Повар. Назад в СССР 85 год Том 6

Глава 1

Крайнов в президиуме подался вперёд и обвёл собравшихся взглядом: теперь, мол, кто-нибудь усмехнётся или замешкается.

Но первой поднялась рука Веретенникова.

Веретенников был профоргом ведомственного треста и представлял здесь свою столовую. Крупный, рыжий, с голосом как у бас-гитары. Он сидел слева от меня, в первом ряду. Он не оглядывался на Крайнова. Он смотрел прямо на председателя. — За! — рявкнул он, стукнув ладонью по столу. Без сомнений.

Его пример заразил других. Следующей подняла руку женщина в белом колпаке — заведующая соседней столовой, одна из тех, кто вчера прислал вклад на общий обед. Она знала цену порядка. — За, — подхватила она, уже не отрывая взгляда от председателя.

Затем поднялся молодой парень из столовой №2, мой ученик на мастер-классах. Потом старик из профсоюза соседней столовой. Руки шли вверх одна за другой, как всходы зелени после дождя.

Остался один человек. Представитель «Зари», ресторана, где работал Пасека и который считался вотчиной Крайнова. Он сидел прямо, сцепив пальцы на коленях. Лицо каменное. Он смотрел куда-то перед собой.

— Гражданин, ваша позиция? — председатель отложил протокол в сторону и повернулся к последнему голосующему.

Мужчина из «Зари» медленно поднял голову. Посмотрел на меня. В его взгляде не читалось враждебности — только скука и усталость. — Против, — произнёс он ровно, не меняя позы; пальцы так и остались замком на коленях.

Один голос против. Шесть за.

— Решение принято, — быстро пробормотал секретарь, записывая в протокол. — Команда столовой №4 допущена к конкурсу. Распределение обязанностей и решение по письму внесены в протокол.

По залу прошёл выдох. Люди откинулись на спинки стульев, заговорили с соседями. Напряжение спало, оставив после себя лёгкий гул удовлетворения. Смотрели на меня. Не как на просителя. Как на равного. Или как на того, кому они должны.

— Благодарю за доверие, товарищи. Я не подведу. — Я поклонился и выпрямился.

Крайнов в президиуме зааплодировал — три медленных, сухих хлопка. — Поздравляю, — протянул Крайнов на весь зал, продолжая аплодировать и не сводя с меня глаз. — Шесть к одному. Посмотрим, как ты споешь на смотре.

Витька вернулся, когда мы получили допуск. Он сел напротив, достал карандаш и стал водить им по обрывку меню, рассказывая рывками.

— Началось с мойки, — сказал он, проводя карандашом первую жирную черту по обрывку. — Меня поставили мыть автохолодильник в разгрузочной ДК, куда «Заря» свозила запас. Мыло жирное, скользкое, вода еле тёплая, тонкой струйкой. Тер щёткой дно металлического короба, руки свело, спину ломило. Молчал: я же грузчик-суточник, нанятый на разгрузку перед смотром. На мальчишку в замусоленном комбинезоне никто и не смотрел. Мебель — и всё.

— Давай по порядку, — сказал я, придвинув к себе обрывок меню и проведя пальцем по обводкам колонок.

— Домыл, вылез, лоб рукавом вытер. — Он прижал обрывок и чиркнул карандашом. — А рампа гудит. Грузовики с продуктовым заказом «Зари» подъезжают один за другим — ящики, сетки, коробки. Всё лучшее, что по блату достать можно. Я мимо склада прошёл, будто курить иду. Отошёл к доске заказов — той самой магнитной, с планом распределения по цехам. Обычно на ней пыль да пара засохших ценников. А она пустая. Слишком пустая.

Я подправил ладонью уголок обрывка меню, чтобы Витьке было сподручнее писать. Пустая доска сама по себе — веха, отметка, которую ставят перед большим движением. Тот, кто снимает с неё план перед смотром, не любит лишних глаз и лишних бумаг в открытом виде.

— Оглянулся. Охранника нет — в туалет ушёл или сам закурил. Подошёл. На нижней полке, под пустыми ящиками, стопка накладных. Обычные бухгалтерские копии, серые, скучные. Беру верхнюю. — Он постучал карандашом по обрывку и стал выводить на его обороте цифры, одну под другой. — Курица разделанная — 50 кг. Рыба судак — 30 кг. Масло сливочное высшего сорта — 10 кг. И на каждой отметка: «банкет, 50 человек».

— Курица пятьдесят, судак тридцать, масло десять, — я придвинулся ближе, ожидая продолжения. — Сходится.

