Танцующая с дьяволом

© Леонтьев А.В., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

– Мама, мамочка, у меня болит живот! – произнес Тимка, хитро прищурив один глаз. – Можно, я не пойду сегодня в музыкалку?

Лариса, взглянув на сына в зеркало заднего вида, услышала писк мобильного и попыталась нащупать его, однако проклятый аппарат выскользнул из рук и улетел вниз, под педаль газа.

И ведь наверняка это была Алла Георгиевна! Ну конечно, она самая, нетерпеливая, властная, ненавидящая возражения начальница…

Начальница, которая более всего не любит, когда подчиненные не отвечают на ее звонки. А еще страшнее – «сбрасывают» их.

А судя по тому, что мобильный замолк, звонок при падении оказался именно что «сброшенным».

– Мама, мамочка, ну пожалуйста! – продолжал нудеть Тимка, который, несмотря на свои семь лет, был великим стратегом и отличным тактиком и всегда получал то, к чему стремился. Ну, илипочти всегда.

Телефон запищал снова, Лариса, придерживая левой рукой руль, нагнулась, стараясь правой нащупать мерзкий кусок пластика, издающий столь неприятные звуки. То, что она не приняла, – вернее, по версии Аллы Георгиевны, конечно же, «сбросила» ее звонок, – это еще полбеды.

Окончательной бедой было бы, если бы она не приняла или «сбросила»второй…

– Ну мамочка! Ты же не можешь заставить меня, больного ребенка, переться в музыкалку! – ныл Тимка. Лариса в сердцах прикрикнула на сына, чья антипатия к музыкальной школе была ей отлично известна, но она уже второй год подряд пыталась это игнорировать.

– Замолчи, пожалуйста! Я ведь знаю, что ты врешь! Никакой живот у тебя не болит!

Сын обиженно всхлипнул, а Лариса, воспользовавшись тем, что автомобиль как раз остановился на красном свете, быстро нагнулась и нащупала надрывающийся мобильник.

– Да, Алла Георгиевна! – произнесла она, сразу же приняв звонок и более всего опасаясь, что мегера-начальница уже потеряла терпение и положила трубку.

Однако это была не Алла Георгиевна.

– Лариса, нам нужно поговорить! – донесся из аппарата командирский голос ее бывшего, Антона. Лариса про себя застонала – хотя, кажется, не про себя, а очень даже явно.

– Нам не о чем говорить! – заявила она, намереваясь завершить ненужный контакт с этим ненужным человеком. Человеком, которого она когда-то очень сильно любила. И который был отцом того, кто скрючился сейчас на заднем сиденье ее «Хонды» и делал вид, что терзается ужасными болями, желая получить разрешение не идти в этот вторник на занятия в музыкалку.

– Есть о чем! – прорычал ее бывший. Неужели это тот человек, который умел быть таким ласковым и нежным, таким…Таким чувственным в моменты страсти?

А еще ужасно мелочным, необычайно истеричным, фантастически жадным и, что кошмарнее всего, в пух и прах изовравшимся.

Да, он –многогранный. Именно так Антон любил характеризовать себя, отчего-то считая данный эпитет комплиментом.

– И о чем же, многогранный вы наш? – саркастически спросила Лариса, услышав нетерпеливое гудение и не поняв сначала, что за идиот стоит на перекрестке и не едет дальше, хотя красный сигнал светофора уже давно сменился на зеленый.

Идиотом была она сама.

Какой-то крутой лихач на крутой же тачке обогнал ее, нахально выехав на встречную полосу; за рулем находился распущенный мажор, а сидящая около него расфуфыренная девица в декадентских серебристых мехах, явно представительница платиново-иридиевой молодежи столицы, показала ей средний палец, увенчанный розовым когтем и украшенный перстнем с изумительно переливающимся камнем, на который не хватило бы всех заработков Ларисы за всю ее трудовую жизнь.

Девица гаркнула какую-то гадость, причем даже матерную, а Лариса, раздосадованная всем, что навалилось на нее в этот вторник, в сердцах крикнула:

– На себя посмотри, шлюха великосветская!

И, конечно же, сразу пожалела об этом, потому что Тимка, только что изображавший из себя тяжелобольного и дожидавшийся материнского разрешения не ходить в ненавистную музыкалку, стал корчить несусветные рожи, грозить умчавшейся в асфальтную даль иномарке с мажором и девицей в мехах и с перстнем и на весь салон радостно вопить:

– Шлюха великосветская! Великосветская шлюха!

