Кощей бессмертен. Любовь - нет
- -
- 100%
- +
— С прошлого вторника.
Мира подняла взгляд.
— В документах стоит дата позавчера.
— Именно.
В кабинете стало совсем тихо. За окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и на секунду превратил серебряные руны на стенах в тонкие лезвия.
— Это уже не мошенничество, — сказала Мира.
— Нет.
— Кто знал, что эксперт умер?
— Узкий круг.
— Вы входили в этот круг?
— Я приказал проверить его смерть.
— Приказали?
— Мне привычнее этот глагол.
— В суде лучше заменить на «поручил».
Он чуть склонил голову.
— Вы уже говорите так, будто собираетесь представлять мои интересы.
— Я пока говорю так, будто не люблю плохо оформленные покушения.
— Это было не покушение.
— Пока нет. Сначала вас убивают юридически. Потом ослабляют защиту, открывают доступ к имуществу, артефактам и старым хранилищам. После этого ищут то, что действительно важно. Я права?
Кощей молчал. Но тишина изменилась. Она стала не пустой, а настороженной.
Мира закрыла папку.
— Значит, права.
— Ваша бабушка много рассказывала вам обо мне?
— Бабушка много рассказывала мне о необходимости мыть руки после общения с древними сущностями.
— Мудрая женщина.
— Она так и считает.
Он медленно обошёл кресло для посетителей, но садиться не стал.
— Марфа Сказова была хранительницей границы. Ваш род связан с договорами, которые старше большинства нынешних государств. Поэтому документы оказались у вас не случайно.
— Я это уже поняла.
— Тогда вы должны понимать и другое. Если вы возьмёте дело, вас попытаются использовать.
— Меня часто пытаются.
— Или убить.
— Реже, но тоже случалось.
Его взгляд наконец перестал быть отстранённым. В нём мелькнул интерес — холодный, внимательный, почти хищный. Мире это не понравилось. Ей вообще не нравилось, когда её оценивали как редкий артефакт или удобный инструмент. Но ещё меньше ей нравилось, что под этим взглядом не хотелось отступать. Хотелось поднять подбородок и доказать, что она не из тех, кого пугают легендами на ночь.
— Вы слишком спокойны для человека, которому угрожают, — сказал Кощей.
— А вы слишком живы для покойника.
— Принимается.
— Отлично. Тогда обсудим условия.
Он всё-таки сел. Чёрное пальто легло по подлокотникам кресла так аккуратно, будто ткань сама знала своё место. Мира достала чистый лист.
— Мне нужен полный доступ к документам, архивам, свидетелям и вашим представителям. Никаких исчезнувших папок, старых тайн по расписанию и фраз «вам лучше этого не знать». Если вы хотите, чтобы я выиграла дело, вы не мешаете мне работать.
— Вы привыкли отдавать распоряжения клиентам?
— Только тем, кто хочет остаться живым. В вашем случае формулировка особенно удачная.
— А если часть информации опасна?
— Значит, вы сообщаете, почему она опасна, а не изображаете мрачную статую с банковским счётом.
Кощей медленно провёл пальцем по краю чашки. Кофе внутри на мгновение потемнел, будто в него упала тень.
— Вы дерзки.
— Вы наблюдательны.
— Это может стоить вам жизни.
— Невежливость клиента тоже может стоить ему адвоката.
На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Едва заметно, но достаточно, чтобы холодное лицо стало опасно привлекательным. Мира мысленно поставила этому обстоятельству жирный минус. С красивыми клиентами работать было неудобно, с опасными — сложно, с красивыми и опасными — раздражающе непрактично.
— Какие ещё условия? — спросил он.
— Предоплата.
— Сумма?
Мира назвала сумму, увеличив обычный гонорар втрое. Не потому, что жадничала. Потому что за риск надо платить, а бессмертные, по слухам, любили проверять чужие границы.
Кощей даже не моргнул.
— Удвойте.
— Зачем?
— Чтобы вы не решили, что я торгуюсь.
— У меня принцип: если клиент сам увеличивает гонорар, я проверяю, кого он уже закопал.
— Сегодня никого.
— Уточнение тревожное.
— Но честное.
