Нити Пустоты. Ходящая

Книггер ждал их внизу.

Он стоял посреди песчаникового круга — того самого, на котором они очнулись после падения. Но теперь круг светился. Каждая трещина в камне была заполнена серебристым сиянием, будто кто-то залил их жидким светом и дал ему застыть.

В руках хранитель держал два факела. Не обычных — железных, с намётанными масляными тряпками. Эти факелы были сделаны из чёрного дерева, покрытого непонятными письменами, а вместо огня на их навершиях танцевали сгустки серебристо-белого света. Они не грели — Генри почувствовал это, когда Книггер протянул один из них Клери: от факела веяло холодом, как от ледяной глыбы посреди зимы.

— Возьми, — сказал хранитель. — Свет Ходящих. Он будет гореть, пока ты жива.

— А если я умру? — спросила Клери, принимая факел. В её голосе не было страха — было любопытство. Как у врача, который спрашивает о симптомах болезни, которой у него нет.

— Тогда он погаснет. И ты не сможешь вернуться.

— Утешил, — буркнул Генри, забирая второй факел.

Книггер повернулся к ним — весь, целиком. В его жёлтых глазах Генри увидел то, чего боялся больше всего на свете.

Надежду.

— Вы готовы? — спросил хранитель. — Потому что назад дороги не будет. Ни с первого шага. Ни со второй попытки. Никогда.

— Мы готовы, — сказала Клери.

— Я не тебя спрашивал, — Книггер посмотрел на Генри.

Генри вздохнул. Поправил шпагу на поясе — ту самую, незнакомую, которая оказалась у него неизвестно откуда. Она всё ещё была тяжёлой. Всё ещё чужой. Но рука уже привыкала к её весу.

— Я готов, — сказал он. — Идёмте уже. А то я передумаю.

Книггер кивнул. Развернулся — его длинные руки почти касались пола, когда он шёл, — и шагнул в проход между стеллажами, которого минуту назад здесь не было.

Генри поклялся бы, что стена была сплошной. Но сейчас между двумя огромными шкафами из чёрного дерева зиял узкий, тёмный коридор, уходящий куда-то вглубь. Из него тянуло холодом и запахом озона — как после грозы, только в сотню раз сильнее.

— Ты чувствуешь? — спросил Генри у Клери.

— Всё, — ответила она. — Я чувствую всё.

И они шагнули.

Первые несколько минут Генри думал, что они всё ещё в подвале. Каменный пол под ногами был ровным, холодным, и серебристый свет факелов выхватывал из мрака всё те же стены — серые, шершавые, покрытые паутиной, которой было не меньше ста лет.

Но потом пол под ногами исчез.

Генри не упал. Он просто перестал чувствовать опору — и при этом не рухнул в бездну. Его ноги продолжали делать шаги, и каждый шаг приходился на пустоту, но пустота держала. Как застывшая смола. Как утренний лёд на луже, который ещё не треснул, но уже хрустит под сапогами.

— Не смотрите вниз, — сказал Книггер из темноты.

Генри посмотрел вниз.

Под ним простиралась бесконечность.

Не темнота — темнота была бы даже уютнее. Под ним были нити. Тысячи, миллионы светящихся нитей, которые тянулись во всех направлениях — вверх, вниз, в стороны, переплетались, расходились, пересекались, создавая узоры, для которых не было названий в человеческом языке. Нити были разного цвета — серебряные, золотые, багровые, чёрные, — и каждая пульсировала, как живая, как сердце, как песня, которую можно не слышать, но чувствовать всем телом.

Одни нити были толстыми, как канаты, — они держали целые миры. Другие — тонкими, как волосы, — они принадлежали отдельным людям, их жизням, их выборам.

Генри видел, как одна из тонких нитей дрогнула — и где-то далеко, за пределами Пустоты, родился ребёнок. Другая оборвалась — и кто-то умер.

— Что это? — прошептал Генри, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота. Он не боялся высоты — он боялся масштаба. Боялся осознать, что всё, во что он верил — жизнь, судьба, случайность — на самом деле было вот этим. Нитями. Узлами. Плетением.