– Лариса! – возмутился ей в ухо бывший. – Чему ты учишь нашего сына? Ты думаешь, с учетом таких обстоятельств я разрешу ему остаться с тобой? Ты плохая мать!

– А про тебя я даже не могу сказать, что ты плохой отец, Антоша! – холодно ответила Лариса. – Потому что ты ему отец вообще никакой! Оставь нас в покое!

И завершила разговор. Разумеется, она тотчас пожалела об этих словах. И больше не из-за возможных душевных терзаний бывшего (весь процесс их расставания, а также предшествовавшие этому гадкий фарс и жалкая комедия, на которые у нее, без ее на то желания, был несдаваемый годовой абонемент, доказали, что души у Антоши нет по определению или что она, быть может, атрофировалась у него еще в эмбриональном состоянии), а из-за того, что эти слова мог слышать семилетний Тимка, отца, несмотря на всю семейную катавасию и его уход к новой женщине, успевшей от него даже родить, обожавший.

Но Тимка продолжал выкрикивать похабности, услышанные не от кого иного, как от нее самой, поэтому ее последнее замечание осталось незамеченным.

Лариса бросила взгляд на приборную доску – часы показывали без двадцати четыре. А ведь занятия в музыкалке начинаются в четыре! И, что хуже, полпятого ей нужно быть на планерке у Аллы Георгиевны – и это несмотря на то, что она упорно просила не назначать совещания на столь позднее время, в особенности во вторник, когда у Тимки музыкалка, и в четверг, когда у него бассейн.

Но, конечно же, Алле Георгиевне доставляло особое, явносадистское удовольствие раз за разом назначать планерку или на вторую половину дня на вторник, или на четверг – или в оба этих дня.

– Тима, перестань! – крикнула Лариса, а сын, на секунду прекратив распевать на все лады «шлюха великосветская», спросил:

– А если перестану, в музыкалку не поедем? Мамочка, ну давай сегодня пропустим!

– Только не говори, что у тебя болит живот! – отрезала Лариса. – Больные с улыбкой до ушей не распевают всяческую чушь в присутствии родной матери!

Тимка вздохнул, понимая, что попался. Потом его лицо помрачнело, и он сказал:

– Мамочка, ну пожалуйста, давай сегодня я не пойду! Да, у меня ничего не болит, но… Но у меня плохое предчувствие…

Лариса фыркнула – нет, какой, однако, в нем артист погибает!У меня плохое предчувствие… Хоть стой, хоть падай! Причем она даже знала, откуда он увел эту фразочку, звучащую из уст современного семилетнего мальчишки столь дико. Из воскресного фильма, который они (после отличной совместной прогулки в парке Горького), укутавшись в плед, смотрели вместе по телевизору. Этакий тоскливый триллер с элементами мистики, который семилетнему ребенку смотреть, конечно, не стоило, но ведь хитрец Тимка (вообще-то большой фанат «Формулы-1») добился-таки, чтобы она не переключила на другой канал. И вот там герой, обладавший экстрасенсорными способностями, кстати, тоже мальчик его возраста, причем даже чем-то похожий на Тимку, время от времени выдавал эту фразу – после чего кто-то из второстепенных персонажей погибал.

Тут снова зазвонил телефон. Лариса схватила его и крикнула:

– Антон, я говорю совершенно серьезно! Оставь нас в покое, иначе…

– Лариса, вы где? – донеслось до нее раскатистое контральто Аллы Георгиевны. – Почему сбросили мой звонок?

Лариса пробормотала извинения, но начальница их проигнорировала и продолжила:

– У меня для вас поручение, причем крайне ответственное…

Иных –неответственных – у Аллы Георгиевны не было по определению.

…Они прибыли к зданию, в котором располагалась музыкальная школа, без трех минут четыре. Лариса вышла из салона и вынула из багажника ранец сына. Тимка, понурый и какой-то квелый, сидел на заднем сиденье и апатично смотрел в окно.