Она записала сумму, хотя уже понимала, что деньги в этом деле будут наименее важной частью. Гораздо важнее окажутся документы, клятвы, старые связи семьи и тот факт, что где-то за пределами её кабинета кто-то очень грамотный начал переписывать реальность через бумагу.
Телефон на столе снова завибрировал. На этот раз сообщение пришло от Милы: «Дима говорит, что камеры в коридоре показывают пустоту. Но он клянётся, что ваш гость есть. Фикус умер. Это оплачивается отдельно?»
Мира выключила экран.
— Ваше присутствие плохо влияет на растения.
— Только на слабые.
— Моему фикусу было семь лет.
— Тем более.
Она хотела ответить, но в этот момент папка на столе раскрылась сама. Страницы зашелестели, одна из них поднялась в воздух, будто её подцепили невидимые пальцы, и повисла между Мирой и Кощеем. Чернила на бумаге потекли. Строки заявления смазались, складываясь в новые слова.
«Факт смерти установлен».
Мира резко поднялась. Кощей тоже встал, но без суеты. Его рука легла на перстень. Воздух в кабинете стал почти ледяным.
На листе появилась следующая строка.
«Наследование открыто».
— Это не было в документах, — сказала Мира.
— Нет.
Бумага треснула по центру. Из разрыва вытянулась тонкая чёрная нить, похожая на волос, смоченный чернилами. Она потянулась к Кощею, но на полпути изменила направление и метнулась к Мире.
Мира успела сказать только одно слово:
— Стой.
Сила дара ударила в нить, как печать по горячему воску. Чёрный волос застыл в нескольких сантиметрах от её лица, дрожа от ярости. Внутри него что-то шептало — сухо, быстро, чужими голосами. Обещания, угрозы, старые формулы, обрывки имён.
Кощей шагнул ближе и двумя пальцами перехватил нить. На его коже вспыхнули тёмные знаки. Комната на секунду провалилась в сумрак, а потом нить рассыпалась пеплом.
Пепел упал на стол и сложился в маленький знак: перо, перечёркнутое иглой.
Мира смотрела на него, чувствуя, как сердце бьётся быстро, зло, живо. Страх где-то был, конечно. Но поверх страха поднималось другое чувство — профессиональная ярость. В её кабинете, на её столе, через её документы кто-то попытался протянуть проклятие. Это было не просто опасно. Это было невежливо.
— Теперь, — произнесла она, — я точно беру это дело.
Кощей повернулся к ней. Они стояли слишком близко. От него пахло холодом, дорогой кожей и чем-то древним, как зимняя земля под корнями. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом вернулся к глазам. Очень быстро, почти незаметно. Но Мира заметила.
— Вы могли погибнуть, — сказал он.
— А вы могли постучать, но мы оба сегодня пережили разочарование.
Он смотрел на неё так, будто пытался решить, раздражает она его или забавляет. Возможно, и то и другое. Мира, в свою очередь, пыталась не думать, что рядом с ним воздух казался натянутым, как струна, и каждое слово звучало чуть острее.
— Госпожа Сказова, — сказал Кощей медленно, — вы понимаете, во что вмешиваетесь?
— Пока нет. Но уже начинаю получать удовольствие.
— Это опасная привычка.
— У меня их много.
Из приёмной осторожно постучали. После всего, что случилось, этот нормальный человеческий звук показался почти трогательным.
— Мира Павловна? — позвала Мила. — Там ваша бабушка на линии. Говорит, если вы уже согласились, пусть Кощей не строит из себя трагедию и везёт вас домой ужинать. Дословно передать?
Кощей замер.
Мира медленно закрыла глаза на секунду, потом открыла и улыбнулась.
— Передай бабушке, что я работаю.
— Она сказала, вы так ответите. И сказала, что работа работой, а пирог стынет.
Впервые за весь вечер выражение лица Кощея стало почти человеческим. Не мягким, нет. Скорее осторожно недовольным.
— Марфа всё ещё печёт пироги?
— А вы всё ещё делаете вид, что вас это не пугает?
Он взял перчатки со стола.
— Меня мало что пугает.
— Значит, вы давно не ужинали у Сказовых.
