Эскапизм

Глава 10. Душа. Часть 2

Все исчезло. Стук часов в углу. Дыхание людей. Гул катушек аппарата Маркони. Даже шум собственной крови в ушах замолчал. Пространство вокруг будто вырезали скальпелем, оставив вакуумную, могильную тишину, которая давила на барабанные перепонки физической тяжестью.

А затем начался шепот.

Шепот исходил не от людей. От самих объектов комнаты.

Старинное бархатное кресло, в котором сидела леди Флетчер, скрипнуло интонациями умершей горничной, молящей о пощаде перед тем, как её выбросили на улицу. Портрет прадеда Лорда на стене шевельнул губами, и из рамы потекли древние, бессвязные проклятия на языке, которого никто не знал, но все понимали. Стены гудели предсмертными хрипами рабочих, которые клали этот кирпич столетия назад, умирая от чахотки и голода.

Особняк ожил. Дом превратился в хор умирающих, чьи голоса запечатлелись в камне и дереве.

Гости заметались. Кто-то закрывал уши руками, но шепот проникал сквозь пальцы, звуча прямо в голове, вибрируя в костях.

— Остановите это! — крикнул банкир Грейнджер, но выкрик потерялся в гуле стен.

Самый страшный момент наступил, когда рот виконта Артура открылся сам собой.

Челюсть виконта растянулась в неестественной, кукольной гримасе, ломая связки. Из его горла, обходя волю хозяина тела, вырвался чужой, глухой, булькающий голос. Голос звучал знакомо, болезненно близко, но искаженно временем и смертью.

— Ты предал кровь свою — булькали слова, исходящие из горла молодого аристократа. — Ты предал

Артур попытался захлопнуть рот руками, но пальцы не слушались, двигаясь вяло, словно чужие марионеточные конечности. Глаза юноши закатились, показывая только белки. По залу пробежал нервный, истеричный смешок, мгновенно подавленный ужасом. Марта тихо скулила рядом со мной, уткнувшись лицом в стол, пытаясь заглушить крики стен.

Ньярлатхотеп мягко, почти нежно закрыл Книгу.

Щелчок переплета прозвучал как выстрел револьвера.

Шепот оборвался так же резко, как начался.

Тишина вернулась, но теперь звонкая от ужаса, натянутая, как струна, готовая лопнуть.

Ньярлатхотеп достал белый платок и начал протирать лезвие тесла с невозмутимостью хирурга после сложной операции.

— Какое непослушное железо, — заметил, бросая взгляд на Лорда Блэквуда, который сидел, широко раскрыв глаза, и не мог пошевелиться. — Возвращает голос всему, что обещало молчать вечно. Дом помнит всё, милорды. Даже то, что вы хотели забыть в самых темных углах своей совести.

Насмешливо посмотрел на Лорда.

— Теперь Вы слышите то, что заказывали?

Элизабет чувствует, как стены комнаты сжимаются, словно легкие огромного зверя. Шепот мертвых проникает под кожу, вызывая физическую тошноту. Юная леди ошеломленно понимает: люди заперты не в комнате. Они заперты внутри живого организма, который ненавидит гостей за сам факт существования. Безопасности нет. Ни в тишине, ни в крике. Особняк стал их тюремщиком, палачом и судьей. И в этом осознании рождается странное, фаталистическое спокойствие: если Дом жив, значит, у него есть воля. А если есть воля, значит, можно договориться. Страх уступает место холодному, расчетливому ожиданию.

Мне не нравится все это. Хватит. Это перебор.

Люди на грани паники, готовые бежать, ломая мебель и друг друга. Лорд Блэквуд, чувствуя, как его авторитет тает вместе с ледяным потом на лбу, резко ударяет кулаком по столу.

— Довольно! — рявкает, обращаясь к Ньярлатхотепу, который спокойно наблюдает за нарастающим хаосом. — Люди теряют контроль из-за вашей нерешительности! Продолжайте чтение! Исполните следующий этап — «Слияние Эфира»! Десятая страница. Я требую результата, а не этих театральных эффектов!

Ньярлатхотеп медленно поднял руку. Один палец лег на губы. Жест вышел настолько спокойным, что контрастировал с дрожью Лорда.

— Милорд настаивает? — спросил невозмутимо. — Но помните: эфир не терпит раздробленности. Если вы хотите видеть, вам нужно стать единым телом.