— Пустота, — ответил Книггер. — И одновременно — всё. Здесь сходятся все дороги, которые когда-либо открывали Ходящие. Каждая нить — чей-то путь. Чей-то выбор. Чья-то жизнь, переплетённая с другими.

— А это? — спросила Клери, указывая в сторону.

Генри посмотрел. Там, вдали — насколько вообще можно было судить о расстоянии в этом месте без ориентиров — висело пятно. Пятно густой, непроглядной черноты, которая не была просто отсутствием света. Она была плотной, почти осязаемой, как засохшая кровь на ране. И из этой черноты торчали обрывки нитей — рваные, потухшие, похожие на перебитые струны рояля, на котором больше никто не играет.

— Там, — сказал Книггер. Его голос дрогнул. — Там застряла Амелия.

— Это похоже на рану, — тихо сказал Генри.

— Потому что это рана, мальчик. Рана в самой ткани миров. И она не затянется сама, — Книггер перевёл взгляд на Клери. — Её нанёс Кассиан.

— Кассиан? — переспросила Клери.

— Он был Ходящим. Когда-то. Самым сильным из всех, кто когда-либо открывал двери. Но сила развращает, дитя. Особенно сила, которой можно брать, не отдавая взамен. Кассиан понял, что может не просто ходить между мирами — он может забирать чужие нити. Вплетать их в себя. Становиться сильнее с каждой украденной жизнью.

— Как чудовище, — сказал Генри.

— Он и стал чудовищем, — согласился Книггер. — Его тело давно умерло. Здесь, в Пустоте, он существует как тень. Как голод. Как желание, которое никогда не насытится. Он не может вырваться в ваш мир — ему нужна Ходящая, которая откроет дверь. Которую он сможет использовать как проводник.

— Поэтому он запер Амелию, — поняла Клери. — Он ждал. Знал, что рано или поздно кто-то придёт её спасать.

— Или она сама вырвется. Но Амелия не вырвалась. Она сильнее, чем он думал, — Книггер почти улыбнулся. — Она спрятала часть своего дара. Самую важную часть. Ту, что позволяет выбирать. Кассиан получил её силу — но не получил права ею распоряжаться. Он может питаться чужими жизнями, но не может управлять нитями.

— А я могу? — спросила Клери.

— Ты должна будешь научиться. Быстро. Потому что если Кассиан поймёт, что ты пришла за тем, что он считает своим… — Книггер не договорил.

— Он придёт за мной, — закончила Клери.

— Он уже идёт, — сказал Генри.

Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Просто почувствовал — спиной, затылком, тем местом между лопаток, которое всегда холодеет перед опасностью. Пустота вокруг них изменилась. Нити, которые спокойно пульсировали секунду назад, вдруг задрожали — и некоторые из них начали темнеть.

— Бежим, — сказал Книггер. — Бежим сейчас же.

— Куда? — спросила Клери.

Хранитель указал длинным пальцем в сторону — туда, где в полумраке серебристого света виднелся едва заметный просвет. Не дверь. Не арку. Просто… место, где нити расступались, освобождая небольшую полянку посреди бесконечного переплетения.

— Там убежище. Станция. Место, где останавливались Ходящие в долгих переходах. Кассиан туда не сунется — там слишком много старых следов. Его собственных в том числе.

— Он боится своих следов? — спросил Генри, уже переходя на бег.

— Он боится воспоминаний, — ответил Книггер, семеня рядом. — Боится того, кем был когда-то. До того, как стал чудовищем.

Они бежали по невидимой поверхности, и нити свистели под ногами, как струны, по которым ударили смычком. Генри не оглядывался — он боялся увидеть, что тьма за их спинами становится гуще. Быстрее.

Они влетели в просвет — и Генри на секунду ослеп.

Внутри убежища было светло. Не серебристо, как от факелов, а тёплым, жёлтоватым светом, похожим на тот, что дают керосиновые лампы в его комнате по вечерам.