— Беру следующую, — он загнул второй уголок, отсчитывая по одному. — Те же позиции. Ещё одну — то же самое. Я по твоей математике в уме прикинул: на банкет нужно ровно столько, сколько в первой. А всего их три. Три партии по 50 человек — и две лишние.

— Даты? — спросил я, уже вытягивая руку за обрывком.

— Одним днём датированы. Продукты высшей категории, дефицит — просто так такое не привезёшь. Меня тут холодом обдало. — Витька оглянулся, перевёл дух и убрал карандаш за ухо. — Две лишние партии. Либо страховка, либо подмена.

Он рассказал, как переписывал номера партий и объёмы на оборот меню, дважды сверял цифры, потом аккуратно вернул накладные на полку и придавил пустым ящиком, чтобы они не съехали.

— А бумажка — вот она, тебе, — закончил Витька и вложил мне в ладонь обрывок меню, исписанный номерами партий и объёмами. Я сел и разложил его рассказ в одну картину.

Витька ещё отирал влажный лоб, а из зала уже тянуло духотой и шумом голосов.

Я вышел из-под света софитов, чтобы проверить команду. — Пропуск в служебную зону не дали, — Зоя перехватила меня за локоть в двух шагах от выхода и чуть качнула головой.

— Мне нужен технолог подачи. Зоя Минеева, — я развернулся к секретарю и опёрся ладонью о столешницу; тот всё ещё сидел на месте, бледный и растерянный.

— В составе участников только повара… — Секретарь затравленно посмотрел на председателя и беспомощно развёл ладонями над протоколом.

— В составе команды участника разрешается наличие технолога, если участник ведёт экспериментальную деятельность, — перебил я, не дав секретарю договорить, и сам придвинул стул ближе к его столу. Минеева уже значилась в принятой заявке как помощница подачи. Час назад комиссия проголосовала за состав, а секретарь опять пытался превратить её в постороннюю.

— Проверьте её строку. И только что записанный протокол. Или вы меняете решение зала, пока люди выходят в коридор? — я достал дубликат заявки и положил его перед Тетериным, развернув нужную строку в его сторону и придвинув записанный протокол.

Тетерин взял бумагу двумя пальцами, как дохлую крысу. Прочитал. Челюсти сжались. Бумага настоящая. Отклонить её — выказать незнание внутренних нормативов треста. Признать — впустить легального человека туда, куда пускают только своих.

— Технолог… подачи… — прочитал он вслух, ведя пальцем по строке и запинаясь на каждом слове. Оно ему не нравилось. — Принять к сведению. Пропуск оформить в стандартном порядке. — Тетерин откинулся на спинку кресла и махнул рукой секретарю, будто отсекая дальнейший разговор.

Минеева забрала свой пластиковый бейдж. На нём красовалась фотография, сделанная сегодня утром, и должность: «Технолог подачи. Столовая №4». Она кивнула мне. Без слов. Но в её глазах плясали искры. Теперь она в игре. Легально.

Жеребьёвка слотов была последней каплей в чаше терпения.

Председатель оставил бумажки с номерами в коробке до начала вытягивания. Семь номеров для семи столовых. — Порядок выступления определяется жребием. — Председатель показал бумажки и вернул их в коробку, затем перемешал перед первым тянущим.

Крайнов наблюдал за этим процессом с интересом художника, выбирающего фон для портрета.

Вытянул бумажку и развернул. Цифра 7. Последний слот. После всех.

В зале охнули. Некоторые участники переглянулись. Выступать последним — значит быть последним, кого слышит комиссия. К тому моменту, когда начнут судить меня, все будут сыты, уставшие и раздражённые долгим ожиданием. Первые шесть столовых дадут им еду. Седьмому придётся заставить их снова потянуться к тарелке — после мяса, соусов и десертов.

Крайнов поднялся. — Поздравляю, коллега Лагутин. Вам выпал почётный финальный слот. Готовить для уже насытившихся судей — это искусство, доступное не каждому. Мы надеемся на вашу выдержку. — Крайнов наклонился ко мне и напутственно сжал кулак, глядя на меня в первом ряду.

Улыбка была широкой. Победной. Разведка ещё накануне называла седьмой номер, и жребий лёг точно в её прогноз — угроза подтвердилась в полный рост. Знать заранее и стоять под этим номером — разные вещи: раздражение поднималось горлом, и его приходилось держать за зубами, пока по залу расходится шёпот.