Египтянин сделал шаг в центр комнаты. Гости, готовые бежать или ломать мебель, замерли под его взглядом. Движения медиума были плавными, гипнотическими, словно он плыл сквозь воздух, а не шел по паркету.

— Вы разрознены, — изрек Ньярлатхотеп. Слова звучали монотонно, низко, идеально совпадая с ритмом учащенного сердцебиения каждого присутствующего. Медиум не кричал, но фразы проникали в мозг, навязывая свой темп. Тук-тук. Тук-тук. — Ваш страх хаотичен. Он рассеивает сигнал. Чтобы увидеть Истину, вы должны стать Единым Целым.

Медиум протянул руки к кругу.

— Сожмите руки крепче! Не отпускайте соседа! Позвольте эфиру соединить ваши умы. Страх одного станет страхом всех. Боль одного — болью всех. Только так мы сможем пройти дальше.

Гости инстинктивно сжали пальцы друг друга. Костяшки побелели. Паника не исчезла, но была загнана внутрь, спрессована в плотный, холодный комок.

Ньярлатхотеп начал петь.

Низкое, вибрирующее гудение на языке, которого не существовало в человеческой истории. Звуки не имели смысла, но ритм идеален. Ритм захватывает дыхание, замедляет пульс, синхронизируя биение сердец всех присутствующих в один общий, тяжелый барабанный бой.

Я чувствую, как моя собственная сердечная мышца начинает подстраиваться под чужой ритм. Это опасно. В висках нарастает давление, словно кто-то накачивает воздух в голову. Звуки зала сливаются в единый гул. Я пытаюсь сосредоточиться, отгородиться ментальным щитом, но внешняя волна слишком мощная. Мощь не атакует разум напрямую — она размывает границы. Мне трудно дышать. Необходимо срочно дистанцироваться.

С усилием разжимаю руки, разрывая круг, и медленно встаю из-за стола. Колени подгибаются, но я заставляю себя сделать шаг, затем другой, отходя к дальней колонне. Полимер на спине реагирует на изменение поля, становясь тяжелее. Прислонившись к холодному камню, я наблюдаю за происходящим со стороны.

И происходит сбой.

Все гости одновременно моргают. Синхронно. Как один механизм.

Все делают вдох в одну секунду. С одинаковым, свистящим звуком в легких.

Лорд Блэквуд дергается; глаза широко распахиваются, и в них вспыхивает не привычное аристократическое высокомерие, а дикий, животный ужас. Лорд смотрит на лакея у двери так, будто тот держит нож у его горла. Лакей, в свою очередь, бледнеет и хватается за грудь, словно ему не хватает воздуха.

Доктор вскрикивает — не своим голосом, а каким-то сдавленным хрипом, и хватается за ребра, корчась от боли, которой на самом деле нет. Инженер неподалеку закрывает лицо руками, плечи юноши трясутся в беззвучных рыданиях, хотя минуту назад он был холоден и расчетлив.

Мы не просто реагируем. Мы заражаемся.

Мало мне было видений одной Элизабет Я чувствую происходящее всей кожей, даже находясь в нескольких шагах. Воздух между людьми становится плотным, электрическим. Мои собственные мысли начинают путаться. На долю секунды мне кажется, что я вижу не свои руки, а чьи-то чужие, покрытые старческими пятнами. Мне слышится чужой шепот внутри моей головы — обрывки фраз, чужие страхи, чужая вина. Это не чтение мыслей. Это информационный шум, цунами чужих эмоций, которое смывает индивидуальность.

Мы стонем в унисон. Лица искажаются одинаковой гримасой — смесью боли и странного, нездорового экстаза.

Тени в углах комнаты для всех будто оживают. Я вижу, как виконт отшатывается от пустого места, словно там стоит чудовище. Как кузины Элизабет хватают друг друга за руки, глядя в одну точку с выражением общего, разделяемого ужаса.

Мы больше не отдельные личности. Мы — единый организм, реагирующий на одни и те же стимулы. «Я» каждого растворяется в коллективном бреде.

Ньярлатхотеп стоит в центре нездорового круга, дирижируя судорожными вздохами, как оркестром.

— Вы так хотели единения, — думает египетский профессор, и его мысли рождаются прямо у меня в голове, перекрывая родной внутренний монолог. — Но человеческий разум — слишком хрупкая чаша. Вы треснули. И теперь через трещины просачивается ОН.