Это было маленькое помещение — круглая комната, обставленная так, будто здесь жили и ждали. Вдоль стен стояли кресла: одно — из тёмного бархата с золотыми кистями, другое — плетёное из светящихся прутьев, третье — просто облако, держащее форму сиденья. В углу — железная печка, в которой горел огонь, хотя дымохода не было видно.На стенах — карты. Не географические — другие. На одной была изображена паутина нитей, похожая на ту, что простиралась под ногами. На другой — звезда с множеством лучей, каждый из которых уходил в свой мир.

Книггер захлопнул за ними невидимую дверь — Генри услышал глухой удар, будто захлопнулся тяжёлый сейф, — и рухнул в кресло, тяжело дыша.

— Что это за место? — спросила Клери, оглядываясь. Она не выглядела испуганной — скорее заинтересованной. Как коллекционер, который нашёл новую диковинку в лавке старьёвщика.

— Привал, — сказал Книггер, вытирая пот со лба. Длинные пальцы тряслись. — Раньше Ходящие останавливались здесь, чтобы перевести дух. В Пустоте нет времени, но есть усталость. И если не отдыхать, можно сойти с ума.

— А теперь? — спросил Генри.

— А теперь здесь никто не бывал пятьдесят лет. С тех пор, как Амелия… — Книггер не договорил.

Клери подошла к одному из кресел. Провела рукой по бархату — на пальцах осталась пыль. Но не серая, как обычно, а серебристая, мерцающая.

— Кто-то был здесь до нас, — сказала она. — Недавно.

Книггер поднял голову. Его жёлтые глаза расширились.

— Что ты чувствуешь, дитя?

— Дар, — ответила Клери. Она закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя. — Чужой. Он был здесь. Не Кассиан. Кто-то другой. Такой же, как я. Ходящий.

— Это невозможно, — сказал Книггер. — Все Ходящие, кроме Амелии, давно мертвы. Род Берстонов — последний.

— А если не Берстонов? — спросил Генри.

Книггер и Клери уставились на него.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Клери.

— Вы говорите, что дар передаётся по женской линии. Что Ходящими рождаются только женщины. А если это не так? Если в какой-то семье родился мужчина с этим даром? — Генри пожал плечами. — Я ничего не понимаю в вашей магии. Но в бизнесе отца есть правило: если спрос есть, то будет и предложение. Даже если все говорят, что его не может быть.

Клери задумалась. Генри видел, как в её глазах что-то щёлкает — будто она решает уравнение, которое считала неразрешимым.

— Книггер, — сказала она медленно. — Мужчины в роду Берстонов никогда не проявляли дара?

— Никогда. Дар — это женское. Мать передаёт дочери. Иногда — внучке, если дочь не одарена. Но мужчины…

— А в других родах?

Книггер замолчал. Его длинные уши прижались к голове — жест, который Генри уже научился распознавать как признак сильного волнения.

— Были слухи, — сказал хранитель наконец. — Очень старые слухи. О семье, в которой дар проявился у сына. Но это было давно. До того, как Кассиан начал охотиться на Ходящих. Я думал, эта семья вымерла.

— А если не вымерла? — спросила Клери.

— Если не вымерла — значит, здесь, в Пустоте, есть кто-то, кто мог бы нам помочь, — Книггер встал с кресла, и его глаза загорелись надеждой — той самой, которую Генри видел в них раньше. — Кто-то, кто знает Кассиана. Кто знает его старые пути.

— Или кто-то, кто работает на Кассиана, — мрачно заметил Генри. — Давайте не будем забывать о такой возможности.

— Не будем, — согласилась Клери. — Но и сидеть здесь вечно мы не можем. Книггер, веди нас дальше. К сердцу.

— Прямо сейчас? — переспросил хранитель. — Без отдыха?

— Мы отдохнём там, — Клери кивнула в сторону выхода. — Или не отдохнём вообще. Время не ждёт. Генри, ты как?

— Я уже понял, что со мной никто не советуется, — вздохнул Генри. — Поэтому — идём.