От бумажки перевёл взгляд на Крайнова и дальше, в зал. Люди смотрели на меня. Веретенников хмурился. У Зои спина была прямой. Лодкин держал руку у кармана — я видел только движение ткани.

Если я покажу злость — я проиграю. Если покажу страх — меня сожрут. Нужно показать другое. Нужно показать голод.

— Благодарю вас, Ипполит Сергеевич, — я сложил бумажку по линиям сгиба, тщательно совместив края, и разровнял её на ладони, глядя прямо в глаза Крайнову. — Это лучший жребий для повара. Когда люди сыты, они начинают ценить не количество, а качество. Когда они устали, они замечают детали, которые раньше пропускали. Я буду готовить не для их желудка. Я буду готовить для их памяти.

Тишина.

Крайнов перестал улыбаться. На секунду.

Одна тактика пока держалась: идти в контраст банкету, против жира, сладости и тяжёлого покоя, которые оставит после себя Пасека. Но как заставить сытых, уставших людей потянуться к тарелке — на этот вопрос у меня ответа ещё не было.

— Идём. У нас есть два часа, чтобы превратить их усталость в любопытство. — Я повернулся к команде, махнул на выход и шагнул первым между рядов стульев.

Мы вышли из зала. Двери захлопнулись, отсекая гул толпы. В коридоре пахло дезодорантом и старой краской.

— Ты уверен? — Лодкин подстроился под мой шаг, тяжело дышал и понизил голос, оглядываясь на двери зала. — После Пасеки… там будет запах жареного мяса и вина. Перебить это сложно.

— Не будем перебивать, — я поправил воротник и зашагал дальше по пахнущему краской коридору. — Будем дополнять.

Зоя шла позади. Её шаги были бесшумны. — Марк, — она вдруг поравнялась со мной и сбавила шаг, не отставая.

Остановившись, обернулся. Она стояла, держа в руках папку с рецептами. Свет из окна падал на её профиль. — Ты сказал «для их памяти». Это верно. — Она переложила папку с рецептами под мышку и повернулась ко мне. — Память вкуса живёт дольше, чем память сытости.

Я кивнул. — Именно поэтому, — я развернул сложенную вчетверо бумажку номер семь, снова сложил её вдвое и подержал на ладони, — я благодарен за последний слот.

Мы спустились в выделенную нам подсобку при конкурсной кухне ДК. Дверь закрылась за нами. Внутри было темно и холодно, но знакомые запахи специй и металла успокаивали.

Два часа, последний слот, сытая комиссия. Перебирая в уме наши заготовки, я впервые за весь день почувствовал азарт: теперь исход зависел и от того, что мы приготовим, а не только от чужих бумаг.

Подсобка при конкурсной кухне ДК пахла сырым мясом, мокрой тряпкой и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом человеческого напряжения, когда четверо сидят в тесноте, а снаружи гудит чужая жизнь. Два часа до нашего последнего выхода — другие бригады уже выступали за стеной, и их время уходило, пока мы стояли тут. Времени на раздумья не было — только на действия. У длинной столешницы, заваленной заготовками, я оглядел своих людей. Все пришли сюда, когда правила Крайнова ещё держали нас за дверью. Теперь требовалось оправдать их выбор — блюдом, которое запомнит комиссия.

Парень, раскрасневшийся после беготни по служебным коридорам «Зари», вываливал на стол свои мятые записи с номерами накладных. Его руки дрожали не от страха, а от азарта охотника, который наконец-то загнал дичь.

— Две лишние партии, Марк Сергеевич! — выпалил он, тыча в собственную запись. — Три накладные. Не экземпляры одной — разные номера партий. Каждая на банкет для пятидесяти. Курица, судак, масло. Сколько им людей кормить — сто пятьдесят? По заявке пятьдесят!

Взял его записи и пробежал глазами цифры — выписаны были не только вес, но и номера: сверять надо будет оригиналы, а не судить по нашей бумажке. Числа не совпадали. Пасека — профессионал. Он не мог ошибиться в расчетах. Значит, ошибка была намеренной. Или страховкой.

С перевёрнутого ведра в углу хрипло усмехнулся Лодкин, державший в руках свой нож — «Зарю-1972». Лезвие блестело тускло, как лунная дорожка на чёрной воде.

— Страховка, — сказал он, не поднимая глаз. — Пасека знает, что комиссия будет есть его работу последней перед тобой. К тому времени судьи будут сытыми, уставшими, пресыщенными. Им уже всё равно, какой вкус. У них во рту каша. Ты можешь подать золото, но если они жуют хлеб со сметаной и запивают компотом, твой вкус просто не пробьется через эту стену жира и сахара. Финальный слот — могила для повара. Это статистика. Так всегда бывает на смотрах. Последний всегда проигрывает первому.