Элизабет чувствует, как сознание растекается, смешиваясь с сознанием Марты, Артура, Беатрис. Границы личностей стираются, словно акварель под дождем. Юная леди больше не знает, где заканчивается она и начинается комната. Ей кажется, что она — часть этого хора теней, часть этого живого Дома. Сопротивление становится невозможным, потому что не остается отдельного «Я», которое могло бы решить сопротивляться. Элизабет теперь часть потока, часть единой дрожащей массы страха и ожидания. И в этом единении есть что-то ужасное, но и нечто сладостное, словно погружение в теплую, темную воду забвения, где нет больше одиночества, только общее, колоссальное ожидание конца.

Индивидуальность уничтожена. Гости находятся в состоянии глубокого транса, полностью подконтрольные воле Ньярлатхотепа. Энергетический потенциал группы достигает максимума. Книга Мертвых на столе пульсирует, нагреваясь; иероглифы на страницах светятся тусклым, багровым светом, словно раскаленные угли.

Лорд Блэквуд, присоединяясь к общему трансу, бормочет что-то неразборчивое. Глаза устроителя вечера стеклянные, устремленные в пустоту. Руки судорожно сжимают край стола, пальцы побелели от напряжения. Лорд что-то шепчет, повторяя одно и то же слово, как заклинание. Я не могу разобрать слов, но по движению губ и напряжению мышц лица понимаю: он цепляется за последнюю надежду.

Ньярлатхотеп улыбается. Улыбка мягкая, понимающая, но в ней нет ничего человеческого. Медиум медленно поворачивается и указывает длинным, бледным пальцем на большое викторианское трюмо в углу комнаты.

— Зеркало, — произносит тихо, но каждое слово отдается громом в тишине зала. — Единственное место, где правда не имеет веса. Посмотрите туда. Там ваша судьба.

Я прислонился к колонне, плотнее прижался к ней спиной. Полимер вибрирует, реагируя на колоссальный выброс энергии. Моя голова раскалывается от перегрузки. Я вижу, как эфирные нити сплетаются в единый кокон вокруг Ньярлатхотепа.

Тошнота. Дезориентация.

Элизабет осталась сидеть за столом. Блестящие глаза широко открыты. Девушка смотрит на зеркало. Во взгляде нет страха. Как и прежде, только холодное, расчетливое любопытство.

Я чувствую жар связи с британкой, который становится всё тоньше, словно нить вот-вот оборвется. Но дверь уже открыта.

Ньярлатхотеп делает шаг к зеркалу. Тени за его спиной вытягиваются.

— Смотрите, — шепчет искуситель. — Смотрите на себя настоящих.

И в зеркале отражается не комната. А бесконечная, черная пустыня под звездами, которых нет на небе Земли. И среди звезд — Око. Огромный, желтый, немигающий глаз, который смотрит прямо на нас.

Глава 11. Шум. Часть 1

Воздух в гостиной густеет, становясь вязким, как остывающий воск. Свечи больше не горят — их пламя застыло мертвенно-зелеными каплями, висящими в неподвижности, словно глаза слепых существ. Тишина давит на барабанные перепонки тяжелее любого крика.

Ритм пения Ньярлатхотепа достигает апогея. Сердца всех присутствующих бьются как одно целое. Мысли сливаются в единый поток страха и ожидания. Гости стоят, сцепившись руками, неподвижные, застывшие в коллективном экстазе ужаса.

Лорд Блэквуд, находясь в центре круга, чувствует, как сила течет по его венам. Надменный аристократ ошибочно принимает прилив чужой энергии за проявление собственной власти.

— Теперь! — кричит властно, и крик, эхом отражается в головах всех остальных. — Закрепим результат! Зеркало!

Лорд хватает серебряную шпагу, лежащую на столе. Металл кажется ему раскаленным, хотя воздух вокруг был ледяным. Гости инстинктивно напрягают руки, поддерживая лорда усилием своей общей воли. Людей связывает круг, и любое движение Лорда ощущается каждым как свое.

Ньярлатхотеп по-прежнему наблюдает, слегка склонив голову.

— Милорд спешит, — заметил медиум тихо, и слова пронеслись сквозь общий гул в ушах гостей. — Но помните: защита работает в обе стороны. Вы запираете здесь нас, но и себя тоже.