А может, Антон прав –и она плохая мать? Думает только о своей карьере. О том, как угодить этой мегере Алле Георгиевне. Как добиться скорого повышения и увеличения зарплаты. Ведь ей, матери-одиночке, оно ой как нужно! Ибо на Антона рассчитывать не стоит – больше того, что положено по закону, не даст, да и положенное выделит с жутким скрипом и таким мученическим выражением лица, словно она снимает с него последнюю рубашку. Думает она и о том, что один из коллег стал за ней ухлестывать, и ей, кажется, это даже приятно. И что отпуск, который они планировали на Новый год всей семьей, теперь, после ухода Антона, накрылся медным тазом и что не будет тебе никакого теплого ласкового моря и белого песка, раскаленного золотым солнцем…

Лариса присела перед сыном, поправила шнурки на навороченных, цветных, недавно купленных кроссовках, тыльной стороной ладони пощупала его лоб. Нет, температуры не было.

– Тимыч, ну в чем дело? – спросила она тихо.

Сын посмотрел на нее и вздохнул, а потом произнес:

– Мамочка, ты же знаешь…

Да, она знала, что он не переваривает музыкалку. Что ему хочется вместо этого ходить на футбол. Но знала и то, что они с сыном договорились, что примут решение относительно этого после того, как он проходит в музыкалку три года, а миновали только полтора.

– Тима, и ты знаешь! – сказала она и попыталась привлечь его к себе, чтобы поцеловать в лоб. Но сын вывернулся и неожиданно громко ответил:

– Да, я знаю! И не отказываюсь от своего слова, мамочка. Ты же меня знаешь!

Да, она его знала. Тимка прилагал все усилия, чтобы увильнуть от тяготивших его обязанностей, но если ничего не выходило, с честью и стоическим терпением выполнял их, не жалуясь, не скуля и не обманывая.

Лариса все же привлекла сына к себе, поцеловала, провела рукой по его вихрастой макушке и сказала:

– Ну, Тимыч, тогда в чем же дело?

– Мамочка, у меня плохое предчувствие! – повторил он с видом страдальца.

Лариса вздохнула, поднялась и протянула сыну ранец. Что ж, раньше он не врал, а сейчас, кажется, начинает меняться. Наверное, весь в папочку: что поделать,гены. Раньше делал то, к чему и душа не лежала, а теперь, взрослея, начинает изобретать фантастические отговорки.

– Ты же знаешь, Тимыч, уговор дороже денег, – напомнила Лариса. – Мобильный включен? Если твое предчувствие оправдается, сразу звони!

Хотя какое такоепредчувствие? Никакого такого предчувствия у Тимки, естественно, не было. Просто запомнил хлесткую фразу из этого идиотского фильма, в котором все было притянуто за уши, в особенности развязка, и решил испробовать на мамочке.

Да, растет сынок. Но что она может поделать?..

Сын нехотя поднялся с сиденья и шагнул на покрытый ноябрьской слякотью тротуар. Лариса помогла ему закинуть на спину ранец и пригладила взлохмаченные кудри.

– Смотри, Тимыч, ведь уже середина ноября. Всего четыре раза в музыкалку – а потом каникулы! И Новый год!

Сын по-стариковски вздохнул:

– Не всего, ацелых четыре раза. И не четыре, а с сегодняшним – целых пять, мамочка! Пять раз этот ужасный ужас!

Лариса рассмеялась, поправила лямку ранца, хотела было захлопнуть дверцу автомобиля, чтобы проводить сына в музыкальную школу, но заметила что-то яркое и блестящее на заднем сиденье.

Ну конечно,Электоник. Именно так, без «р». Робот-трансформер, которого Антон подарил сыну в тот день, когда заявил, что уходит из семьи. Как будто ребенка можно купить такими подношениями.

Оказалось,можно. Тимка был в восторге, висел на отце, бесился – и даже, кажется, не понял, что тот пытается так откупиться от собственного отпрыска.

Робот был, конечно, классный, умел ходить, стрелять из фырчащего и переливающегося синим и красным бластера, и легким движением руки его можно было переделать в космический корабль или динозавра.

Нет, плохим отцом Антон не был – он был отцомочень даже продуманным. Знал ведь, что приведет сына в восторг, и купил этого робота, хотя стоил он немало.

Но, видимо, в такую сумму Антон оценил их семейное счастье и собственную совесть. Хотя, подобно душе, совесть у него также атрофировалась – причем наверняка не в эмбриональном состоянии, а еще в момент зачатия или даже до оного.

– Ну а Электоник как же? – спросила Лариса, беря робота с сиденья. Тимка не расставался с ним даже во сне, брал и в школу, пряча в своем вместительном ранце.