Тишина в подсобке стала вязкой. Слова Лодкина резали воздух, как тупой нож режет жилу. Мысли крутились вокруг этой мрачной констатации факта: мы прошли ад, чтобы получить право стоять здесь, и сейчас нам говорят, что место в очереди важнее качества блюда.

Зоя Минеева молчала. Она стояла у раковины, аккуратно складывая салфетки. Идеальные треугольники. Она чуть повернула голову, прислушиваясь к ворчанию старика.

— Значит, надо, чтобы они проголодались, — она сложила салфетку пополам и положила её на стопку у раковины. Голос был тихим, почти шепотом, но в гулкой тишине подсобки он прозвучал как удар колокола.

Все посмотрели на неё. Витька замер с открытым ртом.

Глава 2

— Если они сыты, их обоняние притуплено, — она взяла следующую салфетку и разгладила её на краю раковины. — Но аппетит — зверь живой. Он не умирает от одного обеда. Он требует продолжения. Если мы дадим им запах раньше, чем еду… Если мы сделаем так, что запах будет висеть в зале тяжелее воздуха… Они начнут хотеть. Голод проснется даже у того, кто объелся.

Пока я ещё перебирал возражения Лодкина, находка пришла от Зои — и она ждала, что мы подхватим. Вот ради чего стоило собирать команду: теперь решение приходило с другого края стола.

— Верно, — я подошёл к доске со схемой и пальцем очертил маршрут. — Аромат как авангард. Мы не будем бороться с сытостью вкусом. Мы будем бороться временем и запахом.

— План такой. Мы подаём горячим. Очень горячим. Блюда, которые дают максимальный пар и аромат при остывании. Первым ходом — лёгкое, возбуждающее рецепторы, но не насыщающее. Вторым — то, что ударит в нос сильнее всего. Третьим — основное. И последним… — я повернулся к Лодкину и наклонился к нему, — …мы подадим блюдо, чей запах достигнет гостей раньше, чем мы успеем донести горячие порции. Мы заставим их ждать нас. Ждать и голодать.

Лодкин хмыкнул. На этот раз в этом звуке было уважение.

— Рискованно. Если Пасека подаст что-то более ароматное… — Лодкин повёл плечами и покосился на Зою.

— Пасека подаст классический банкет, — перебил я и наклонился над коленями Лодкина, понизив голос. — Тяжёлый. Жирный. Сладкий. После него людям нужен покой. Нам нужна буря. Мы войдём в этот покой и взбудоражим его.

Витька хлопнул себя по коленям.

— Меню я тоже добуду, — Витька прижал карандаш к обрывку и нетерпеливо постучал грифелем. — Загляну в их подсобку и выведаю точное меню «Зари», их основной акцент.

— Уже нет времени, — перебил я его, откладывая надписанный лист. — Работаем с тем, что есть. Главное, что ты принес: страх Пасеки. Тройной объём означает, что он боится сбоя. Он готовит запас на случай, если что-то пойдёт не так. Значит, он нервозен. Нервозность делает повара предсказуемым. Он постарается сделать всё идеально, по инструкции, боясь лишний раз свернуть не туда. Мы же будем играть на живую нитку.

Мои часы-45-секунд лежали на столе. Взял их, чтобы проверить тайминг разогрева духовки. Щёлкнул заводной ключ. Стрелки не двинулись. Щёлкнул ещё раз. Тишина. Механизм заклинил. Завод не помогал; что заело внутри, я не знал.

— Часы сдохли, — поднёс я корпус к уху и встряхнул его; внутри не отозвалось ни одним щелчком.

Паника напрашивалась. Без точного таймера невозможно рассчитать момент выхода запаха. Каждая секунда важна.

В дверь постучали. Тихо, неуверенно.

— Войдите, — вытирая руки о фартук, я толкнул дверь нараспашку.

На пороге стоял Матвей. Почтальон района, дедок с вечной сумкой через плечо и взглядом человека, знающего все сплетни города. Он нёс что-то небольшое, деревянное, с потёртыми лакированными боками.

— Запас времени принёс, — проговорил он, ставя предмет рядом с моими часами.

Он посмотрел на неподвижную стрелку. — Зато теперь время снова пойдёт, — хмыкнул он и похлопал принесённый корпус по боку, как старого знакомого.