Мира закрыла папку, прижала сверху ладонь и почувствовала, как внутри документов ворочается чужая магия, злая и нетерпеливая. Дело было принято. Клиент был жив. Покойник пришёл лично. А где-то за этой нелепой, опасной и совершенно не запланированной встречей уже начиналась история, которая явно не собиралась спрашивать разрешения.
Она подняла взгляд на Кощея.
— Итак, Бессмертный. У вас есть машина, портал или гроб с доставкой?
Он надел перчатки.
— Машина.
— Жаль. Третий вариант был бы атмосфернее.
— Я учту на будущее.
— Не надо. У нас и так вечер насыщенный.
Кощей открыл дверь и пропустил её вперёд. Жест вышел старомодным и безупречно вежливым, но Мира не обольщалась. Волк тоже может придержать калитку, если ему интересно, куда побежит добыча.
Только добычей она быть не собиралась.
В приёмной Мила стояла рядом с мёртвым фикусом и держала в руках пряник. На прянике кривыми изюминками проступила надпись: «Я же говорила».
Мира вздохнула.
— Бабушка становится невыносимой.
Кощей бросил на пряник короткий взгляд.
— Насколько я помню, она всегда такой была.
— Отлично, — сказала Мира. — Значит, за ужином вам будет о чём поговорить.
И пока они выходили из офиса, серебряные руны на двери вспыхнули снова, а в отражении стеклянной перегородки на мгновение появился тот самый чёрный кот с синими глазами. Он сидел по ту сторону зеркала, наблюдал за ними и улыбался так широко, как не должен улыбаться ни один приличный кот.
Потом отражение дрогнуло, и на стекле осталась только тонкая надпись, выведенная невидимым когтем:
«Сказка началась».
Глава 2. Наследство бессмертного
Машина у Кощея оказалась не гробом, не каретой из человеческих костей и даже не чем-нибудь демонстративно старинным, чего Мира подсознательно ожидала после всех семейных рассказов о древних бессмертных. У подъезда бизнес-центра их ждала чёрная машина представительского класса с затемнёнными стёклами, бесшумным двигателем и таким видом, будто она сама выбирала, кого считать достойным пассажиром.
У машины стоял водитель в тёмном пальто. Высокий, сухощавый, с седыми волосами, зачёсанными назад, он открыл заднюю дверь прежде, чем Кощей успел поднять руку. На Мире его взгляд задержался ровно на секунду, но этой секунды хватило, чтобы она почувствовала себя не клиенткой, не адвокатом и даже не человеком, а пунктом в длинной внутренней ведомости: «Сказова, старшая, опасна, язвительна, может испортить вечер».
— Госпожа Сказова, — произнёс водитель, слегка склонив голову.
— Мы знакомы? — спросила Мира.
— Нет.
— А звучит так, будто вы уже успели составить обо мне не самое приятное мнение.
— Я работаю у Константина Вадимовича достаточно долго, чтобы заранее сочувствовать людям, которых он считает полезными.
Кощей остановился рядом с машиной и посмотрел на водителя без видимого раздражения, но воздух вокруг него стал холоднее.
— Северин, вы сегодня слишком разговорчивы.
— Старость, Константин Вадимович. Удержаться всё труднее.
Мира подняла бровь.
— Константин Вадимович?
— В современном мире, госпожа Сказова, даже бессмертным приходится указывать отчество в документах.
— А я уже начала переживать, что в паспорте у вас стоит «Кощей Кощеевич».
Северин кашлянул в кулак, подозрительно похожий на попытку скрыть смешок. Кощей сел в машину первым, но сделал это с таким выражением лица, будто весь мир был обязан извиниться за наличие паспортов, отчества и Миры Сказовой в одном вечере.
Мира устроилась рядом, поставила сумку на колени и сразу почувствовала, как кожаное сиденье под ней едва заметно шевельнулось. Не физически, конечно. Магически. Машина узнавала её, проверяла, запоминала. У вещей Кощея, похоже, были не только страховки, но и характер.
— Ваш автомобиль меня сканирует? — спросила она.
— Оценивает угрозу.
— И что решил?