– Не хочу, – буркнул сын, и у Ларисы от удивления челюсть отвисла. Что значит –не хочу? Или Тимка вдруг понял, что это подарок отца, предавшего их ради другой женщины с другим ребенком, и решил отказаться от эксклюзивной игрушки?

– Почему? – спросила она, а мальчик произнес:

– Он все время меняется. Прямо как папа…

Значит, делоименно в этом. Нет, сын не такой идиот, каким его считает Антон, он все понял, может, и с опозданием, но осознал, что родной папаша пытался замолить свои грехи этим дорогущим роботом…

Лариса взглянула на часы –пять минут пятого! Занятие в музыкалке уже началось, а они все еще на улице. Она заметила знакомую полную фигуру в красном пальто и черной шляпе, мать одной из учениц, а рядом и саму опрятную девочку в больших очках и беретке.

– Ах, вы тоже опаздываете! – с облегчением воскликнула Лариса, а маман в красном пальто и черной шляпе возразила:

– Вы думаете, она будет там? Я имею в виду нашу золотую преподавательницу! Она ведь вечно приходит на десять, а то и на все пятнадцать минут позже. Так ведь, деточка?

Дочка кивнула, а Лариса заметила, что Тимка при появлении девочки в очках и беретке встрепенулся и принял вид скучающего франта. Надо же, а ведь ребенок в самом деле растет! Только что он нашел в этой неприметной, даже уродливой девочке? Лариса подумала, что ее красавцу Тимычу нужна другая партия – и пусть даже в качестве первой подружки из музыкальной школы!

– Поэтому мы намеренно сегодня пришли позднее, чтобы вывести эту особу на чистую воду! – продолжала маман в красном пальто. – Потому что я этого так не оставлю! Мы платим такие деньги, а она вечно опаздывает! Нет, я приму меры!

Ларисатотчас поверила, что эта мать-тигрица в безразмерном красном пальто и старомодной черной шляпе примет меры. Учительница сольфеджио была молодой, с новаторским подходом, что, кажется, не угодило вкусам консервативных мамаш.

Телефон Ларисы снова ожил, и, бросив взгляд на дисплей, она поняла, что это опять Алла Георгиевна. Быстро поцеловав сына, она сунула ему в руку робота Электоника и сказала:

– Я заберу тебя как обычно. Если что, позвоню. Ну, или ты звони, Тимыч!

Телефон продолжал разрываться. Алла Георгиевна была человеком нетерпеливым. А сегодня Лариса уже заставила ее ждать.

– Какой у тебя крутой робот! – воскликнула девочка в очках и беретке, широко улыбнулась, и Лариса увидела, что на кривеньких зубах у нее сидят уродливые брикеты. Но Тимычу, похоже, льстило внимание этой пигалицы. Нет, ведь есть девочкинамного симпатичнее…

– Его зовут Электоник, он умеет все! – сообщил сын и, похоже, забыв, что только что не желал брать робота в руки, начал что-то увлеченно рассказывать девочке в очках и беретке. – Без «р», потому что, смотри, «р» в надписи у него на груди быстро стерлась…

Телефон все еще звонил. Лариса приняла звонок и, извинившись, попросила Аллу Георгиевну пару секунд подождать. Хотя прекрасно понимала, что такое всегдачревато…

Поцеловав сына, который постарался извернуться, ибо не терпел все эти «телячьи нежности» на людях, Лариса поняла, что времени катастрофически не хватает. Планерка,а еще это поручение Аллы Георгиевны…

Мамаша в красном пальто, похоже, поняла, в чем дело, и деловито сказала:

– Мы вашего Тиму отведем, вы не беспокойтесь. Я сама, лично прослежу. Все равно ведь надо эту особу, так называемого педагога, на чистую воду вывести.

Лариса прижала руку к груди – обычно она провожала Тимыча до класса на третьем этаже, но сегодня ей надо было выполнить поручение Аллы Георгиевны…

– Да, Алла Георгиевна, слушаю! Извините, что заставила вас ждать, но я как раз сейчас заехала по вашему поручению на Ленинский проспект… – соврала она. Начальница хмыкнула и соизволила даже заметить, что не ожидала такой прыти, ей, Ларисе, отнюдь не свойственной. Так и сформулировала – однако это был, как знала Лариса, большой комплимент. И тотчас стала сыпать словами, давая новое задание,ведь раз Лариса уже на Ленинском…

Лариса проводила взором троицу, которая исчезла за металлической дверью музыкальной школы, – сначала девочку в беретке, держащую в руках робота Электоника, потом ее массивную мамашу в красном пальто и, наконец, Тимку.