Пригляделся к тому, что он принёс. Будильник. Старинные ходики в корпусе из тёмного дерева. Циферблат с римскими цифрами. Маятник покачивался лениво, размеренно. Тик-так. Тик-так.

— Бабушкины, — объяснил Матвей и бережно провёл ладонью по маятнику. — Ходили ровно сорок лет. Ни разу не опаздывали. Я подумал… может, пригодятся. Время — оно ведь не в железе, а в привычке.

Я принял ходики. Дерево осталось тёплым от ладоней старика. Вес тяжёлый, основательный. Звук ровный, успокаивающий.

— Спасибо, Матвей, — я прижал корпус к груди, ощущая сквозь дерево мерную дрожь хода.

— За что спасибо? — удивился дед, отступая на полшага к двери.

— За то, что время снова пошло, — я тронул маятник пальцем и слушал, как тот разбирает свой ритм.

Матвей хитро прищурился, поправил шапку и вышел, оставив за собой запах табака и пыли.

Поставил ходики на край стола. Их мерное тиканье слышалось даже сквозь стук посуды; по стрелкам снова можно было засекать время.

Началась работа. Настоящая, грязная, потная подготовка к бою.

Мы разбирали продукты. Ночные вклады теперь стояли по местам. Из рыбы — минтай, отобранный для горячего; у Витьки рядом лежала книга с источником каждой партии. Остались субпродукты, курица для «Партизанской котлеты», овощи и мука.

— Котлету снимаем со смотра, — объявил я, перекладывая рыбу на свободный край стола. — Курица пойдёт на районную раздачу. После банкета нужен не ещё один мясной круг, а рыба в тесте.

— Кулебяка? — Ефим Степанович потрогал край миски с тестом, разминая пальцами прилипший кусочек.

— С минтаем, — прошёлся я ладонью над миской с тестом, показывая, как лягут слои. — Закроем начинку слоями, чтобы сок остался внутри. Суп оставим: ночную партию доведём — добавим капусты и кореньев, дадим ей увариться. Рассол в ней уже стоит как надо.

Девушка зачеркнула одну строку, вписала другую. Парень сразу отодвинул курицу к нашему запасу: ничего из добытого не пропадало.

Старик разделывал рыбу. Ладони двигались медленно, но с невероятной точностью. Нож «Заря-1972» скользил между костями, не повреждая мясо. Он работал сосредоточенно, лицо каменное.

Сервировка и посуда достались девушке: она вытирала тарелки до блеска, проверяя, нет ли сколов. Движения у неё выходили плавные, экономные. Никакой лишней суеты.

Витька носился между плитой и холодильником, таская кастрюли. Он был мотором этой кухни, быстрым и неутомимым.

Я в уме прикидывал, как уложить готовку и проход к столу с горячим в один темп.

Первая проблема возникла через полчаса. Тайминг рассыпался.

— Соус отстаёт, — крикнул Лодкин со своего стула, не сбавляя темпа венчиком в правой руке. — Я не успеваю довести эмульсию к моменту выхода рыбы из печи!

— Поднос идёт слишком быстро! — Зоя перехватила его ниже и притормозила у двери кухни. — Я не успеваю поставить его ровно в тот момент, когда ты польёшь!

Мы пытались синхронизировать два процесса: приготовление сложного соуса (работа Лодкина) и доставку блюда (работа Зои). Пока Лодкин мешал соус, он отвлекался от плиты. Пока Зоя шла к выходу с горячим блюдом, она теряла время на дорогу. Разрыв составлял десять секунд. Десять секунд, которые убивали температуру блюда. Совместить пока не получалось.

Остановил всех.

— Стоп. Правило одного подноса. — Я сдвинул тарелки к самой кромке и расчистил линию, убрав лишние салфетки.

Они посмотрели на меня.

— Что это значит? — переспросил Витька и нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

— Соус льётся не на тарелку в зоне выдачи. Он льётся прямо при подаче, на одной короткой остановке перед выходом, — помедлил я, обозначив эту остановку, и подвёл Зою к кромке, показывая, где держать.

Объяснил новую схему. Ефим Степанович сидит за рабочим столом с кувшином тёплого соуса. Минеева подводит поднос вплотную к кромке; дальний край я придерживаю у выхода. На короткой остановке старик поливает пробную порцию. Она подхватывает готовое и сразу идёт в зал. Не льём на ходу, не тащим его вслед за ней: убираем лишнюю пересадку горячего.