Кощей повернул к ней голову. В свете уличных фонарей его лицо казалось выточенным из тени и холодного золота, а глаза не отражали свет, а будто собирали его внутрь.
— Пока сомневается.
— Умная машина.
— Не льстите ей. Она и без того высокомерна.
Машина тронулась так плавно, будто дорога сама подвинулась под колёса. За окнами проплыла вечерняя Москва: стеклянные башни, усталые окна офисов, длинные ленты фар, люди у переходов, курьеры с коробками, девушки в светлых пальто, пожилой мужчина с пакетом из супермаркета. Обычный город жил своей обычной жизнью и, конечно, не подозревал, что в одной из машин едет Кощей Бессмертный, официально почти покойный, и адвокат, которая по ошибке или по семейной традиции уже успела взять его дело.
Мира достала из сумки папку. Печать на обложке после нападения в офисе больше не светилась, но от неё тянуло неприятным металлическим запахом, словно рядом раздавили старую монету. Она положила ладонь сверху и прислушалась. Магия в документах была живой, но не самостоятельной. Её кто-то пустил по листам, как яд по венам.
— Вы говорили, что не получали уведомления до сегодняшнего дня, — сказала она, открывая первую страницу.
— Я сказал, что уведомление пришло сегодня.
— Это не одно и то же.
— Для большинства людей — одно.
— Я не большинство людей. Я ваш адвокат. Привыкайте к неприятному.
Он посмотрел на неё почти с интересом.
— Вы быстро входите в роль.
— У меня клиент пришёл с попыткой юридического убийства, а потом мой офис едва не превратился в кладбище для мебели. Приходится ускоряться.
Она перелистнула копии: заявление, выписка из реестра древних лиц, заключение архивной комиссии, нотариальное удостоверение, магическая экспертиза подписи, протокол опроса свидетеля. На первый взгляд всё выглядело безупречно, даже слишком. Документы были оформлены так аккуратно, как оформляют не правду, а ловушку.
— Здесь указано, что заявление подал некий Фаддей Никитич Обручев, — сказала Мира. — Вы его знаете?
— Да.
— Родственник?
— Хуже.
— Бывший друг?
— Ещё хуже.
— Кредитор?
— Дальний потомок человека, который однажды проиграл мне в карты мельницу, невесту и право на семейный герб.
Мира подняла глаза от бумаги.
— Вы приняли в выигрыш невесту?
— Мне было девятьсот лет, и я уже тогда понимал, что некоторые ставки лучше сразу вернуть. Девушку я отправил домой с приданым, мельницу продал, герб оставил себе в назидательных целях. Обручевы с тех пор считают меня источником своих исторических бед.
— То есть у них есть мотив.
— У половины магического мира есть мотив.
— Прекрасно. Начнём с половины, потом перейдём ко второй.
Кощей чуть заметно усмехнулся, но улыбка исчезла прежде, чем стала настоящей.
— Обручев слаб. Жаден, мелок, любит громкие слова и чужие деньги, но сам такую схему не выстроил бы.
— Значит, его могли использовать как заявителя.
— Очевидно.
— Для вас, может, очевидно. Для суда очевидным будет то, что лежит в деле. А в деле лежит красивый набор документов, по которому вы выглядите не очень живым.
— Я нахожусь рядом с вами.
— В магических делах личное присутствие покойника иногда только усложняет процесс.
Северин снова кашлянул. Кощей бросил взгляд на зеркало заднего вида, но водитель смотрел на дорогу с безукоризненной невинностью.
Мира продолжила читать. В графе «основания для признания факта смерти» было перечислено исчезновение субъекта из публичного магического оборота, отсутствие подтверждённых сделок, прекращение личного участия в советах и невозможность установить местонахождение смертной печати.
Последний пункт она перечитала дважды.
— Смертная печать? — спросила она.
Кощей не ответил сразу. Москва за окном сменилась старой улицей, где фонари светили теплее, а дома стояли ниже и темнее, словно не совсем принадлежали настоящему времени.
— Юридический термин, — наконец сказал он.
— Я юрист. Не надо обижать профессию.
— Термин из старого права.
— А я адвокат по старому праву. Не надо обижать меня.
