письме шефа жандармов графа Бенкендорфа Николаю I от 12 июля 1827 года: «Пушкин – порядочный шалопай, если удастся направлять его перо, его разговоры, в этом, будет прямая выгода». «Непременно, государь. Все мои друзья были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня»
Николай I и Бенкендорф хотели сделать из Пушкина придворного поэта. Однако это им не удалось.
В условиях ужасающей реакции, созданной Николаем I, в обществе господствовали растерянность и тревога. «Одна лишь звонкая и широкая песнь Пушкина, – писал Герцен, – звучала в долинах рабства и мучений, эта песнь продолжала эпоху прошлую, наполняла мужественными звуками настоящее и посылала свой голос в отдаленное будущее».
Друзьям
***
Нет, я не льстец, когда царюХвалу свободную слагаю:Я смело чувства выражаю,Языком сердца говорю.Его я просто полюбил:Он бодро, честно правит нами;Россию вдруг он оживилВойной, надеждами, трудами.О нет, хоть юность в нем кипит,Но не жесток в нем дух державный:Тому, кого карает явно,Он втайне милости творит.Текла в изгнаньe жизнь моя,Влачил я с милыми разлуку,Но он мне царственную рукуПростер – и с вами снова я.Во мне почтил он вдохновенье,Освободил он мысль мою,И я ль, в сердечном умиленье,Ему хвалы не воспою?Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:Он горе на царя накличет,Он из его державных правОдну лишь милость ограничит.Он скажет: презирай народ,Глуши природы голос нежный,Он скажет: просвещенья плод —Разврат и некий дух мятежный.Беда стране, где раб и льстецОдни приближены к престолу,А небом избранный певецМолчит, потупя очи долу.Пушкин и Гоголь
В церкви, находящейся в Диканьке, во времена Николая Васильевича можно было увидеть сорочку с выцветшими пятнами крови – в ней, по преданию, был казнён Кочубей. Среди же огромных диканьковских дубов гостям показывали так называемый «мазепинский дуб», возле которого, по преданию, гетман – отступник назначал свидания Матрёне, своей любовнице, дочери Кочубея.
История их любви и измены украинского гетмана была воссоздана в поэме А. С. Пушкина «Полтава». Здесь же находим и упоминание Диканьки. Один из сподвижников Мазепы говорит заключённому в темницу Кочубею:
Кочубей не «открыл» своим палачам тайну этих кладов, которые, может быть, навсегда остались схороненными в диканьковской земле…
Ко времени пребывания юного Гоголя на родной Полтавщине поэма Пушкина, правда, ещё не была написана. Но можно представить себе, с каким волнением, с каким радостным чувством узнавания знакомого читал впоследствии Гоголь «Полтаву»…
В мае 1831 года исполнилось заветное желание Николая Васильевича Гоголя (1809—1852) – на вечере у Н. А. Плетнева, в Петербурге, его познакомили с А. С. Пушкиным. Они часто встречались: в то лето Пушкин жил в Царском Селе, Гоголь – в Павловске. Знакомство вскоре переросло в сердечную дружбу.
Пушкин сыграл решающую роль в творческой судьбе Гоголя, в становлении его как литератора. Он был первым судьей многих гоголевских произведений еще до появления их в печати. Он подсказал молодому писателю темы и сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ» ( В 1833 году Пушкин, собирая материалы по истории пугачевского восстания, был принят губернатором одной из губерний за тайного чиновника из Москвы. Именно об этом случае Пушкин поведал Гоголю.)…
Гоголь назвал стих Пушкина – густой как смола.
Когда в январе 1836 года Пушкин начал издавать «Современник», он не замедлил привлечь к сотрудничеству в журнале и Гоголя. На страницах «Современника» увидели свет некоторые литературные труды Николая Васильевича.
До 1837 года, то есть до смерти Пушкина, все, что Гоголь написал, было сделано под влиянием поэта и по его подсказке (слова самого Гоголя)
Творческая дружба Пушкина и Гоголя, которую питала общая забота великих писателей о судьбе отечества, о дальнейшем развитии российской словесности, – поистине счастливейшая страница в истории русской литературы.
«Мы знаем: не единый кладТобой в Диканьке укрываем.Свершиться казнь твоя должна;Твоё имение сполнаВ казну поступит войсковую —Таков закон. Я указуюТебе последний долг: открой,Где клады, скрытые тобой?Гоголь и Пушкин: «Зло творит мир»
Гоголь: «Записки сумасшедшего» – заключительный вопля героя:
– Боже! Что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! Они не внемлют, не видят, не слушают меня. Что я сделал им? За что они мучат меня? Что хотят они от меня, бедного?… Я не в силах, я не могу вынести всех мук их… Спасите меня, возьмите меня, дайте мне тройку быстрых, как вихор, коней! … Вон небо клубится передо мною; … с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют. … Матушка, спаси твоего бедного сына! … ему нет места на свете! его гонят!
Аксентий Иванович Поприщин, чиновник «без достатков», является «мучеником» своего честолюбия и, одновременно, жертвой общественной системы, где человек теряет свою личность и имеет вес за должность, звание, деньги. Он любит прелестную Софи, но девушка его презирает и « папа хочет непременно видеть ее или за генералом, или за камер – юнкером, или за военным полковником».
Cын бедного чиновника, «ничтожный разночинец», Аркадий напрасно думает быть «царем среди людей» за свое божественное дарование, он просто «раб». На пределе сумасшествия Аркадий, как Поприщин, вопиет:
Чего же хотят они от меня? … Они терзали меня, когда я хотел стать между ними самобытно, они терзают и теперь, когда я отказываюсь от самого себя! Они не дают мне местечка и в своем мире!
Восклицает, на самом деле, Антиох: «Что же вокруг меня? Куклы с завялыми цветами жизни, с цепями связей и приличий!». И Аркадий утверждает:
«Наш век кажется веком бессильных страстей внутри, без резких отличий извне. Он весь одет однообразно, причесан, подвязан, ходит и говорит однообразно. Все воины наши в мундирах, чиновники в вицмундирах, нечиновники в темных фраках. …Мы отличны от стариков наших тем, что душа нынешнего человека потеряла самодовольство… Наше поколение, как Наполеон, стоит сложив руки или нюхает табак, пока страшная битва… гремит в душе его».
И Пушкин рисует образ «сумасшедшего чиновника» в знаменитой поэме «Медный всадник» (1833—1834 гг.). Молодой Евгений представлен поэтом «в волненьи» разных мыслей:
Надежды, мечты героя не осуществятся: Парашу похоронит Нева при наводнении Петербурга. Отчаянный Евгений бежит, ходит, бродит по столице «стремглав, не помня ничего, изнемогая от мучений», его «терзает» какой – то сон; в тревоге, в бреде он убеждается, что смерть любимой причинил тот царь, «», и так грозит, бросает вызов «кумиру» – Петру I. чьей волей роковой / под морем город основался
Наконец труп несчастного, сумасшедшего Евгения «похоронят ради Бога».
Пушкинский Евгений – обыкновенный человек, уничтоженный злосчастной властью; в творчестве поэта оживленная статуя – символ пагубного самодержавия, которое обессмертит самого себя посредством памятников и колон.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.