Книггер вздохнул — всем своим маленьким телом, так, что его плечи поднялись и опустились, как крылья — и направился к выходу.

— Только одно, — сказал он, уже взявшись за невидимую ручку. — Если мы встретим в Пустоте того, кто назовётся Ходящим — не доверяйте ему сразу. Особенно если он будет выглядеть как человек. Особенно если он будет молодым и красивым. Особенно если будет предлагать помощь безвозмездно.

— Почему? — спросил Генри.

— Потому что Кассиан тоже когда-то был молодым и красивым, — ответил Книггер. — И он очень хорошо умеет притворяться.

Он открыл дверь — и они шагнули обратно в Пустоту.

На этот раз путь был короче. Или Генри просто перестал замечать время. Пустота вокруг них менялась — серебристый свет факелов выхватывал то обрывки стен, то бесконечные лестницы, ведущие в никуда, то арки, за которыми открывались чужие миры: горы, незнакомые города, моря с водой не голубого, а фиолетового цвета.

Клери шла впереди, и Генри видел, как она меняется. Её движения стали увереннее, взгляд — острее. Она замечала то, что он не замечал: дрожание нити вдалеке, изменение цвета света, едва уловимый запах, который приносил ветер из неоткуда.

— Ты видишь дорогу? — спросил он.

— Дар видит, — ответила Книггер вместо неё. — Он ведёт её. Как компас. Как голос крови.

— И далеко нам ещё?

Книггер остановился.

Они стояли на краю обрыва — если это слово вообще применимо к месту, где нет ни земли, ни неба, ни верха, ни низа. Просто — обрыв. Бездна, которая была больше и глубже любой другой бездны, которую Генри мог вообразить.

А в центре этой бездны висело нечто.

Не клубок. Не сердце. Не узел.

Нечто, что было всем сразу.

Генри видел нити — тысячи, миллионы нитей, вплетённых в одну тугую, пульсирующую массу. Она дышала. Она жила. Из неё доносились голоса — шёпот, крики, молитвы, проклятия. Все сразу. И ни одного по отдельности.

— Что это? — прошептал Генри.

— Сердце Кассиана, — сказал Книггер. — Мы пришли.

Клери шагнула вперёд. К самому краю.

— Амелия, — прошептала она в пустоту. — Я здесь. Я пришла.

Тишина.

А потом из пульсирующей массы донёсся голос. Слабый, далёкий, но узнаваемый — потому что это был голос, который Клери слышала каждое утро, когда смотрелась в зеркало.

— Ты опоздала, дитя, — сказала Амелия Берстон.

— Я знаю, — ответила Клери. — Прости.

— Простить? — В голосе прорезалась усмешка — старая, надтреснутая, но живая. — Прощать не за что. Ты пришла. Это главное. Остальное — пустяки.

— Как мне тебя вытащить? — спросила Клери.

— Вытащить? — Амелия рассмеялась. Глухо, надрывно, как умирающий орган в заброшенной церкви. — Дитя, меня нельзя вытащить. Я здесь слишком долго. Я стала частью этого сердца. Но я могу отдать тебе свой дар. Можешь распутать узел. И тогда Кассиан падёт. А твоя семья вернётся.

— А ты?

Амелия помолчала.

— Я умру по-настоящему, — сказала она. — Наконец-то.

Клери закрыла глаза. Генри видел, как дрожат её плечи — всего секунду, а потом она взяла себя в руки. Взяла так же, как всегда — сжала волю в кулак и заставила себя дышать ровно.

— Я сделаю это, — сказала она.

— Знаю, — ответила Амелия. — Потому что ты — моя внучка. И потому что у тебя есть то, чего не было у меня.

— Что?

— Тот, кто держит твою руку, — голос Амелии стал мягче. — Не отпускай его, Клери. Такие не часто встречаются.

Клери обернулась. Генри стоял в двух шагах, уже протянув руку.

— Я не отпущу, — сказал он.

— Тогда идём, — Клери взяла его за руку. — Что бы ни ждало нас внутри.