Тимка на пороге обернулся и улыбнулся Ларисе, которая замерла около бордюра, внимая распоряжениям Аллы Георгиевны. Мать помахала ему рукой, а сын важно кивнул головой, потом пятерней пригладил торчащие вихры (его фирменный жест) и шагнул в освещенное фойе музыкальной школы.

– А потом вам нужно все это привезти сюда и успеть до шести. Справитесь.

Это был не вопрос, а безапелляционное утверждение. Лариса знала, чтоне справится, потому что времени не хватит, придется тогда и Тимыча забирать позже, но ничего, она ему пришлет СМС, он будет ее ждать в фойе музыкалки, они так уже поступали.

– Конечно, справлюсь, Алла Георгиевна, – сказала Лариса. А потом взглянула на освещенные окна третьего этажа, где находился класс, в котором сейчас был на занятии ее Тимыч.

…Годы спустя Лариса Марыгина часто приезжала к этому зданию (музыкальная школа к тому времени прекратила существование, уступив место сначала туристическому бюро, а потом кабинету дантиста и стоматологической лаборатории), выходила из машины, останавливалась на тротуаре и смотрела,смотрела, СМОТРЕЛА на эти три окна, быстро переводя взгляд на дверь (так и оставшуюся железной, правда, поменявшую цвет с темно-зеленого на ярко-оранжевый).

Потому что ей так хотелось, чтобы дверь открылась – и оттуда вышел Тимка, ее Тимыч, Тимофей Антонович Марыгин, семи с половиной лет,живой и невредимый.

Но за все эти девять лет, за которые Лариса Марыгина побывала около этого кирпичного здания не десятки, а многие сотни раз, такого, естественно, не произошло. Да, дверь часто открывали, из здания выходили люди, и каждый раз Лариса ловила себя на том, что все еще надеется: вот-вот появится и ее Тимка со смешными вихрами и большим цветным ранцем.

Надежда умирает последней. Нет, надежда не имела права умереть, потому что это бы означало, что и Тимка, ее Тимыч, Тимофей Антонович Марыгин, тоже…

УМЕР.

Ибо в тот день в середине ноября именно так, входящим в здание музыкальной школы, Лариса видела своего сынав последний раз.

Девять лет спустя

Лариса, заслышав мелодичный щелчок, поняла, что получила сообщение по вацапу. Наверняка от одного из подчиненных. Впрочем, может, и от шефа. Однако оно могло подождать. В конце концов, она уже давно вышла из того возраста, когда дрожала перед начальством. Потому что теперьсама уже являлась начальницей.

Она стряхнула воспоминания девятилетней давности, хотя это плохо получалось. Такое всегда было в этот день в середине ноября – в день, когда исчез ее сын Тимофей.

Первые три или даже четыре года она либо брала на этот день отпуск или отгул, либо, если не выходило, больничный лист. И приезжала туда, к этому проклятому зданию музыкальной школы, около которого видела Тимку в последний раз.

Куда он вошел и, вне всякого сомнения, вышел.Только не с ней.

Лариса плавно припарковала своего «немца» в подземном гараже и взяла в руки изящный, последней модели флагманский смартфон. Так и есть, один из сотрудников боязливо и подобострастно докладывает о выполнении заданий и о возникших трудностях.

Они, сотрудники, как с удивлением узнала Лариса, ее боялись. И это несмотря на то, что она пыталась быть полной противоположностью той начальницы, с которой неразрывно связано исчезновение Тимки.

Лариса никогда не кричала, никого прилюдно не отчитывала, не давила авторитетом. Однако, похоже, подчиненные трепетали перед ней еще больше, чем когда-то она перед той несносной Аллой… как ее там?Григорьевной? Нет, Георгиевной…

Интересно, что когда в позапрошлом году она просматривала резюме, то вдруг увидела знакомое лицо. Конечно, постаревшее и несколько расплывшееся, еще бы, Алле Григорьевне… нет,Георгиевне, было теперь пятьдесят с большим гаком. Да ведь ей и самой сейчас почти сорок…

А Тимке бы исполнилось в конце апреля шестнадцать. Господи,шестнадцать!