Это требовало идеального взаимодействия двух тел. Ефим Степанович опирал локоть на столешницу: так мелкая дрожь не уводила носик кувшина. Минеева выверяла остановку у одной отметки. Мне оставалось освободить ей путь, не зацепившись перевязанным пальцем за ручку.

— Это опасно, — Ефим Степанович провёл здоровой рукой над пробной порцией, изображая струю. — Можно облить скатерть.

— Можно попасть в точку, — возразил я, ставя пустую тарелку на отмеченное место остановки. — Но только если мы станем одним целым. Ты несёшь. Ефим Степанович, ты поливаешь. Работаем в одном ритме. Сначала опора, потом соус, потом выход. Не наоборот.

Мы начали репетировать.

Сначала неудачно. Эмульсия капнула на стол. Старик выругался сквозь зубы. Зоя стояла к нам спиной, и мы не видели её лица; но плечи у неё дрогнули, и она чуть повела затылком.

— Ещё попытка. — Я поправил пробную порцию на тарелке и отступил.

Вторая. Блюдо выскользнуло из-под кувшина.

— Медленнее входите в зону, — подсказал я и придержал кромку. — Почувствуйте его вес вместе.

Третья. Четвёртая. Пятая.

На шестом подходе Зоя и Ефим Степанович нашли общий ритм. В нужной точке всё остановилось; старик наклонил кувшин. Тонкая ровная струйка легла на филе пробной порции, не расплескавшись. Выждав последнюю каплю, она двинулась дальше. Красиво. Как танец.

— Есть, — выдохнул я и отпустил посуду.

Мастер выдохнул. Зоя улыбнулась уголками губ.

Но тут возникла другая проблема. Моя ученица застыла.

Мы отрабатывали выход в «зал» — условно обозначенный конец подсобки. Она вышла с подносом, сделала два шага и остановилась. Тот оставался ровным, но дальше она не двигалась.

— Зоя? — позвал я, отступая на шаг от плиты, чтобы дать ей дорогу, и вытирая ладони о фартук.

Она обернулась, широко раскрыв глаза.

— Поднос я донесу, — прошептала она, не отрывая пальцев от краёв и глядя на меня поверх него. — Раньше я его только носила, и всё. А теперь надо объявить блюдо. Вслух. И они посмотрят на меня — Тетерин, Крайнов, все сразу. Профи. Будут слушать, как я это произношу.

Подошёл к ней.

— Посмотри на меня, — произнёс я тихо и шагнул в её поле зрения.

Она подняла глаза.

— Ночью ты удержала вес. Сейчас труднее заговорить, — я встал так, чтобы заслонить ей обзор, и кивнул на дальний конец нашего закутка. — Начни с названия. Три слова. Смотри на того, кому ставишь первую тарелку. Не на весь зал.

— А если он засмеётся? — она переступила с ноги на ногу, не выпуская посуду и продолжая смотреть мне в лицо.

— Пусть сначала попробует, — я кивнул. — Ты назовёшь то, что мы сделали. Ни извинений, ни «у нас только минтай». Повернись к плите с подносом, — я указал в сторону плиты, — и скажи мне, как гостю. Я уже здесь, а он будет там.

Девушка долго смотрела на меня. Потом кивнула, развернулась к нашей кухне, дошла до исходной позиции и вновь повернулась ко мне, не выпуская поднос. — Кулебяка с минтаем. Соус Лодкина, — произнесла она, глядя мне в глаза и держа посуду, как держала ночью.

— Вот теперь я хочу попробовать, — оживился Витька, поднимая ложку.

— Ты и так всё время хочешь, — ответила она, не оборачиваясь. Посуда не качнулась.

Плечи у неё опустились, дыхание выровнялось.

— Попробуем ещё раз, — повторила она, делая шаг к началу пути и поправляя хват на краях.

Она прошла весь путь до конца подсобки. Держала ровно, глядя перед собой. У стола остановилась и подняла голову, готовая объявить название; прежней торопливости в её движениях уже не было.

Когда мы закончили репетицию, часы на стене показывали без пяти двенадцать. До нашего выхода оставался час.

Усталость навалилась тяжело, свинцово. Мы не ели с утра. Адреналин держал, но тело требовало топлива.

— Перекур, — отодвинул я миску с тестом, освобождая место на середине. — Стол благодарности.

Этот ритуал мы установили ещё в ночь подготовки. Теперь особенно хотелось усадить всех за стол: досыта поесть, дать Лодкину передохнуть, а Зое — наконец поесть самой после всех проб. Без спешки.