Он отвернулся к окну, и впервые за вечер Мира увидела не раздражение, не иронию и не холодную вежливость, а закрытую дверь. Настоящую, древнюю, тяжёлую. Такую не выбивают плечом. К такой подбирают ключ или ждут, пока хозяин сам решит открыть.
— Смертная печать, — сказал Кощей ровно, — это след, который оставляет на мире смерть бессмертного существа. Если печать не обнаружена, смерть считается недоказанной. Если обнаружена — открывается наследственный доступ.
— Наследственный доступ к чему?
— К имуществу, артефактам, долгам, правам, клятвам и некоторым личным хранилищам.
— Некоторым?
— Госпожа Сказова, даже у покойников бывают личные границы.
— Вы пока не покойник. Не злоупотребляйте преимуществом.
Он снова повернулся к ней, и напряжение отступило ровно настолько, чтобы разговор мог продолжаться.
— Если суд признает меня мёртвым, часть моих защит ослабнет. Не все. Не сразу. Но достаточно, чтобы открыть то, что должно оставаться закрытым.
— Хранилища?
— В том числе.
— И там лежит то, за чем охотятся?
— Возможно.
Мира захлопнула папку.
— Мне не подходит «возможно».
— А мне не подходит раскрывать вам всю карту своих слабых мест через двадцать минут после знакомства.
— Через сорок пять. И за эти сорок пять минут вы уже втянули меня в нападение, семейный ужин и дело, которое может закончиться магическим переделом собственности. Минимальная честность будет хорошим вкладом в наши рабочие отношения.
— Наши рабочие отношения ещё не утверждены договором.
— Я взяла дело.
— Вы сказали это в состоянии стресса.
— Я в состоянии стресса спорю быстрее и думаю лучше.
— Тогда мне стоит чаще подвергать вас опасности.
— Попробуйте, и я внесу в договор пункт о штрафах за каждую попытку.
Северин остановил машину у высокого кованого забора. За ним стоял дом Сказовых — старый, тёмный, с широким крыльцом, окнами разного размера и крышей, которая при дневном свете выглядела почти нормальной, а ночью напоминала нахохлившуюся птицу. В одном окне горел свет, в другом шевелилась занавеска, хотя ветра не было. Над воротами висел почтовый ящик, на котором мелом была выведена надпись: «Рекламу не бросать. Проклятия — только по предварительной записи».
Кощей вышел из машины и остановился перед воротами. Дом заметил его мгновенно. Стёкла потемнели, дверной молоток на крыльце приподнял голову, похожую на львиную, а где-то внутри протяжно скрипнула лестница. Не от старости. От возмущения.
— Он вас помнит, — сказала Мира.
— Это взаимно.
— Плохие воспоминания?
— Громкие.
Калитка открылась сама, но не гостеприимно, а так, будто ей велели пустить неприятного родственника. Кощей прошёл следом за Мирой, и каменная дорожка под его ногами покрылась тонким инеем. Дом тут же недовольно стряхнул с водосточной трубы сосульку, хотя на дворе стоял сентябрь.
— Не начинай, — сказала Мира дому.
Ставни на втором этаже хлопнули.
— Я понимаю, что у тебя принципы. У меня тоже. Но мы работаем.
В ответ где-то под крышей ухнуло, а на крыльцо из щели под дверью выкатился клубок серой шерсти. Клубок расправился, явил миру лохматую морду, маленькие рога и выражение крайней занятости. Это был домашний бес по имени Прошка, который официально считался «остаточным бытовым духом», а фактически отвечал за то, чтобы никто в доме не чувствовал себя слишком важным.
— О, — сказал Прошка, оглядев Кощея сверху вниз. — Мертвец пришёл. А мы суп уже посолили.
— Прошка, — предупредила Мира.
— Что? Я по делу. Если гость покойный, ему можно не наливать.
Кощей посмотрел на беса.
— Ты всё ещё здесь?
— А ты всё ещё нет? — Прошка ткнул когтем в папку под мышкой Миры. — По документам, между прочим, уже почти всё. Я проверял.
— Где ты проверял? — нахмурилась Мира.
— В почтовом ящике. Он умнее некоторых.