Но для нее он навсегда остался тем вихрастым мальчишкой с роботом в руках…

Да, тогда она выбрала Аллу из других претендентов и велела пригласить на собеседование. Она помнила изумленные взгляды типа из отдела кадров и юриста. Они бы АллуГеоргиевну никогда не пригласили на собеседование – харизма, что называется, не та.

Вживую АллаГеоргиевна оказалась еще старее и толще, чем на постановочном и отфотошопленном портрете в резюме. Но все еще оставалась узнаваемой – как призрачно узнаваем обугленный остов, некогда бывший монументальной церковью.

А вот она Ларису не узнала. Ведь и фамилия у нее теперь другая… И, конечно же, АллаГеоргиевна знала ее как замученную и взмыленную, вечно старавшуюся угодить ассистентку-референтку. А теперь перед ней сидела стильно одетая, моложавая, такая непреступная дама, правая рука шефа, а для многих, шефа в глаза не видевших, этого шефа и заменявшая.

Снежная королева, вот как ее прозвали сотрудники. И пусть. Все лучше, чем «Наша Жаба», как они звали некогда за глаза Аллу Георгиевну.

А ведь Лариса ее тогда винила в произошедшем. Не дай ей АллаГеоргиевна это идиотское задание, не заставь мотаться на другой конец Москвы, а потом возвращаться к ней в офис…

Она бы смогла вовремя оказаться в музыкальной школе и забрать Тимку.Тимку, который ушел с чужим человеком.

Она винила во всем АллуГеоргиевну, хотя понимала, что виновата сама. Поэтому тогда, через несколько недель после исчезновения сына, и сорвалась, наговорила ей кучу дерзостей и мерзостей, но лучше от этого не стало, даже наоборот.

Стало хуже.

И отнюдь – и не только – в финансовом плане, потому что она была тотчас уволена. А потому что наконец поняла, что незачем винить всех и вся, если виновница случившегося – только она сама.

Да,она сама.

И хотя она много раз представляла, как отомстит АллеГеоргиевне (как будто это вернет Тимку!), в тот раз, увидев ее, в плохо сидящем, подчеркивающем лишний вес деловом костюме, с чересчур напудренным лицом и кровавыми губами, Лариса поняла, что мстить ей не за что.

И все желание, заставившее ее настоять на приглашении этой особы на собеседование с единственной целью – морально раздавить ее, – моментально испарилось. Посему, перепоручив задавать вопросы типу из отдела кадров, Лариса встала и ушла, чем, кажется, ввергла расхваливающую себя АллуГеоргиевну в небывалую панику.

Ее, конечно, не взяли – и дело не в возрасте, а в том, что эта особа многое из себя изображала, но ничем, по сути, не была. Судя по всему, ей предстояла беспокойная старость, раз Алла Георгиевна оказалась на шестом десятке в поисках работы без единого шанса ее получить.

Но жаль ее Ларисе не было.Каждому свое. Ведь она сама отдала бы все, что имеет, весь свой карьерный успех, все свое социальное положение и деньги, которые у нее теперь водились, за то…

Нет, не за то, чтобы Тимка вернулся. Это по прошествии девяти лет было иллюзорной мечтой, более того, с учетом всех обстоятельств, – бредом сумасшедшего.

А за то, чтобы узнать, где… Где убийца спрятал его тело? Тело своей жертвы –ее сына Тимофея…

Лариса отослала сотруднику сухой ответ, вышла из автомобиля и направилась к лифту. В огромном подземном комплексе она была одна – и автомобиль тут был тоже один: ее.

Конечно, ведь здание в Москва-Сити принадлежало разорившемуся кредитному институту находящегося под следствием банкира, некогда вершителя судеб и жонглера миллиардами, а теперь – фигуранта сразу нескольких уголовных дел, грозящих долгим, вернее даже, оченьдолгим пребыванием в местах не столь отдаленных.

Заполучить лакомый кусочек хотели многие, но шеф – не без помощи Ларисы, конечно, – наложил на здание свою лапу. Теперь оно принадлежало их холдингу. И шеф, кажется, на полном серьезе задумался о переезде в Москва-Сити, в это здание, и Лариса должна была провести экспертную оценку и доложить ему, стоит это затевать или нет.