Лорд игнорирует предупреждение. Ослепленный властью над хором душ, гордец шагает к огромному викторианскому трюмо. Шаги тяжелые, гипнотические, каждый удар каблука отдается эхом в телах соседей.

Решительно проводит шпагой в воздухе перед зеркалом.

Движение вышло резким, почти судорожным. Линия, начертанная клинком, засветилась фиолетовым огнем, пахнущим озоном и гниющими лилиями. Пентаграмма замкнулась.

В этот миг связь между гостями оборвалась с рывком, словно перерезали струну.

Тишина обрушилась на комнату мгновенно и жестоко.

Поверхность зеркала зарябила.

Я моргнул, пытаясь стряхнуть остаточное головокружение от разрыва связи, но стены Особняка начали таять. Они растворялись, как сахар в кипятке, обнажая за собой темную, пульсирующую пустоту.

Ньярлатхотеп мягко, но уверенно взял Лорда за запястье, заставляя опустить шпагу. Лезвие упало на пол со звоном, который прозвучал одиноко и жалко в этой новой тишине.

— Милорд, Вы были слишком сильны в своем намерении, — прокомментировал медиум. Теперь его голос звучал индивидуально, четко, без того коллективного эха, которое только что связывало людей. — Эфир показал нам не защиту, а то, что ждет за порогом времени. Прекрасный опыт, не правда ли?

Египтянин вернулся к столу и открыл Книгу Мертвых. Иероглифы вспыхнули багровым светом, пульсируя в такт биению наших сердец, которые теперь снова бились вразнобой, сбивчиво и испуганно.

— Вглядитесь в суть, — произнес Ньярлатхотеп, указывая пальцем на страницу.

Стены гостиной визуально растворились окончательно. Паркет под ногами превратился в черный, зыбучий песок, который медленно засасывал обувь. Потолок исчез, открывая бесконечную космическую пустоту с фиолетовыми звездами, расположенными в неправильных, ломающих геометрию фигурах.

Гости как и впредь сидели в своих креслах, но ноги теперь висели над бездной. Сквозь места, где раньше виднелись стены, начала проходить бесконечная процессия серых, полупрозрачных теней умерших. Призраки шли молча, тысячами, миллионами, проходя прямо сквозь мебель и людей, оставляя после себя след абсолютного холода.

Меня пробивало ледяным холодом при каждом прохождении тени. Это был не ветер. Это было отсутствие жизни.

Лорд Блэквуд закрыл лицо руками, его плечи сотрясались от немых рыков. Аристократ остекленело смотрел в пустоту, челюсть свисала. Магия, технологии, разум — всё отключилось. Остался только первобытный ужас.

Но вдруг Лорд выпрямился. Снял руки с лица. В мутных глазах не осталось страха. Только одержимость. Только желание доказать, что все работает. Что его деньги и воля по-прежнему имеют значение.

— Зафиксируйте это! — хрипло гарккнул он, обращаясь к Ньярлатхотепу, хотя тот стоял спиной. — Я хочу услышать этот момент! Я хочу оставить запись!

Ньярлатхотеп медленно повернулся.

— Вы уверены, милорд? Запись может исказить восприятие.

— Делайте! — приказал Блэквуд. Лорд сам подошел к массивному латунному аппарату на столике у зеркала. Руки его дрожали, но движения оставались решительными. Сам раскрутил ручку пружины, чувствуя сопротивление металла. Затем аккуратно установил восковой цилиндр и опустил иглу.

Щелчок механизма прозвучал громко в мертвой тишине.

Игла коснулась воска. Но вместо музыки раздался звук.

Это был не шум ветра. Это был человеческий голос. Голос Лорда Блэквуда.

Но который звучал иначе. Искаженно, сдавленно, будто человек кричал под водой или в глубокой яме, где воздух уже кончился. В крике почти не разобрать слов, только чистый, животный рык, переходящий в булькающий хрип.

— ...не... нет... оно внутри... оно видит... ААААА...

Звук нарастал, становясь пронзительным, режущим острой кромкой барабанные перепонки. Гости инстинктивно сжались, закрывая уши, но звук проникал сквозь пальцы, вибрируя в костях черепа. Это был крик человека, который понимает, что его существование обречено, и пытается выкрикнуть имя спасителя, которого нет.