Дверь распахнулась до того, как Мира успела ответить. На пороге стояла Марфа Сказова — невысокая, прямая, в тёмно-синем платье и вязаной шали. Белые волосы были собраны на затылке, глаза светились так ласково, что любой здравомыслящий человек сразу понимал: лучше не спорить.
— Ну вот, — сказала она, оглядев Кощея. — Живой. А я уже думала, пирог зря поставила.
— Марфа, — произнёс Кощей.
— Не делай такое лицо, Константин. Ты им пугал князей, царей и двух министров, но у меня с тех пор зрение только улучшилось.
Мира посмотрела на бабушку, потом на Кощея.
— Двух министров?
— Трёх, — поправил Кощей.
— Третий сам испугался, — отрезала Марфа. — Не присваивай чужие заслуги. Проходите, пока Дом не решил, что имеет право на собственное мнение.
Дом обиженно скрипнул.
— У него оно всегда есть, — сказала Мира, снимая пальто в прихожей.
Прихожая встретила их запахом пирога, старого дерева, травяного чая и едва уловимой грозы. На стене висели фотографии семьи, несколько обычных пейзажей и один портрет прадеда, который то открывал, то закрывал один глаз, выбирая момент, чтобы вмешаться в разговор. Под потолком плавал светильник, похожий на стеклянную луковицу, внутри которой лениво двигалось золотое пламя.
Кощей вошёл следом. Дом тут же сделал вид, что половица под его ногой совершенно случайно поднялась на два сантиметра. Кощей даже не споткнулся. Он только опустил взгляд.
— Мелочно.
Половица вздохнула и вернулась на место.
Из кухни донеслись голоса. Судя по звону посуды и короткому мужскому «я просто спросил», семья уже собралась и успела начать спор без неё.
— Мира! — крикнул отец. — Ты Кощея привезла?
— Нет, пап, я его по дороге нашла и пожалела.
— Зря, — отозвался дед из столовой. — Кощеев жалеть нельзя. Они потом проценты начисляют.
Кощей снял перчатки, аккуратно сложил их в карман и посмотрел на Миру.
— Я могу подождать в машине.
— Поздно. Вас уже учуяли.
— Кто?
Из-за угла вылетела Варя, младшая сестра Миры, в домашнем свитере, с ложкой в руке и сияющим лицом человека, который не собирается упускать редкое развлечение.
— Все! — объявила она. — Мира привезла Кощея! Живого! Никита, ты проиграл, он не лысый!
— Я не говорил, что он лысый, — послышалось из столовой. — Я говорил, что древние бессмертные должны выглядеть более исторически.
— Он выглядит дорого, — сообщила Варя, без стеснения рассматривая гостя. — Исторически дорого.
— Варвара Павловна, — строго сказала Марфа. — Не смотри на гостя так, будто выбираешь, в какую рамку его повесить.
— Я не выбираю рамку. Я изучаю легенду.
— Легенды кусаются, — сказала Мира.
— Некоторые предпочитают судебные претензии, — добавил Кощей.
Варя восторженно посмотрела на сестру.
— Он разговаривает как налоговая с дипломом по тёмной магии. Мне нравится.
— Не привязывайся, — сказала Мира. — Он временно.
— Все так говорят, — заметила бабушка, разворачиваясь к столовой. — А потом приносят в дом семейные проклятия, брачные договоры и чужие родовые печати.
— Бабушка.
— Что бабушка? Я жизненный опыт озвучиваю.
Столовая Сказовых была большой и тёплой, хотя окна выходили в тёмный сад. За длинным столом сидели почти все: дед Семён, широкоплечий, седой, с лицом бывшего богатыря, которому пенсия не мешала держать в доме тренировочные мечи; отец Павел, архитектор с усталым добрым взглядом и привычкой чинить магические поломки обычной отвёрткой; мама Ирина, спокойная, аккуратная, с тем выражением, перед которым сдавались даже колдуны. Никита развалился на стуле у окна, явно вернулся после смены в службе Междумирья и не успел сменить тёмную форму. Алена листала телефон, но взгляд у неё был такой внимательный, что Мира не сомневалась: сестра уже записывает каждое слово для последующего семейного анализа.