В момент звукового шока произошла Вспышка Черного Пламени. Мир на секунду стал абсолютно черным и абсолютно белым одновременно, стирая границы между реальностью и кошмаром.

Все замерли. Наступила тишина, оглушительная, натянутая, как тетива.

Элизабет сидит ближе всех к трюмо и завороженно смотрит в зеркало.

В отражении виднеется не она. Там стоит темная, высокая фигура с длинными пальцами, которая молча улыбается девушке.

И Элизабет отвечает той же улыбкой.

Тут мой разум дает сбой. Реальность опять расслаивается.

Сначала я вижу только физическую оболочку. Элизабет медленно поднимается. Движения плавные, лишенные человеческой судорожности. Идет к зеркалу. Гости замерли. Красиво. Холодно. Идеально.

Но затем в голову врезается визг.

Не звук. Ощущение. Раскаленный гвоздь в висок. Вкус меди во рту. Запах сырости и крови.

Леди Элизабет чувствует, как тяжесть земных оков спадает с её плеч. Не облегчение — а потеря веса, словно гравитация перестала действовать именно на неё. Муслин её платья колышется, хотя в комнате нет ни малейшего дуновения ветра. Ткань колеблется от чего-то иного — от течения энергии, исходящего из зеркала.

За стеклом простирается не комната. Там бесконечная чернота, усеянная фиолетовыми точками, которые не были звездами. Точки не мерцают. Они смотрят.

Черный песок под её ногами в отражении выглядит мягким, приглашающим. Он не обжигает. Он обнимает.

Тени, древние и нежные, вырисовываются в этой темноте. Силуэты без лиц, с длинными, плавными линиями, напоминающими дым или воду. Они протягивают к ней руки — холодные, бархатистые, полупрозрачные.

Девушка не испытывает страха. Страх остался там, за спиной, вместе с криками гостей и запахом озона. Здесь царит благоговение. Трепет перед чем-то огромным, тихим и абсолютно честным. Плоть ощущается теперь грязным мешком, мешающим видеть истину. Душа рвется наружу, тянется к этим фиолетовым глазам в пустоте.

Элизабет сделала шаг.

Не вперед. А внутрь.

Её нога коснулась стекла, и то пропустило её, как вода. Холод пронзил тело, но он был сладким. Она шагнула в бессмертие, оставляя позади мир лжи и шума.

Но в этот же миг реальность дала трещину.

Образ идущей девушки наложился на зал, создавая жуткую двойственность. Поверх её спокойного лица проступило другое выражение: рот, растянутый в немом крике, глаза, вытаращенные от ужаса. Стены комнаты на секунду превратились в черное стекло, а сама Элизабет оказалась подвешенной в воздухе, неподвижной, как бабочка в коллекции. Из темноты за её спиной тянулись тонкие, бледные нити, впиваясь в её шею и запястья.

Я видел это ясно.

Сквозь слой иллюзии пробивалась истина.

От груди Элизабет, прямо сквозь ткань платья, уходила толстая, пульсирующая нить,. что напоминала кабель, сплетенный из данных и эфира, светящийся тусклым синим огнем. Нить уходила вниз, в подземелья.

Это якорь. Эфир Я не дам тебе утонуть.

Напряжение всех проводящих точек сразу. Грубой силой. Послать импульс в эфир

Нить дрогнула. Боль ударила в висок. Нить стала жестче.

Что ж. Грубая сила, помноженная на сотню. Нож, смазанный и заряженный эфиром.

Разрез.

ХРУСТ. Нить лопнула частично.

Настоящая Элизабет начала проваливаться быстрее. Щупальца втягивали её с удвоенной силой.

А в зале девушка продолжала идти. Улыбка не сползала.

Паника бьется в животе. Я ошибся. Я должен был все прекратить еще в самом начале.

Последняя мера: Кольцо Vuoto Nero.

Желание убрать ложь. Создать вакуум. Подмени реальность с той, у которой не существует эфира. Не существует нити. Не существует ничего. Прошу

Черный камень в кольце исчез. А следом за ним - исчезла и нить.

В слое боли настоящая Элизабет срывается вниз. Крик обрывается. Темнота смыкается.

Юная леди чувствует, как последние нити рвутся. Девушка летит вниз, в холодную вечность. Её сознание гаснет, погружаясь в вязкую тьму. Она одна. Навсегда